У произведений А. Синявского — точнее, его alter ego Абрама Терца — странная судьба. Легкие, ироничные, лишенные проповеднического пафоса, рассчитанные на диалог и сотворчество, они были восприняты большинством читателей и критиков очень односторонне, с мрачной, даже суровой серьезностью, а иногда и с нескрываемым негодованием. Синявскому (и Терцу) пришлось выслушать немало патетиче-ских наставлений и пламенных выступлений в защиту низверг-нутых кумиров или оспоренных догматов. Впрочем, одну из своих главных задач терцевские произведения все же выполнили — они спровоцировали полемику, дискуссию. Но привела она, к сожалению, не к осознанию многоплановости, даже амбивалентности истории и культуры, не к толерантному приятию самых разных точек зрения, а к нарастанию раздраженности и напряжения, к обострению идейного и идеологического противостояния лагерей литературной обществен-
ности.

“Фантастическое литературоведение”
в оценках критики

В наибольшей степени все вышесказанное относится к судьбе произведений, жанр которых сам Синявский определил как “фантастическое литературоведение”: эссе “Прогулки с Пушкиным” и “В тени Гоголя”. На первый взгляд может показаться, что суть ожесточенной полемики, спровоцированной этими необычными исследованиями творчества классиков, сводилась к выяснению того, любит или ненавидит Терц Пушкина и Гоголя, стремится лукавый автор превознести или опорочить героев своих эссе. “Полемика в русской культуре всегда сводится к спорам о том, кто любит Россию, кто является русским, кто заслуживает ненависти русского народа”1 , — к такому выводу (не совсем справедливому, но очень показательному) пришла американская исследовательница Стэфани Сэндлер, проанализировав ряд статей, посвященных “Прогулкам с Пушкиным”. Дискуссия о терцевских “Прогулках” и, в меньшей степени, о книге “В тени Гоголя” действительно была эмоциональной; порой велась с переходом на личности. Но напоминающим гадание на ромашке вопрошанием “любит — не любит” она все же не исчерпывалась. Выяснение отношения Синявского к Пушкину и Гоголю (а также к России, русскому народу, русской культуре и т.д.) — лишь вершина айсберга. Внутреннюю динамику полемики определяли другие вопросы. Главный из них: написаны ли терцевские эссе о Пушкине и Гоголе или не имеют никакого отношения к жизни и творчеству великих писателей? Иначе говоря: можно ли со спокойной совестью отмахнуться от “фантастического литературоведения”, как от злобного пасквиля, неудачной шутки, витиевато изложенной чепухи, или оно заслуживает более детального рассмотрения? Об этом литературоведы и критики спорят до сих пор. На призыв Сергея Бочарова “спокойно принять “Прогулки с Пушкиным” в пушкиноведение”2  или, допустим, на мнение Юрия Манна, что книгу “В тени Гоголя” можно и нужно рассматривать как тонкое и глубокое исследование творчества писателя3 , многие участники полемики о терцевских эссе просто не обратили внимания.

Как в середине 70-х годов в эмиграции, так и в начале 90-х в России большей популярностью пользовалась другая точка зрения: “…Она (книга “Прогулки с Пушкиным”. — Т.Р.) в принципе написана вне круга представлений о пушкиноведении, о пушкинской литературе. Вне вообще представления — еретического ли, ортодоксального ли, академического ли — о Пушкине”4 . Под этим утверждением Сергея Куняева могли бы подписаться Роман Гуль, Владимир Рудинский, Александр Казинцев, Евгений Голлербах и многие другие. По мнению Р. Гуля, высказанному в статье “Прогулки хама с Пушкиным”, “в смысле “что?” Терц не сказал ровно ничего нового и оригинального”5 . К тому, что было сказано о Пушкине Владиславом Ходасевичем, Валерием Брюсовым, Мариной Цветаевой, в принципе трудно что-либо добавить. А уж “советский хамо-хулиган” Абрам Терц на это точно не способен. Впрочем, анализ творчества Пушкина и не входил в задачи автора “Прогулок”. Гуль убежден, что “у большинства людей бытие определяет сознание”. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что, проведя в лагерях несколько лет, Синявский “восхитился тонкостью понимания искусства товарищем Ждановым”6  и принялся выполнять задачу, поставленную властью еще в 20-х годах: скидывать Пушкина (а также Гоголя, Лермонтова, Толстого — в общем, всю русскую литературу ХIХ века) с корабля современности. Но сто с лишним страниц “концентрированной злобы, клеветы, набора грубых, непри-стойных выходок”7  (таких определений “Прогулки с Пушкиным” удостоились от другого эмигрантского критика — Владимира Рудинского) были написаны не только для того, чтобы угодить властям предержащим. Крамольное сочинение создано “в расчете на скандальный успех”8 . “Держась за Пушкина, и Терц не хочет оказаться забытым”9 .

“Прогулки с Пушкиным” — “книга чистой критики”, критики в смысле “раздраконивания”, ниспровержения (Е. Сергеев); идеологическая провокация, “запузыренная ересь”; “руман”, рассказанный на нарах (С. Куняев); пасквиль на гения, написанный завистливой бездарностью. В общем, все что угодно, только не исследование (или хотя бы — попытка исследования) творчества поэта. “О чем бы ни писал Синявский, он самовыражается. Он пишет и о Пушкине, и о Гоголе, и о Розанове, и о Ремизове — на самом деле все эти писатели не так уж важны ему, потому что в них, как в зеркалах, он рассматривает себя”10 . Вот и “Прогулки” — “книга не о Пушкине, но о заключенном, мысленно вызывающем его к себе”11 .

Мнение, что терцевские эссе написаны не о классиках русской литературы XIX века, разделяли, кстати, не только противники “фантастического литературоведения”. Например, высоко оценившие “Прогулки с Пушкиным” и “В тени Гоголя” Петр Вайль и Александр Генис сочли, что “Синявский оперирует заветными именами с произволом, доступным только их творцу. Его герои вторичны, потому что известны всем. И все же это герои подлинно художественной литературы, так как целиком измышлены их автором. Он создал себе своего Гоголя и своего Пушкина”12 . А Григорий Померанц предположил, что “фантастическое литературоведение” имеет дело лишь с советской тенью великих писателей: в СССР “Пушкин и Гоголь стали членами Политбюро. Соцреализм использует Гоголя и Пушкина, как политическая идеология — Марк-са и Энгельса”. Синявский прекрасно осознавал это, и “ему доставляло удовольствие плевать в юридически незащищенную часть официального фасада. Потому что клевета на неформального члена Политбюро тов. Пушкина грозила только моральным осуждением”13 .

Все эти рассуждения в целях и задачах терцевских эссе, несмотря на многочисленные различия, едины в главном. В отрицании научной, исследовательской ценности “фантастического литературоведения”, логически вытекающем из убеждения, что “Прогулки с Пушкиным” написаны вовсе не о Пушкине, а “В тени Гоголя” — не о Гоголе.

К счастью, эта точка зрения на “фантастическое литературоведение” не является общепринятой. Многие представители литературной общественности сошлись во мнении, что терцевские эссе действительно содержат анализ творчества классиков русской литературы, но анализ странный, произведенный не по правилам, не очень убедительный. В общем, неполноценный. Сторонники данной концепции признают, что в “Прогулках с Пушкиным” и “В тени Гоголя” есть “интересные мысли”, “черты истины”, “глубина, перспективность и поэтичность многих наблюдений и формул”. Внимание Сергея Жабы привлекли “соображения о роли судьбы”, “о значении переживания прошлого, о воспоминании” в творчестве Пушкина, “мысли об отношении поэта к своему прадеду, негру”14 . Валентин Непомнящий не смог “равнодушно пройти” мимо рассуждений о “провиденциальности” пушкинских созвучий и рифм, о Пушкине как “золотом сечении” русской литературы, о его художественном мире как “пропорциональной, периодичной, ритмичной композиции”15 . “Много талант-ливого” нашел в “Прогулках с Пушкиным” Александр Солженицын. Что касается книги “В тени Гоголя”, то, например, эмигрантский критик Роман Плетнев, несмотря на явную антипатию к автору эссе, признал “верными” его замечания “о числе “два” в “Ревизоре””, “об оценке Гоголем архитектуры”, “о черновых записях ко второму тому “Мертвых душ””, “о страстном желании Гоголя превратить, просветить, переделать порок в добродетель”16 .

Но все же и Плетнев, и Солженицын, и Жаба, и многие другие писатели, литературоведы, критики сочли терцевские исследования творчества классиков в целом неудачными. Причины этой неудачи объясняли по-разному. Дмитрий Урнов убежден, что Синявский “не читал совершенно обязательных вещей”. К тому же автор “Прогулок” страдает “фактофобией” и непоследовательностью, не может “сделать мысль доказательной”17 . По мнению Сергея Небольсина, “и сам Синявский, и уровень, и среда, к которым он принадлежит, — это обычная, не до конца просвещенная среднесть, убежденная в своей высоте и потому охотно готовая к “подлому” снизойти”18 , но не способная подняться до понимания пушкинских шедевров. С Небольсиным согласен Дмитрий Шушарин: “Его (то есть Синявского. — Т.Р.) книга о Пушкине представляет собой разночинское толкование феномена отчуждения в авторской культуре. Для разночинца человек есть совокупность общественных отношений либо культурных связей или же он тождественен произведенному им. Поскольку Пушкин для разночинца неуловим и необъясним, остается лишь объявить его пустышкой, никем и ничем”19 .

Впрочем, вполне возможно, что причина неудачи кроется не в недостатке образования и ума, а в развязности, легкомыслии, недобросовестности исследователя. Или, допустим, в том, что Синявский не выдержал “манеру изложения”20 , не был последователен в реализации своего замысла: посмотреть на Пушкина “глазами блатаря”. Некоторые рецензенты сочли главной ошибкой Синявского несовпадение его восприятия творчества Пушкина и Гоголя со своим. Михаил Пьяных озадачен тем, что автор “Прогулок” рассматривает “Медного всадника” “не с национально-исторической”, а с чисто эстетической точки зрения. Роман Плетнев возмущен, так как Синявский не приходит в восторг от “Выбранных мест из переписки с друзьями” и не задумывается, “почему такие крупные умы, как Н. Лосский, Л. Толстой, нашли в этой книге много ценного”21 . А Александр Исаевич Солженицын обвиняет исследователя в сокрытии фактов, в намеренном умалчивании о том, что Пушкин оспаривал взгляды Радищева и Чаадаева, еще 150 лет назад увидел в США “демократию в ее отвратительном цинизме”, в 18 лет “разветвленно описывал отроги неверия” и т.д. Констатировав неспособность Синявского-Терца охватить Пушкина и Гоголя полностью или даже проникнуть в “сердцевину” их творчества, упомянутые авторы пытаются “исправить” ситуацию. Они указывают исследователю на его заблуждения и стараются развеять их при помощи пламенных панегириков Гоголю-христианину или, например, Пушкину-государственнику.

Значительно более важную роль в полемике о “фантастическом литературоведении” сыграли статьи, авторы которых без всяких оговорок признали право Синявского акцентировать внимание на близких, интересных ему аспектах жизни и творчества классиков; право исследователя двигаться к истине своими — пусть необычными, неожиданными — путями. Юрий Манн, Ирина Роднянская, Леонид Баткин, Сергей Бочаров, Игорь Волгин высоко оценили не только художественную, эстетическую, но и собственно научную составляющую “Прогулок с Пушкиным” и “В тени Гоголя”. А также (и это особенно важно) указали на тесную связь терцевских эссе с литературной традицией.

Наталья Рубинштейн обнаружила в “Прогулках с Пушкиным” “с десяток крупных филологических открытий” и множество “тончайших читательских наблюдений”22 . Сергей Бочаров отметил, что “тему случая, вариативности, гипотетичности бытия <…> едва ли не первый Синявский-Терц развернул как философскую тему Пушкина”23 . По мнению Вячеслава Воздвиженского, эссе Синявского не уступят основательным научным трудам “по уровню анализа и обобщений”24 . А Юрий Орлицкий доказал, что “Прогулки с Пушкиным” обладают качеством, характерным для критики и эссеистики таких чутких художников-интерпретаторов, как Белинский, Айхенвальд, Анненский, Волошин, — ритмической зависимостью от анализируемых произведений, то есть от пушкинских шедевров25 .

Защитники и ценители произведений в жанре “фантастического литературоведения” по-разному, но почти всегда очень интересно описывали их главные задачи. По мнению Сергея Бочарова, Синявский “стыкует Пушкина с собственным авторским мироощущением и открытым швом отмечает несовпадение”, чтобы показать “разрыв эпох”, “непостижимость пушкинской гармонии в трагическом ХХ веке”26 . Алла Марченко увидела в “Прогулках” соединение “под одной обложкой” трех Пушкиных: Пушкина толпы, Пушкина просвещенного большинства и Пушкина “пиитов”27 .

Ю. Манн предположил, что Синявский хотел дать максимально широкий, “карнавальный” взгляд на Пушкина, совмещающий серьезность и смех, высокое и травестийное28 . А Александр Жолковский счел основной задачей “В тени Гоголя” изучение “характерного гоголевского колебания между ролями Автора и Персонажа”29 .

Интересно отметить, что именно рецензенты, принявшие терцевские эссе “всерьез”, высказали убедительные, обоснованные возражения против некоторых аспектов анализа Синявским-Терцем творчества классиков. Впрочем, для творческой судьбы “Прогулок с Пушкиным” и “В тени Гоголя” одинаково важны и выступления в защиту концепции Синявского, и аргументированные возражения. И то и другое свидетельствует о начале диалога между академическим и “фантастическим” литературоведением, о восприятии терцевских эссе как этапа в истории литературы, а не просто как повода для скандала. А значит, может служить основанием для смягчения категоричного заявления Марии Розановой: “Синявский всегда легче находил общий язык с иностранной, чем с российской словесностью”30 . Смягчения, но не опровержения. “Фантастическое литературоведение” получило на Западе очень теплый прием. А вот реакция большинства соотечественников Синявского на произведения, которые “могут стать мостом между сокровищами русской культуры прошлых веков и современным читателем”31 , у западных славистов вы-звала недоумение. Можно, конечно, объяснить настороженное или даже враждебное отношение к терцевским эссе неприятием политической позиции антисоветчика и плюралиста Синявского. Но ни в эмиграции, ни в России начала 90-х годов не было идеологического контроля, во многом предопределившего восприятие советскими гражданами “фантастических повестей” Абрама Терца. Большинство писавших о “Прогулках” и “В тени Гоголя” были единомышленниками Синявского, “заочно полюбили его за отстаивание прав человека, за мужество на суде, за стойкость в лагере”32 . Для них камнем преткновения стали пресловутые “стилистические разногласия”.

Эссе Абрама Терца и каноны
академического литературоведения

Терца очень часто упрекали в стремлении вести “литературоведческие дискуссии” на “блатной музыке”, в “драчливости” тона. Нам подобные обвинения кажутся не совсем справедливыми. Терц действительно не употребляет специфических литературоведческих терминов. Его эссе изобилуют просторечными выражениями, жаргонными словечками, шутливыми эскападами. Но, как точно отметил Г. Андреев, соблюсти предписания Буало, касающиеся единства стиля, Терцу не удалось33 . “Прогулки с Пушкиным” и “В тени Гоголя” тяготеют к эклектике. В них “одесский блатняга” Абрашка Терц порой начинает говорить как “интеллектуал, эрудит”. Эмоционально заостренный пунктир сменяется распространенными предложениями, патетика уступает место иронии, лирические медитации чередуются с эпатажем.

Приверженцы академического литературоведения сочли, что подобная непоследовательность в серьезном исследовании так же недопустима, как и полное пренебрежение научной терминологией. А основная причина этой противоречивости (“соавторство” Синявского и Терца) вызвала у них недоумение. Зачем литературоведу надевать маску и придавать своему исследованию черты сказа? И разве можно принимать всерьез размышления люмпена Абрашки Терца о литературе? Впрочем, некоторые терцевские метафоры все же были восприняты всерьез. Реакцией на них стало нешуточное и неподдельное негодование. Американская исследовательница Стэфани Сэндлер объясняет это подчеркнутой образностью терцевского текста. Вообще-то метафоры встречаются в литературоведческих трудах не так уж редко. Метафорами являются и традиционная характеристика Пушкина — “солнце русской поэзии”, и шокирующая терцевская — “вурдалак”. Но одна из них уже “стерлась”, а вторая дразнит своей условностью и неоднозначностью и потому, по мнению Сэндлер, представляет угрозу для подчиненных строгой логике, формализованных языковых структур. Например, для языка литературоведения34 .

Не подчинена “строгой логике” и композиция терцевских эссе. Роману Гулю “Прогулки с Пушкиным” представляются “не столько законченной работой, сколько каким-то черновиком, и композиционно, и стилистически недоработанным”35 . С ним согласен А. Солженицын: “Странное <…> скажем, эссе, я назвал бы его “червогрыз”, наиболее точно к его ходам. У него нет смысловой конструкции, оно именно так и строится: начав со сладкого места, прогрызать и дальше лабиринт по сладкой мякоти, а где твердые косточки, что не идет в жвало — миновать. Ни там индуктивного, ни там дедуктивного метода критик нам не предлагает…”36  Однако большинству западных славистов те же “Прогулки” не показались хаотичными. Например, Джейн Грэйсон убеждена, что отказ Терца соблюдать принятые в академическом литературоведении нормы отнюдь не свидетельствует о его неспособности создать жесткую композиционную структуру. “Прогулки с Пушкиным” кажутся противоречивыми лишь с точки зрения формальной логики. Доверившись интуиции и воображению, Грэйсон пришла к выводу, что в легкомысленном сочинении нет ничего лишнего или случайного. Терц в “Прогулках” с удовольствием демонстрирует свое умение создавать повествование, части которого соединены сквозными образами (в качестве примера Грэйсон приводит образ статуи), накрепко сшиты нитями ассоциаций37 . Все темы эссе развиты до конца, и на его последних страницах повествователь любезно приводит читателя к месту отправления, к началу пути. Впрочем, наблюдения Джейн Грэйсон едва ли могут заставить критиков Синявского изменить свое мнение о “Прогулках” (во всяком случае, об их научной ценности). Лирический сюжет (переживания, вызываемые у автора пушкинским творчеством), метафоры и ассоциации — слишком шаткий фундамент для литературоведческого исследования.

В своих эссе Абрашка Терц непочтительно обошелся с еще одной “священной коровой” академического литературоведения — научными источниками. Конечно, нужно принять во внимание, что “Прогулки с Пушкиным” были написаны, а книга “В тени Гоголя” — начата в лагере, в условиях, не благоприятствующих научным изысканиям. И рецензенты терцевских эссе учитывали этот факт — каждый по-своему. Кто-то призывал быть снисходительным к автору, у которого не было возможности подвести под свое исследование солидную научную базу. Кто-то доказывал, что “Прогулки” не могли быть созданы в Дубровлаге. Следовательно, Синявский вводит читателя в заблуждение, чтобы оправдать собственные недобросовестность и дилетантизм. А между тем в эссе о Пушкине дерзкий сочинитель дает понять, что не нуждается в сочувствии и не станет кивать на обстоятельства. “Нам дела нет до улик — будь они правдой или выдумкой ученого педанта, — лежащих за пределами истины, как ее преподносит поэт, тем более — противоречащих версии, придерживаясь которой он сумел одарить нас целой вселенной”38 . В мир пушкинского и гоголевского творчества Терц входит наивным наблюдателем, неопытным читателем, впервые открывающим для себя гениальность “Невского проспекта” или “Медного всадника”, доверяющим первому впечатлению и не отличающимся щепетильностью в выборе источников информации. Этаким Простодушным, который порой делает интересные наблюдения, но, естественно, не застрахован от нелепых ошибок.

В “фантастическом литературоведении” Терц установил свои правила игры. И они позволяют ему утверждать, что Пушкин писал легко, игнорируя факт существования перечерканной рукописи “Евгения Онегина”39 . Позволяют, анализируя “Ревизора”, не сказать ни слова о связи пьесы с “Ябедой” Капниста40 . Забыв о бесчисленных свидетельствах современников Пушкина, увлечься пересказом баек старого лагерника о судьбе поэта. Что, разумеется, привело в шок приверженцев академического литературоведения. “Загадочный старый лагерник! Уж он-то должен был быть знаком с Пушкиным! Иначе какой же это источник для литературоведа? Возникает страшная догадка, что Синявский на своем пути встретил последнего живого декабриста, да сам того не понял!”41 

Даже когда Терц нарушает свое обещание говорить лишь об истине, как ее преподносит писатель, и цитирует письма Гоголя или воспоминания современников о Пушкине, он умудряется отклониться от нормы и нарушить все приличия. То дает цитате неожиданное истолкование, то “берет против Пушкина” сторону Булгарина или Писарева. Не признавая никаких авторитетов, Терц все же не игнорирует открытия великих предшественников. Он включает их в свой текст, при этом нередко забывая отослать читателей к первоисточнику.

Можно еще долго перечислять, чем “провинился” Синявский перед академическим литературоведением. Значительно труднее объяснить, зачем ему понадобилось создавать вопиюще неправильные “Прогулки с Пушкиным” и “В тени Гоголя”. До ареста Синявский зарекомендовал себя как талантливый литературовед и критик. Он, безусловно, знал, как нужно писать, мог создать “каноническое” литературоведческое исследование, но предпочел пойти наперекор традиции. Для чего? Вероятно, для достижения каких-то низменных целей, — решили оппоненты Синявского и обвинили его во всех смерт-ных грехах. Получилось, что несчастный сочинитель — и второй Дантес, и второй Герострат, и антисемит, и русофоб, и раб советской идеологии, и прихвостень западных спецслужб, и даже ницшеанец!

Интересно отметить, что этих лестных характеристик Синявский удостоился за написание “Прогулок с Пушкиным”. Книгу “В тени Гоголя” критики восприняли значительно спокойнее. Дело в том, что эссе о Гоголе обладает многими внеш-ними признаками серьезного литературоведческого исследования: большим объемом, делением на главы, обилием цитат — в том числе из писем Гоголя, воспоминаний его современников и т.д. В повествовании о творчестве классика прослеживается хронологический принцип (правда, хронология у Синявского обратная: его книга начинается с эпилога), в некоторых главах эссе доминирует научный стиль речи. В общем, терцевское начало выражено в произведении не так ярко, как в “Прогулках”, что и дало некоторым исследователям основание считать “В тени Гоголя” заслуживающим доверия научным трудом.

Другие критики оправдывали неканоничность, неправильность “Прогулок с Пушкиным” и “В тени Гоголя” (между которыми, как нам кажется, больше сходств, чем различий) тем, что они существуют по законам “писательского” литературоведения. Ведь, по словам Сергея Бочарова, “мы не спрашиваем научного объективизма с Розанова или Цветаевой, а ценим их яркое своеволие, подвигнувшее авторов на острые проникновения”42 . Однако такая трактовка терцевских произведений вызывает много вопросов. Где гарантия, что талантливый писатель окажется столь же талантливым интерпретатором чужих произведений? Как определить, кто имеет, а кто не имеет право на методологическую свободу? Что возразить Роману Гулю, по мнению которого всевозможные вольности Синявского неоправданны, так как он недостаточно умен, чуток, морален, так как он, в конце концов, не Розанов и не Цветаева?

Перед зарубежными славистами подобные вопросы не стояли. “Прогулки с Пушкиным” и “В тени Гоголя” они почти единодушно отнесли к области литературоведения (без всяких уточнений), о котором, правда, имели иное представление, чем российские исследователи. Прежде всего потому, что концепции специфичности гуманитарных наук, долгое время проникавшие в отечественную философскую литературу лишь в критической форме, были очень влиятельны и популярны на Западе.

“Фантастическое литературоведение”
в контексте полемики о специфике познания
в гуманитарных науках

Терцевские эссе “привели в замешательство тех чи-
тателей, которые четко разграничивают науку и искус-
ство”43 , — такое предположение выдвинул профессор Канзасского университета Вальтер Колоновский. Следовательно, в разговоре о “Прогулках с Пушкиным” и “В тени Гоголя” нельзя не коснуться вопроса о границах и характерных признаках литературоведения, о специфике познания в этой науке — и, шире, в гуманитарных науках в целом. В философии науки существуют две точки зрения на гуманитарные дисциплины. Сторонники первой (Р. Декарт, О. Конт, Дж.-С. Милль, Г. Спенсер, Б. Рассел) отрицают специфику познания в гуманитарной сфере. По мнению Дж. Бернала, состояние гуманитарных наук в ХХ веке напоминает положение естественных наук до Галилея и Ньютона44 . Они не способны дать надежное знание, соответствующее картезианским стандартам ясности и очевидности, сводятся к остроумной, но безрезультатной болтовне. Чтобы обеспечить прогресс гуманитарных дисциплин, нужно распространить на них методы более развитых естественных наук.

Против “оестествления” гуманитарной сферы выступали И. Гердер, Фр. Шлейермахер, В. Дильтей, Г. Риккерт, Э. Гуссерль и многие другие философы. Категоричным декларациям сторонников методологического единства науки они противопоставили утверждение, что гуманитарные науки, в отличие от естественных, стремятся выявить уникальность явлений, что интуитивное познание и субъективизм в них более естественны и приемлемы, чем понятийный анализ и рационализм.

В Советском Союзе хрупкое равновесие между описанными подходами к пониманию сущности гуманитарии было нарушено. Официальная идеология создавала все условия для господства первой точки зрения. Раз базис доминирует над надстройкой, а бытие определяет сознание, то в приоритете наук о природе над науками о духе не может быть никаких сомнений. Как и естественные, гуманитарные науки должны усматривать в частных фактах проявление универсальных законов и при помощи логических умозаключений двигаться к постижению абсолютной истины. В общем, идти единственно верным путем к единственно верной цели, которая находится в соответствии с линией партии… Традиция, впрочем, оказалась долговечнее идеологии. Вера в существование (в том числе и в гуманитарных науках) единственной непреложной истины, которую можно постичь, соблюдая ряд правил, сохранилась и даже окрепла после краха советской системы. Накал страстей во время обсуждения терцевских эссе был таким сильным именно потому, что рассуждения Синявского-Терца о Пушкине и Гоголе воспринимались как преступление против истины. Речь шла не о мнении (пусть шокирующем, но все же имеющем право на существование), а о грубой ошибке или даже подтасовке фактов!

Выводы Терца ложны — они и не могут быть иными, так как исследователь пришел к ним сомнительными путями. Он нарушил вырабатывавшиеся на протяжении десятилетий, освященные авторитетом предшественников правила проведения научного эксперимента; демонстративно и не без удовольствия порвал нить Ариадны, выводящую из лабиринта заблуждений к свету объективной истины. Исследователю положено быть беспристрастным, не выпячивать свое “я” и стараться не искажать образ изучаемого объекта. А Терц, напротив, субъективен и эмоционален. Пушкина и Гоголя он намеренно “терцизирует” — то есть делает акцент на близких и интересных ему фактах творческой биографии классиков и лишь мельком упоминает обо всем остальном, — таким образом из “Ревизора” исчезает социальная, а из “Медного всадника” — национально-историческая проблематика. Как было показано выше, в “фантастическом литературоведении” Терц отказывается от специфической терминологии, забывает обращаться к научным источникам и ссылаться на труды предшественников, а законам формальной логики предпочитает интуицию и воображение. К тому же исследователь не стесняется говорить не только о Пушкине или Гоголе, но и о себе, о среде, в которой проводится научный эксперимент. Терц не пытается создать даже видимость того, что на него не влияют пресловутые обстоятельства. В повествование о классиках русской литературы ХIХ века он включает детали лагерного быта и советские языковые штампы.

Объяснение и, если угодно, оправдание этих “странностей” терцевских эссе дают концепции специфичности гуманитарных наук. Одна из первых попыток защитить гуманитарные дисциплины от агрессии “общенаучного” метода была предпринята еще в XVIII веке Дж. Вико. Идее превосходства “наук о природе” над “науками о духе” он противопоставил утверждение, что мы можем обладать надежным знанием только о том, что создали сами: об обществе, культуре, истории и т.д. Гуманитарные науки нельзя назвать недоразвитыми или неполноценными, хотя их методы сильно отличаются от методов наук естественных. По мнению Вико, в “науках о духе” мы не имеем дела с картезианским различением субъекта и объекта, так как последние не только принадлежат к одной реальности, постоянно взаимодействуют, но и перетекают друг в друга. Отсюда следует, что субъективность в гуманитарном познании неустранима45 .

Оригинальная концепция специфичности гуманитарных наук была разработана представителями Баденской школы неокантианства. В. Виндельбанд и Г. Риккерт выделили два типа мышления — законополагающее (номотетическое) и описывающее особенное (идеографическое)46 . Первое направлено на поиск в действительности всеобщих закономерностей, а второе позволяет адаптироваться к уникальности явлений. Двум типам мышления соответствуют два метода исследования. Номотетический метод представит нам Нерона как сумасшедшего, поступки которого объясняются определенным клиническим типом безумия. Но с точки зрения сторонника идеографического метода, Нерон — неповторимое явление, для постижения которого ни к чему теоретические знания о других безумцах47 .

В гуманитарных дисциплинах, безусловно, может применяться как номотетический, так и идеографический метод исследования. Но, как отметил М. Вебер, “следует всегда помнить, что образование абстрактных родовых понятий, знание правил, попытка формулировать закономерные связи в области наук о культуре — не цель, а средство познания”48 . Поиск в творчестве Пушкина следов влияния Байрона или Жуковского, зачисление Гоголя в религиозные мыслители или великие реалисты, как и любые другие попытки классифи-кации и обнаружения преемственности, — лишь прелюдия к являющемуся истинной задачей литературоведа постижению художественного мира писателя в его изначальной цельности.

Многие коллеги Синявского в исследовании творчества классиков не продвинулись дальше подготовительного этапа. Возможно, именно желанием застраховаться от этой ошибки, а также “освободить” Пушкина и Гоголя от стандартизирующих внешних связей объясняется стремление Синявского скрыться за спиной Терца. Последний, в силу недостатка образования, просто не в состоянии уложить Пушкина или Гоголя в прокрустово ложе схем.

Одной из главных особенностей гуманитарных наук В. Дильтей и М. Вебер, как и уже упомянутый Дж. Вико, считали субъективность. Иначе говоря, зависимость гуманитарного познания от установок познающего, от ценностей исследователя. По мнению Вебера, гуманитарное познание представляет собой не только изучение явления, но и одновременно его конституирование, внесение в него смысла49 . Итогом исследования в гуманитарных науках является не открытие объективной истины, а создание авторской интерпретации. Правоту Вебера и Дильтея подтверждает реакция на терцевское “фантастическое литературоведение” российских и эмигрантских критиков. Многие из них вольно или невольно наделяли Пушкина и Гоголя собственными эстетическими взглядами, религиозными и политическими убеждениями. Заданность и односторонность подобных “идеальных образов” очевидна для стороннего наблюдателя. Однако у их создателей, судя по всему, не возникало даже мысли о переводе своих представлений из ранга объективных истин в разряд индивидуальных интерпретаций, способных охватить лишь часть явления. Что привело бы к нейтрализации возмущения терцевскими эссе, главную задачу которых западные слависты видели в доказательстве существования бесконечного множества трактовок у любого художественного произведения50 .

Идеи Дильтея и Вебера получили развитие в философии Э. Гуссерля. Созданная им исследовательская программа (“трансцендентальная феноменология”) предназначена для выявления структур субъективности, лежащих в основе сознательного опыта. По Гуссерлю, субъективность является необходимым условием мышления человека. От нее не свободны ни естественные, ни гуманитарные науки. Понятие субъективности Гуссерль, впрочем, трактует достаточно широко. Это не только индивидуальные убеждения или переживания, но и влияние на личность социального конструкта здравого смысла и, шире, “жизненного мира”, мира повсе-дневной деятельности. Влияние, которого мы, как правило, не осознаем. Именно в игнорировании собственного смыслового фундамента заключается главная беда современной науки (прежде всего, естествознания). По мнению Гуссерля, чтобы приблизиться к истине, ученый не должен забывать о собственной субъективности. Для прогресса науки, напротив, необходимо критическое отношение к сознанию51 .

Философы, выступавшие против “оестествления” гуманитарных наук, разумеется, не могли обойти вниманием вопрос о собственных методах последних. Многие сошлись во мнении, что исследование в “науках о духе” неотделимо от психологического вживания — “эмпатии”, если воспользоваться термином И. Гердера. О том, что Синявский смог погрузиться в художественный мир Пушкина и Гоголя, говорили не только западные, но и российские исследователи его творчества. Пушкинскими по духу сочли “Прогулки” И. Волгин, А. Марченко, Н. Рубинштейн, Л. Баткин, С. Бочаров. Ю. Манн отметил, что в исследовании творчества Гоголя Синявский воспроизводит логику писателя и следует ей. А по мнению К. Эмерсон, в эссе о Пушкине Терц возвращается к истокам его поэтического вдохновения. Именно поэтому исследователю удалось перенять не только пушкинскую легкость, но и его широкий взгляд на мир. “В удивительно творческих, изобретательных “Прогулках с Пушкиным” Терц позволяет себе создать совершенную пародию — не в смысле насмешки, а в более древнем значении подражания. Подражания творческого, построенного на вариациях, разжигающего интерес к альтернативным линиям развития сюжета”52 .

Ф. Шлейермахер полагал, что понимание текста возможно лишь при условии повторения творческого акта духовного производства53 . По мнению философа, критик (или литературовед) должен сочетать грамматическую интерпретацию с психологической, учитывать роль бессознательного в творчестве автора, строить гипотезы. Последние основываются на интуитивном постижении текста, следовательно, имеют право на существование даже при отсутствии логического и фактического подтверждения. Более того: гипотезы исследователя не должны отвергаться, даже если они не согласуются с задачами, которые ставил перед собой создатель изучаемого произведения. Последний тезис был выдвинут другом Шлейермахера, философом, писателем и критиком Ф. Шлегелем. Он утверждал, что каждый феномен прячет глубинный слой, который не осознается его творцом и может быть выявлен лишь с течением времени.

Наблюдения ряда западных славистов позволяют сделать вывод, что “фантастическое литературоведение” не противоречит основным требованиям концепции Шлейермахера. Публицистической проповеди, “литературе утверждений” Синявский предпочел “искусство гипотез” (Р. Борден). На страницах “Прогулок” происходит “маленькое чудо”: “На наших глазах Пушкин оживает. Мы видим гения в минуты вдохновения”54 . Терц описывает становление Пушкина как поэта. Он любуется тем, как писательское воображение трансформирует “объекты языка, повседневной жизни, истории”, с какой легкостью оно нарушает запреты и пересекает границы55 .

Изучением присущего гуманитарным дисциплинам характера научности занимался и уже упоминавшийся в данной работе В. Дильтей. Естественные науки нацелены на наблюдение, связывание и истолкование фактов внешнего опыта; для этого используется метод объяснения. Сфера гуманитарных наук — явления душевной жизни, которые не даны извне и не чужды нам. Они постигаются непосредственно, интуитивно — при помощи характерного для гуманитарных наук метода понимания. По Дильтею, мы понимаем других людей благодаря тому, что вносим собственную пережитую жизнь в каждый вид выражения чужой жизни. Иначе говоря, мы понимаем в других то, что понимаем в себе самих56  (в середине XX века французский философ М. Фуко определил гуманитарность как саморефлексию). Таким образом, являющиеся отличительными чертами “фантастического литературоведения” эмоциональность и автобиографичность, согласно концепции Дильтея, необходимы в “науках о духе”, органически присущи их специфическому методу — методу понимания.

Проблеме философского обоснования специфики гуманитарии уделял много внимания и Х.-Г. Гадамер. Он был убежден, что в эпоху засилья техники и господства позитивист-ского самопонимания многократно возрастает значение “наук о духе”, которые не измеряются по масштабу прогрессирующего познания закономерностей. В них, как и в сфере искусства, истина раскрывается не только в научных суждениях, выносимых с воображаемой дистанции по отношению к предмету и обеспеченных правилами метода, но и благодаря вовлеченности познающего в процесс. Так, эстетическая истина постигается в процессе сотворчества. Похожие мысли были высказаны и Синявским. В эссе “Путешествие на Черную речку” он призывает критиков, литературоведов и простых читателей не бояться вступать в диалог с классиками, переосмысливать культурные традиции, рисковать и брать на себя ответственность. Ведь от новых интерпретаций культура оживает; без них она бы давно превратилась в кладбище57 .

Но одного творческого отношения для постижения истины, безусловно, недостаточно. Интерпретируя произведение искусства, мы должны если не отвергнуть, то хотя бы поставить под сомнение представления нашего предпонимания. Для разъяснения этого тезиса Гадамер прибегает к анализу восприятия античных текстов. Они воздействуют на европей-скую культуру, а следовательно, и на сознание ее носителей не одно поколение. Наше восприятие произведений античности фактически задано ими самими и традицией их интерпретации (то же самое можно сказать о творчестве Пушкина или Гоголя). В данном случае традиция должна быть заново прояснена путем взаимодействия (“игры”) нашего предпонимания и рационального анализа содержания текста58 .

Попытки подобного прояснения традиции присутствуют в “фантастическом литературоведении”. Так, во всяком случае, можно расценить терцевское стремление ставить под сомнение прописные истины. Утверждения, что “пустота — содержимое Пушкина”, что суть письма Татьяны сводится к двум тривиальным идеям, а “Евгений Онегин” — “роман ни о чем”, призваны не спровоцировать скандал и не очернить гения. Они позволяют по-новому взглянуть на усвоенные еще в детстве тезисы и схемы — и убедиться в их истинности. Ведь провокационные заявления не мешают Терцу восхищаться многогранностью Пушкина, энциклопедичностью “Евгения Онегина”. Или “слизывать слезы со щек”, читая письмо “Татьяны к Онегину, Татьяны к Пушкину или Пушкина к Татьяне, к черному небу, к белому свету”59 .

Нежелание исследователя акцентировать внимание на принадлежности ставящихся под сомнение формул кому-либо из знаменитых предшественников позволило некоторым критикам заподозрить его в плагиате. Этому факту, впрочем, можно найти другое объяснение. Популярные концепции и высказывания Терц, скорее всего, относит к сфере стереотипов предпонимания. От длительного употребления они затерлись, утратили оттенки смысла, а главное, личностный характер и превратились в “общие места”, которые, безусловно, не имеют автора. Чтобы перевести прописные истины из багажа культуры в ее актив, нужно приложить немало усилий — и Терц в “фантастическом литературоведении” в меру своих возможностей выполняет эту задачу. Порой создается впечатление, что ему изменяет чувство меры. Но, вероятнее всего, и этот эффект просчитан автором. Неоднозначностью и даже эпатажностью он страхует свои сочинения от обезличивания, превращения в завещание или проповедь, которым нет места в живой культурной традиции.

“Фантастическое литературоведение”
и концепция гуманитарного познания М. Бахтина

Из российских исследователей наиболее значительный вклад в развитие методологии гуманитарных наук внес М. Бахтин. Он ввел разделение на объект и предмет гуманитарного исследования. Текст сам по себе — только один из предметов исследования; объектом же является личность автора. Следовательно, по Бахтину, объект познания в гуманитарных дисциплинах не менее активен, чем субъект. Гуманитарное познание представляет собой процесс диалогического общения60 . Главной задачей литературоведения исследователь считает раскрытие “глубинного смысла” текста. Он не сводится к чисто логическим или чисто предметным отношениям и поэтому не может быть постигнут с помощью традиционных научных методов. Для проникновения в “глубинный смысл” произведения искусства необходимо “восполняющее понимание”, которое направлено на выявление бессознательных мотивов творческого процесса и “преодоление чуждости чужого”. Но вместе с тем “восполняющее понимание” не должно отказываться от современности. Именно осознание нахождения исследователя в настоящем времени дает возможность посмотреть на предмет интерпретации со стороны. Что, в свою очередь, позволяет избежать такой серьезной опасности, как присвоение анализируемого текста. Ведь если “пределом точности в естественных науках является идентификация (а = а)”, то “в гуманитарных науках точность — это преодоление чуждости чужого без превращения его в чисто свое”61 .

Таковы основные положения концепции Бахтина. В полном соответствии с ними находится терцевское стремление к вариативности, нежелание опираться на традиционные научные методы и игнорировать реалии окружающей исследователя действительности. Что касается диалогичности, то она присутствует в “фантастическом литературоведении” и на стилистическом уровне, и на уровне содержания. В своих рассуждениях Терц всегда учитывает реплики воображаемого собеседника62 . Так, доказывая иллюзорность зла в “Ревизоре”, он бойко отметает все возражения: “Городничий? Полно шутить. Какой же это Городничий? “Так все и припрятываешь в лавке, когда завидишь”. Да и кто он таков, если неизвестно, если зовется Антоном, а именины справляет и на Антона и на Онуфрия. Может, его и нет совсем. И фамилия у него подозрительная для материального тела. Сквозник-Дмухановский. Поляк, что ли? Муха. Сквозит”63 . Подобных словесных перепалок немало и в “Прогулках”, и в эссе, посвященном Гого-
лю. Их главная задача состоит в том, чтобы привлечь вни-мание читателя, заставить его следить за ходом авторской мысли.

Читатель, конечно, не единственный собеседник Терца. Как уже говорилось, исследователь ведет диалог — “игру” со своими коллегами, с культурной традицией и ее стереотипами. Ну и, конечно, с Пушкиным и Гоголем, мироощущение которых он пытается примерить на себя. Однако именно установлению контакта с читателем Терц, по мнению ряда западных исследователей64 , придает особое значение. Пробуждение читательского сознания — возможно, главная задача “фантастического литературоведения”. На то, чтобы помешать прочитать “Прогулки с Пушкиным” и “В тени Гоголя” по диагонали, равнодушно соглашаясь с аргументами исследователя, рассчитаны разбросанные по страницам эссе противоречивые утверждения и даже фактические ошибки. К сотворчеству “принуждают” и терцевские метафоры. По мнению К. Теймер-Непомнящи, при отсутствии активного взаимодействия между автором и читателем они “неверно срабатывают”. Нарушается связь между субъектом и объектом уподобления, и последний (то есть то, с чем происходит сравнение) “начинает жить собственной жизнью”. А это, как правило, губительно для смыслового целого65 .

Недоумение, сомнение и возмущение будущих читателей создателя “фантастического литературоведения” не пугают. Единственное, чего не приемлет Терц, — безразличия, способного выражаться как в пренебрежении, так и в безоговорочном согласии. О научности и адекватности приемов, которые он использует в борьбе с этой распространенной читательской реакцией, можно спорить. Но цель Терц, бесспорно, преследует достойную. От оскорбительного равнодушия он всеми силами старается оградить не столько себя, сколько Пушкина и Гоголя — героев своих пусть необычных, но все же литературоведческих исследований.

Так выглядит “фантастическое литературоведение” Синявского-Терца через призму философской полемики о специфике познания в гуманитарных науках. В данной работе мы, разумеется, не стремились доказать, что автор “Прогулок с Пушкиным” и “В тени Гоголя” сознательно и последовательно выполняет требования, предъявляемые к гуманитарным наукам одними философами, и нарушает предписания других. Речь идет всего лишь о принадлежности Синявского к определенному направлению развития “наук о духе”, которое было описано и обосновано рядом мыслителей. В наши цели также не входило утверждение превосходства теорий специфичности гуманитарных наук над принципом методологического единства науки, и наоборот. Литературоведение, без сомнения, может и должно быть разным — иначе прекратится развитие этой науки. А вот признанию права исследователя на непохожесть, оригинальность, безусловно, способствует знание проанализированной нами полемики. Полемики, которая представляет собой сложное научно-философское обоснование простой истины: методологические разногласия — не повод для неприятия и забвения. Ведь дискуссия о специфике познания в гуманитарных науках продлится еще не одно десятилетие, а утраченные смыслы могут больше никогда не вернуться в культуру. Или в науку о ней.

1 Sandler S. Sex, death and nation in the “Strolls with Pushkin” controver-sy // Slavic review. Vol. 51. 1992. № 2. P. 296.

2 Обсуждение книги Абрама Терца “Прогулки с Пушкиным” // Вопросы литературы. 1990. № 10. С. 83.

3 См.: Манн Ю. Над бездной Гоголя // Литературное обозрение. 1993. № 1–2.

4 Обсуждение книги Абрама Терца “Прогулки с Пушкиным”. С. 101.

5 Гуль Р. Прогулки хама с Пушкиным // Кубань. 1989. № 6. С. 68.

6 Там же. С. 69.

7 Рудинский В. Поругание Пушкина // Новый журнал. № 122. 1976. С. 250.

8 Там же. С. 251.

9 Гуль Р. Указ. соч. С. 71.

10 Голлербах Е. Прогулки с Терцем // Звезда. 1993. № 7. С. 189.

11 Обсуждение книги Абрама Терца “Прогулки с Пушкиным”. С. 104.

12 Вайль П., Генис А. Лабардан!: Андрей Синявский как Абрам Терц // Урал. 1990. № 11. С. 185.

13 Померанц Г. Диаспора и Абрашка Терц // Искусство кино. 1990. № 2. С. 24.

14 Жаба С. Терцизированный Пушкин // Вестник РХД. № 118. 1976. С. 241–242.

15 Обсуждение книги Абрама Терца “Прогулки с Пушкиным”. С. 144.

16 Плетнев Р. О злом суемудрии Абрама Терца // Новый журнал. № 121. 1975. С. 79.

17 Обсуждение книги Абрама Терца “Прогулки с Пушкиным”. С. 141.

18 Там же. С. 121.

19 Шушарин Дм. Примирение с жизнью // Gazeta.ru. 1999. № 023.

20 Андреев Г. “Разве заказано быть смелым отрицателем?” // Русская мысль. № 3817. 1990. С. 16.

21 Там же. С. 77.

22 Рубинштейн Н. Абрам Терц и Александр Пушкин // Время и мы. 1976. № 9. С. 119.

23 Обсуждение книги Абрама Терца “Прогулки с Пушкиным”. С. 83.

24 Воздвиженский В. Сочинитель и его двойник // Октябрь. 1995. № 12. С. 181.

25 См.: Орлицкий Ю. Стиховая экспансия в “пушкинской” прозе А. Терца // Пушкин и поэтический язык ХХ века. М., 1999.

26 Обсуждение книги Абрама Терца “Прогулки с Пушкиным”. С. 81.

27 Там же. С. 94.

28 Там же. С. 97.

29 Жолковский А. Перечитывая избранные описки Гоголя // Зеленая лампа. 2005. № 1. С. 3.

30 Розанова М. Выступление на открытии международной конференции “Андрей Синявский – Абрам Терц: облик, образ, маска”. 10–11 октября 2005. Москва.

31 Theimer Nepomnyashchy C. Andrei Donatovich Sinyavsky // Slavic and East European journal. Vol. 42. 1998. № 3. P. 370.

32 Жаба С. Указ. соч. С. 245.

33 Андреев Г. Указ. соч. С. 16.

34 Sandler S. Op. cit. P. 297.

35 Гуль Р. Указ. соч. С. 68.

36 Солженицын А. Колеблет твой треножник // Новый мир. 1991. № 5. С. 150.

37 Grayson J. Back to the future: Andrei Siniavskii and “Kapitanskaia dochka” / Reconstructuring the canon: Russian writing in the 1980s. Amsterdam: Harwood Academic Publishers, 2000.

38 Терц А. Прогулки с Пушкиным. М.: Глобулус ЭНАС, 2005. С. 12.

39 См.: Андреев Г. Указ. соч.

40 Плетнев Р. Указ. соч. С. 80.

41 Файнштейн П. Прогулки с Пушкиным в тени Гоголя: краткие заметки о прозе Синявского // www.berkovich-zametki.com

42 Обсуждение книги Абрама Терца “Прогулки с Пушкиным”. С. 78.

43 Kolonovsky W. Andrei Sinyavski: puzzle maker // Slavic and East European journal. 1998. Vol. 42, № 3. P. 386.

44 Бернал Дж. Наука в истории общества. М.: Иностранная литература, 1956. С. 530.

45 См.: Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М.–Киев: REFL-boot, 1994.

46 См.: Виндельбанд В. Нормы и законы природы; критический или генетический метод? // Виндельбанд В. Избранное: дух и история. М.: Юрист, 1995.

47 Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования понятий. СПб.: Наука, 1997. С. 267.

48 Цит. по: Розин В. Типы и дискурсы научного мышления. М.: Эдиториал, 2000. С. 78.

49 См.: Розин В. Указ. соч.

50 См.: Cornwell N. Andrei Siniavsky // The literary encyclopedia. Chicago: The Literary Dictionary Company, 2004.

51 Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная философия // Вопросы философии. 1992. № 7. С. 164.

52 Emerson C. Abram Tertz, literary critic on comedic terrain // Slavic and East European journal. Vol. 42. 1998. № 3. P. 377–378.

53 См.: Шлейермахер Ф. Герменевтика // Общественная мысль. 1993. Вып. IV.

54 Emerson C. Op. cit. P. 378.

55 Todd W. Tertz’s “Strolls with Pushkin” in Leningrad: a personal reminiscence // Slavic and East European journal. Vol. 42. 1998. № 3. P. 400–401.

56 См.: Дильтей В. Категории жизни // Вопросы философии. 1995. № 10.

57 См.: Синявский А. (Терц А.) Путешествие на Черную речку. М.: Изограф, 2002.

58 См.: Гадамер Х.-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М.: Прогресс, 1988.

59 Терц А. Прогулки с Пушкиным. С. 21.

60 Бахтин М. Указ. соч. С. 363.

61 Там же. С. 371.

62 См.: Гофман Е. Пырнуть пером: к проблеме стилистической
и мировоззренческой дерзости А.Д. Синявского // Звезда. 2004.
№ 10.

63 Терц А. В тени Гоголя. М.: АГРАФ, 2003. С. 124.

64 См.: Grayson J. Op. cit.; Murav H. The case against Andrei Siniavskii: the letter and the law // Russian review. Vol. 53. 1994. № 4; Kolonov-
sky W. Op. cit.

65 См.: Теймер-Непомнящи К. Абрам Терц и поэтика преступления. Екатеринбург: Изд. Уральского университета, 2003.