Опубликовано в журнале:
«Вопросы литературы» 2008, №3

Кто такой Александр Рюхин?

(По страницам романа М. Булгакова "Мастер и Маргарита")

КТО ТАКОЙ АЛЕКСАНДР РЮХИН?

(По страницам романа М. Булгакова “Мастер и Маргарита”)

Показанный по телевидению в конце 2005 года сериал “Мастер и Маргарита” в очередной раз подогрел неослабевающий интерес к роману М. Булгакова. В этом нет ничего удивительного: роман следует периодически перечитывать, обдумывать, обсуждать, спорить по поводу концепций, событий, героев… Вопросы, возникающие при чтении романа, не всегда находят ответы и часто ставят в тупик. В том числе они касаются и действующих лиц, в достаточной степени загадочных и нерасшифрованных. Немало усилий было затрачено на поиск их прототипов, но не всегда эти разыскания заканчивались убедительной идентификацией. Зачастую их результаты вызывают сомнения, так как бывают основаны большей частью на догадках и предположениях.

В данных заметках речь пойдет о литераторе Александре Рюхине — для невнимательного читателя фигуре малозаметной и фактически никак не влияющей на развитие главных сюжетных перипетий романа. Но раз Булгаков посчитал нужным ввести его в действующие лица, наделил поступками и размышлениями, значит, сделано это было далеко не случайно, значит, и для читателей он должен представлять интерес.

Наиболее проницательные толкователи персонажей “Мастера и Маргариты”, как правило, не позволяют себе приписывать черты какого-либо героя одному из реальных лиц. Они видят сумму черт различных конкретных людей в том или ином романном образе. Если одни с уверенностью указывают на Д. Бедного как на прототип Берлиоза, то другие считают, что наряду с советским баснописцем в нем многое взято и от Л. Авербаха, и от Ф. Раскольникова, и от многих других литературных функционеров. Что касается образа Рюхина, то некоторые его как бы раз и навсегда связали с В. Маяковским1 , хотя обоснование такого выбора следует считать не совсем убедительным.

Для того чтобы оценить степень совпадения образа Рюхина и Маяковского, надо для начала хотя бы бегло вспомнить те эпизоды романа, что перекликаются с персоной поэта Рюхина, тем более что они укладываются всего в несколько страниц. Рюхин возникает в момент “умопомрачения” Ивана Бездомного в ресторане Грибоедова и вместе с милиционером и “Пантелеем из буфетной” сопровождает его до клиники Стравинского. В клинике новоявленный пациент, сильно разозлившись на окружающих, вымещает злобу на Рюхине, обзывая его идиотом, балбесом и бездарностью с попутными обвинениями в массе прегрешений: “Типичный кулачок по своей психологии <…> и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, которые он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе… “Взвейтесь!” да “развейтесь”… а вы загляните к нему вовнутрь — что он там думает… вы ахнете!” Ругань Бездомного, как и все случившееся с ним, угнетающе влияет на Рюхина. В расстроенных чувствах возвращаясь из клиники, он задумывается о своем настоящем и будущем, внезапно ощущая себя скверным поэтом. Попавшийся по пути памятник Пушкину вызывает у него поток завистливо-обывательских суждений о природе поэтического таланта и еще более обостряет чувство собственного ничтожества. Явившись в ресторан, Рюхин окончательно впадает в депрессию и напивается. На этом его история в романе заканчивается.

Какие же доводы выдвигаются в пользу гипотезы Рюхин — Маяковский ее сторонниками? Их в основном три. Они затрагивают как поведение поэта, так и особенности его творчества. Первое обоснование касается обостренных отношений Маяковского с
А. Безыменским, что отразилось в скандале в клинике Стравинского (считается почти доказанным соответствие Безыменского образу И. Бездомного2 ). Второе обоснование связано с неоднократными обращениями Маяковского к Пушкину (поэту и памятнику), в чем находят перекличку с рассуждениями Рюхина. Третье опирается на практику создания Маяковским стихов к праздникам (в частности, к 1 мая 1924 года).

Хотя три названных довода (иногда к ним добавляется факт непростых отношений Булгакова с Маяковским) выглядят несколько натянутыми и недостаточно глубокими, они прочно утвердились в булгаковедении. Правда, сами исследователи, похоже, чувствуют их слабость и иногда допускают такого рода оговорки: “Отношение Булгакова к Маяковскому было сложнее, чем это выражено в образе Рюхина”3 .

Чтобы оценить степень узнаваемости Маяковского в образе Рюхина, следует внимательнее присмотреться к эпизодам романа с участием Рюхина для соотнесения их с возможным поведением Маяковского в тех же ситуациях. Во время инцидента в ресторане Грибоедова Рюхин возникает как единственный из многих литераторов, согласившийся сопровождать Бездомного в клинику. Он остается там “крайне взволнованным” представителем общественности до окончательного решения судьбы “заболевшего”. Было ли это возможно, если бы Маяковский был Рюхиным, а Безымен-ский — Бездомным? Конечно, нет, так как между поэтами давно установились не то что натянутые, а откровенно враждебные отношения. Маяковский называл Безыменского “морковным кофе” и писал о нем:

Уберите от меня

       этого

              бородатого комсомольца!

Десять лет

       в хвосте семеня,

он на меня

              или неистово молится,

или

       неистово

              плюет на меня.

Безыменский тоже не оставался в долгу и обрушивал на противника ответный поток эпиграмм:

Шумел, ревел пожар московский…

Все думали, что Маяковский.

При явном противостоянии логично ли было Маяковского — поэта совершенно иного масштаба и иного круга общения — сделать сопровождающим Бездомного-Безыменского, когда у того наверняка нашлось бы в ресторане немало единомышленников? Да и дальнейшее описание поведения Рюхина в клинике никак не вяжется с тем, как мог бы себя вести Маяковский: “Рюхин побледнел, кашлянул и робко сказал”, “вздрогнув”, “пугливо озираясь”, “сконфузился до того, что не посмел поднять глаза”, “похолодел”, “испуганно подумал”, “вспыхнул от негодования”, “тяжело дышал, был красен”, “испуганно ответил”, “задрожал”, “опять вздрогнул”, “робко спросил”… Вряд ли можно придумать другие, более неподходящие слова для характеристики поведения Маяковского. Да и “постная физиономия” Рюхина, о которой говорил Бездомный, как-то не стыкуется с внешним обликом Маяковского.

Оскорбления, с которыми обрушился на Рюхина Бездомный, оказались для того полной неожиданностью. Своей внезапностью и необъяснимостью они полностью выбили Рюхина из колеи. Если бы на месте Рюхина находился Маяковский, любая ответная вспышка грубости была бы вполне предсказуемой и даже ожидаемой. И уж никак нельзя представить, чтобы агрессивные выпады Бездомного остались без ответа.

Не стыкуется с поведением Маяковского и финальный эпизод, когда вернувшийся в ресторан Рюхин просит: “Водочки бы мне…” И далее: “…в полном одиночестве сидел сгорбившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой…” Это явно не про Маяковского. Общеизвест-но, что он водку не пил и никто не видел его пьяным4 .

Что касается вопросов, связанных с творчеством Маяковского (отношение к Пушкину и написание стихотворений к праздничным датам), то и здесь тоже не так все просто. Пушкинская тема была и остается одной из главных у русскоязычных поэтов. 20–30-е годы были временем прихода в поэзию большого числа энергичных, но не всегда подготовленных людей5 . Для приобщения народа к литературным шедеврам в стране самым широким образом проводились пушкинские дни. С размахом отмечалось в 1924 году 125-летие со дня рождения поэта (Маяковский со своим “Юбилейным” был одним из многих, откликнувшихся на злободневное событие), а в 1937 году — столетие со дня его смерти (когда уже Маяковского не было в живых). Почти каждый советский литератор стремился высказаться на эту тему. Публиковались стихи, интервью, ответы на анкеты, звучали порой парадоксальные мысли и соображения.

Судя по размышлениям Рюхина, его представление о поэзии Пушкина было весьма примитивным (“Но что он сделал? Я не постигаю… Не понимаю! Повезло, повезло!”). Оно никак не соответствовало интеллектуальному уровню Маяковского. Ведь поэт знал наизусть огромное количество стихов Пушкина (включая всего “Евгения Онегина”) и неоднократно говорил о том, что на них учился, и о своем уважении к поэту6 . В “Юбилейном” (которое трактуется в пользу сторонников гипотезы Рюхин — Маяковский) поэт объяснялся в любви к Пушкину. Стихотворение запомнилось благодаря яркой образности, необычайности сюжета...

Что касается слов Бездомного о стихах к “первому числу”, они могли быть одновременно адресованы большому числу поэтов. В то время создание стихотворных опусов к каким-либо датам было повальным увлечением. Классик советской пародии А. Архангельский даже вынужден был посвятить этой теме цикл пародий “Халтурное” (1928), создав несколько трафаретных стишков к 8 марта, 1 мая, 7 ноября… Написаны они были далеко не в стиле Маяковского. Таким образом, любому, вставшему на путь создания “датских” стихов, пришлось бы выдержать немалую конкуренцию среди коллег по перу. Лозунгов и агиток Маяковский за свою жизнь написал, конечно, немало, но если бы только он один занимался этим делом!

Итак, оказывается, не так уж много общего в образе Рюхина с поведением и творчеством Маяковского, а если и намечаются некоторые параллели, то их легко приписать немалому числу других литераторов. Конечно, можно возразить: нельзя слишком буквально экстраполировать романные образы на судьбы реальных людей — порой бывает достаточно только намеков. Однако Булгаков не был в своем творчестве особенно усердным шифровальщиком. Когда он хотел, чтобы персонажи его книг оказались узнаваемыми, его недоговоренности становились весьма прозрачными: достаточно вспомнить “Театральный роман”.

Можно, конечно, долго спорить о совпадении или различии образа Рюхина с Маяковским, а можно попытаться отыскать и иной прототип Рюхина, который бы не только не противоречил булгаковскому воплощению, но очень плотно вписался бы в предложенные им обстоятельства — и поведением, и особенностями творчества, и устоявшимся имиджем. Такой прототип есть — это популярный в 20–30-е годы комсомольский поэт Александр Алексеевич Жаров (1904–1987).

Булгаков сталкивает Рюхина с Бездомным не случайно — у них, по-видимому, была своя предыстория, так же как у их прототипов — Жарова и Безыменского. Они не то что были знакомы, а находились в теснейших товарищеских отношениях. В 1922 году они жили в одной комнате в здании ЦК комсомола на Воздвиженке7 . Примерно в это же время оба входили в рабкоровскую группу при газете “Рабочая Москва”8 , позже сотрудничали в “Комсомольской правде”, в 1928 году участвовали в совместной поездке по Западной Европе с посещением М. Горького в Сорренто9 .

У них было много общего не только в биографиях, но и в творчестве. Оба числились среди активнейших комсомольских поэтов, разрабатывали схожие темы, отстаивали одни и те же интересы, боролись с общими врагами. Рюхин, характеризуя Бездомного, назвал его “известным поэтом”. (В устах Жарова это определение Безыменского выглядело бы вполне естественно, но никак не в устах Маяковского!) Творческие взаимосвязи Жарова и Безыменского были хорошо известны. В 1924 году в обозрении Московского театра сатиры “Москва с точки зрения…” звучала такая частушка:

Писали раньше

По-джентльменски,

А Жаров пишет

Как Безыменский.

Объединяло поэтов не только сочинение стихов, но и участие в общественной жизни. Поэтому не вызвала бы никакого удивления дружеская помощь подразумеваемого Жарова внезапно “заболевшему” подразумеваемому Безыменскому. Рюхин — единственный из всей писательской братии сопровождал Бездомного в больницу и оставался там, когда и “Пантелей из буфетной”, и милиционер уже уехали.

Булгаков представил знакомство персонажей не как случайное. Рюхин сообщает доктору, что видел Бездомного “вчера и сегодня утром”. О тесном контакте поэтов говорит и тот факт, что в общении между ними звучат фамильярные нотки. Бездомный привычно называет Рюхина “Сашкой” (трудно представить, чтобы Безыменский говорил Маяковскому “Володька”). Такой стиль общения был принят у сверстников-комсомольцев, а к Жарову “Саша” и “Сашка” прилипли фактически как обязательные. В Булгаковской энциклопедии сказано, что Булгаков “пародийно наделил Рюхина именем великого поэта”10 (имеется в виду имя Пушкина). Легче предположить, что он просто воспользовался настоящим именем фактического прообраза. В то время это могло значительно облегчить читателям угадывание истинного адресата сатиры.

М. Светлов в 1926 году в газете “Смена” от 18 декабря писал:

Саша Жаров, ты ведь не ребенок,

Ты с всесилием своим уймись:

Если радостно мычит теленок, —

Это ведь не значит оптимизм.

В журнале “На литературном посту” в 1931 году за подписью Вальцовщик была опубликована частушка:

Саша Жаров все ликует —

Берегитесь нытики!

И поэмы фабрикует

Ниже всякой критики.

То, что такие обращения были в ходу, подтверждает и сам Жаров в стихе “Старым друзьям” (1926):

Мне теперь всегда кричат об этом

Дорогих знакомцев голоса:

— Саша Жаров, ты ли стал поэтом?

— Саша Жаров, что за чудеса?..

Можно оставить пока без внимания сокрушительную иронию Светлова и Вальцовщика и вернуться к взаимоотношениям Безыменского и Жарова. Безыменский и сам не раз обращался в стихах и репликах к Жарову именно так — по имени. Вот как он реагировал на строку Жарова из стихотворения “Стихи красивой девушке” — “Я, может быть, не буду мудр…”:

Ты, Саша, мыслишь очень скверно.

Боюсь, мой друг, что ты не мудр

Не “может быть”,

А наверно.

В этой короткой реплике сошлось очень многое: дружеское, но ироничное отношение к приятелю и критичное (сквозь шутку) отношение к его творчеству. Здесь истоки внезапно прорвавшихся (видимо, давно копившихся) претензий Бездомного к Рюхину.

Неуравновешенность характера Безыменского, его странная позиция по отношению к литераторам были хорошо известны современникам. Уже упоминалась эпиграмма Маяковского о своеобразном поведении Безыменского, то молящегося, то плюющего на него. В это же время Арго обвинял Безыменского “за строки, где смешаны заскоки и наскоки”11. Это было типично для Безымен-ского: разить своих и чужих, правых и виноватых… Достаточно было малейшего повода, чтобы он обрушился на “противника”.

В отношениях с Жаровым Безыменский пытался играть роль ведущего и взирал на комсомольского собрата несколько свысока, иногда позволяя себе довольно резкие отзывы о его творчестве. Даже читатели обращали на это внимание. Вот как начинался акростих, посвященный Безыменскому и написанный от его лица одним из любителей поэзии для конкурса в журнале “Смена” в 1929 году:

А Сашка Жаров — просто юный шкет.

Бедняга Уткин — страшный мещанин.

Есенин же — кулак (чей гимн уж спет)…

Зато Сельвинский — тот — “советский господин”.

Ы (и — грубо) я хоть шлю им всем привет,

“Мои друзья” — все на один аршин.

Есть среди них свирепые бандиты:

Навряд ли мил им комсомол.

Советский строй они бранят (хоть скрыто)…

Здесь вся терминология Бездомного — и “Сашка”, и “кулак”, и “мещанин”, и частные и общие обвинения на уровне ругани, и подразумеваемые козни…

Не удивительно, что между Жаровым и Безыменским время от времени возникали трения. Вот реплика Жарова на стихотворение Безыменского “Картошка”:

Теперь мне в рот не лезет ложка

И в горле хлеб куском стоит:

Я прочитал твою “картошку”

И…

Потерял

Аппетит.

Безыменский, как и Бездомный, был и грубее, и категоричнее. Известна его ядовитая эпиграмма на Жарова, целиком относящаяся к личности поэта, а не к его творчеству:

У Саши — ишиас. Он жив едва, едва,

И между нами бродит бледной тенью.

Но зная, где у Саши голова,

Мы этот ишиас должны считать мигренью.

Зная о не очень добродушных перепалках между Жаровым и Безыменским, легче воспринять ту ругань, что обрушил на Рюхина выведенный из себя Бездомный. Дополнительной иллюстрацией сложных отношений поэтов может считаться шарж Кукрыниксов, появившийся в 1930 году в журнале “На литературном посту” и изображавший в ряду других поэтов Безыменского, который с двумя ножами в руках преследовал Жарова и И. Уткина. К нему же относились строки стихотворной подписи А. Архангельского:

Безыменского ударов

Избегают Уткин-Жаров.

Похоже, что поэты по временам были “на ножах” едва ли не в буквальном смысле.

Повторим главные претензии Бездомного к Рюхину, целиком укладывающиеся в русло поэтической судьбы Жарова, но мало связанные с Маяковским. Их можно разделить на три пункта:

1. “Кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария”. Даже очень сильно не любя Маяковского, обозвать его кулаком просто абсурдно. Другое дело Жаров, родившийся в семье крестьянина, написавший поэму “Гармонь”, посвященную деревенскому быту. В ней переплелось все, что сопровождало жизнь деревни, с тем, что хотелось бы видеть коммунистически настроенному поэту. Кстати, о противостоянии комсомола кулачеству в поэме сказано скороговоркой и несколько легковесно: получается, что комсомольский секретарь побеждает кулаков едва ли не игрой на гармошке.

2. Пишет стихи “к первому числу”. Многие писали стихи к праздникам, но у Жарова к этому была особенная страсть. Вот ряд свидетельств коллег по перу. В. Масс и М. Червинский в пародии на Жарова “Гуляют песни” так писали о его стихах:

Они гуляют в День печати, в День шахтера

И в День Танкиста, и в другие дни, —

и продолжали:

Какая бы ни подвернулась дата,

Верны себе и, прочь отбросив лень,

Они гуляют так же, как когда-то,

За каждый покачнувшийся плетень.

В пародии В. Бахнова на Жарова из цикла “В день 8 марта” также подчеркнута склонность поэта к использованию праздничной даты для публикации стихов:

Стихов немало напечатаю

Во всех газетах я с утра,

8 марта — не девятое

И не десятое… Ура!

А вот свидетельство мемуарного характера: “Поэт А. Жаров писал ко всем праздникам стихи и рассылал их во все областные, краевые и республиканские газеты, выходившие на русском языке. Таким образом, он получал за одно стихотворение огромный гонорар, так как оно появлялось одновременно почти в сотне газет”12.

Что говорить о сатириках и мемуаристах, когда в статье о Жарове из “Литературной энциклопедии” 1929–1939 годов черным по белому написано: “Поэзия Жарова в значительной своей части “календарна””.

3. Конъюнктурно пишет “взвейтесь!” да “развейтесь”. Оптимизм и прославление советской власти были присущи творчеству значительной части поэтов 20–30-х годов, в том числе и Маяковскому. Но приведенные поэтические штампы можно отнести к вполне конкретным стихам Жарова. Он был автором популярного стихотворения “Взвейтесь кострами”, написанного в 1922 году и ставшего на много лет гимном пионеров. Позже один из сборников Жарова так и был назван — “Взвейтесь кострами”.

С 1921 по 1932 год “взвейся” и “развейся” многократно фигурировали в стихах Жарова: “Вейся, как быстрое пламя…” (“На коне”, 1921), “И песней взвеивает тишину…” (“Песня девушки”, 1923), “Так развейся, хмарь!” (“Лазоревые глаза”, 1925), “Развейся, сонь…” (“На лыжах”, 1932) и так далее. А помимо этого еще были “вскинем”, “вздымать” и прочее. Тут, как говорится, ни прибавить, ни убавить; стрела, пущенная Булгаковым, попала в цель.

Политическая ангажированность в высокой степени была характерна для когорты комсомольских поэтов, включая Жарова. Даже современниками была отмечена их фразеологическая трескотня. Арго в 1939 году писал:

И стали петь о том, что жизнь, мол, хороша.

Стих за стихом, за фразой фразу,

Иной раз в грамоте греша,

В идеологии ни разу!

В перестроечные времена поэзию Жарова Г. Акатова охарактеризовала следующим образом: его стихи проникнуты “безграничным оптимизмом”, сочетают “партийную риторику и лозунговую публицистичность”13.

Бодряческий подход Жарова к сочинению стихов сказывался и в излишнем употреблении восторженных восклицаний, что и отмечалось пародистами, например Арго:

Ах, комсомольцы! Ах, рабфаки!

Ах, Октябрю! Ах, Октября!

Я! восклицательные! знаки!

За! каждым! словом! ставлю! зря!

А Сельвинский вообще определил суть поэзии Жарова в трех словах:

Во!

И больше ничего!..

Все это наблюдал Булгаков и выразил устами сильно раздраженного Бездомного. Однако Булгаков не ограничился поверхност-но-тематической критикой, а сумел показать внутреннюю пустоту “лозунговой поэзии” через восприятие циничного коллеги (Бездомный: “...а вы загляните к нему вовнутрь — что он там думает… вы ахнете!”) и через признание самого автора пустышек (Рюхин: “...не верю я ни во что из того, что пишу!”).

Остается последний аргумент сторонников гипотезы Рюхин — Маяковский, связанный с отношением к Пушкину.

В 1928 году появилось стихотворение Жарова “Гибель Пушкина”. Его вполне можно противопоставить желанию некоторых исследователей видеть в “Юбилейном” Маяковского основу пушкинской темы Рюхина. В стихотворении Жарова есть все те же элементы: дуэль, Дантес, смерть, сожаление… Но оно столь традиционно и безлико, что рождает естественное желание написать пародию.

Да и размышления Рюхина о Пушкине рядом с его памятником ничуть не противоречат предположению, что Рюхин — это Жаров. Вот как этот момент описан у Булгакова: “Тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека…”. Роман Булгакова писался в 30-е годы. Проходивший в это время Первый съезд советских писателей не мог не интересовать автора “Мастера и Маргариты”. По итогам съезда было выпущено немало литературы, но альманах “Парад бессмертных” (1934), “посвященный съезду писателей вообще и литературе и ее последствиям в частности”, наверняка обратил на себя внимание Булгакова. Альманах интересен оригинальной подачей материала и подбором авторов, среди которых как друзья Булгакова, так и его враги: М. Кольцов, В. Катаев, И. Ильф, Е. Петров, В. Ардов, Г. Рыклин и другие. На странице 72-й альманаха помещен шарж Кукрыниксов на Жарова. Он словно иллюстрирует слова Булгакова о Рюхине (а может быть, Булгаков описывал Рюхина, глядя на этот шарж?): поэт стоит на Тверском бульваре на тележке с сиропом, вытянув в сторону памятника Пушкину правую руку с зажатой в ней книжкой “Жаров”.

Этот шарж был, конечно, не единственным свидетельством причастности Жарова к теме пушкинского памятника. Вот отрывок из стихотворения М. Светлова, посвященного Жарову, здесь уже частично цитировавшегося:

Даже Пушкин ныне оробел,

Даже Пушкин мечется в угаре:

Памятник от зависти к тебе

Чуть не пошатнулся на бульваре…

К этому же времени относится анонимная эпиграмма на Жарова в журнале “Комсомолия” (1925, № 4–5):

Кто в поздний час, шагая по бульвару,

Слагает Пушкину хвалебные стихи?

Конечно, он, конечно, Сашка Жаров:

Крестьянин… от станка,

Рабочий… от сохи.

Не правда ли, похоже на булгаковского Рюхина?

Но и это еще далеко не все. В юбилейные пушкинские дни 1937 года М. Пустынин вложил в уста памятника Пушкину насмешливые слова:

На пьедестале не желаю

Стоять и летом, и зимой,

Тебе я место уступаю

Ты, Жаров, за меня постой!

Иронию или даже издевку по отношению к Жарову можно ощутить во всех приведенных миниатюрах, посвященных пушкинской теме. Как не вспомнить завистливые слова Рюхина о великом поэте: “Все обращалось к его славе”. Как бы услышав жалкие рассуждения незадачливого поэта, ревниво толкующего о славе (не как о заслуге, а как о подарке), памятник классику великодушно (но со скрытой усмешкой) предоставляет ему возможность занять свое место.

Ощутив себя в сравнении с Пушкиным неудачником, Рюхин проникся мыслью Бездомного, что он и на самом деле бездарность. И тут Булгаков пошел дальше обычного авторского осуждения плохих стихов. И Безыменский, и Жаров были в достаточной степени закалены в многочисленных литературных сварах; вряд ли их могли выбить из колеи обвинения в литературной халтуре. Недостатка в критике его плохих стихов у Жарова не было. Вот как звучал в переложении С. Швецова доклад Н. Бухарина о состоянии советской поэзии на Первом съезде советских писателей:

Он начал свой доклад с Аристофана,

Древнейшие припомнил письмена,

Цитировал отрывки из Корана,

Пруткова, Гёте и Карамзина,

Потом залез на мировую вышку

И откровеньем удивил весь мир:

Что Жаров написал дрянную книжку

И что Иосиф Уткин — не Шекспир!

А вот как писал о поэзии Жарова М. Светлов:

Все же, чем как Жаров петь по-русски,

Лучше уж навеки онеметь.

Ирония, усмешка, замаскированная издевка, в немалой степени звучащие в пародиях, эпиграммах, посвящениях Жарову, о многом говорят непредвзятому читателю. Если коллеги, доброжелательно относившиеся к поэту, так воспринимали его работу, то как могли к ней отнестись люди, настроенные к Жарову негативно?

Когда стало возможно открыто говорить о серой литературе, о безликих стихах, тогда творчество Жарова получило заслуженную оценку. Часто повторяющимися определениями характерных особенностей его поэзии стали: поверхностность, шаблонность, многословие, пустота… В “Лексиконе русской литературы ХХ века” В. Казак отозвался о стихах Жарова более чем равнодушно: “В художественном отношении его творчество совершенно незначительно”14.

Булгаков, обладавший абсолютным литературным вкусом, распознав “дурные стихи” Жарова, написал не о них, а об их авторе, вскрыв его внутренние приспособленчество и двуличие и подведя его к моральному краху. В романе Рюхин в смятении рассуждал: “Что же принесут ему эти стихотворения? Славу? Какой вздор!”, добавляя: “Не обманывай-то хоть сам себя. Никакая слава не придет к тому, кто сочиняет дурные стихи”.

Каждый из персонажей романа Булгакова получил по делам своим. Своеобразно автор судил и Рюхина: он заставил его признаться в собственном творческом ничтожестве, что, конечно, было во много раз страшней любой критики со стороны.

Есть смысл остановиться на взаимоотношениях автора романа с возможными прототипами Рюхина. Булгаков не был простым человеком, и его отношения с окружающими тоже не были простыми. Негативное восприятие его произведений, их необоснованно резкая критика не могли оставить его равнодушным. Обостренное чувство собственного достоинства заставляло его остро реагировать иногда даже на безобидные реплики. Он находился в состоянии перманентных “боевых действий” с большинством литераторов. Его окружало бессчетное количество “бездомных” и “рюхиных”. Их безапелляционность, самонадеянность, ограниченность, уверенность в своей непогрешимости приводили Булгакова в бешенство.

Маяковский был личностью иного масштаба. И хотя Булгакову были известны его критические отзывы о “Днях Турбиных” и реплика в пьесе “Клоп”, ставить Маяковского на один уровень с Рюхиным Булгаков не мог. У них не было дружеского общения, скорее, существовала неприязнь, но она не мешала взаимному профессиональному уважению и заинтересованному вниманию. О корректных отношениях Булгакова и Маяковского писали многие мемуаристы, хорошо знавшие обоих писателей: С. Ермолинский, В. Катаев, Л. Белозерская, М. Яншин… Даже после напряженных биллиардных сражений (оба были большими мастерами этой игры), независимо от результата, они расставались дружелюбно настроенными друг к другу.

Ни одного из гигантов советской литературы того периода Булгаков не затронул в романе: ни М. Горького, ни А. Толстого, ни С. Есенина. Вряд ли и Маяковского он стал бы задевать. Вот рассуждения Рюхина о собственном творчестве: “Что же дальше? — И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений в год. — До старости? — Да, до старости…”

Булгаков начал писать роман в 1928–1929 годах, а в 1930 году Маяковский застрелился. Мог ли Булгаков, продолжая работу над книгой до 1940 года, писать про умершего в 37 лет Маяковского “и дальше <...> будет сочинять” и “до старости”? Думается, что такого Булгаков позволить себе не смог бы.

В отборе прототипов действующих лиц “Мастера и Маргариты” Булгаков был абсолютно свободен. Откуда же появились литературные герои романа, наделенные отрицательными чертами (Бездомный, Рюхин, Латунский и прочие)? Очевидно, их прообразы следует искать среди людей, сильно несимпатичных Булгакову, среди его прямых литературных врагов или противников. Таковых было немало, и многие из них известны. Сам Булгаков их тщательно перечислил и классифицировал, занеся в три отдельных списка15. Кого же можно увидеть в этих списках из тех, кто близок к сюжету с Рюхиным? Безыменский упомянут в двух списках из трех, Жаров — в одном, а вот имени Маяковского в этих перечнях нет.

И Рюхин, и Бездомный в совместном эпизоде романа не вызывают читательских симпатий. Не вызывали симпатий у Булгакова и их прототипы — Жаров и Безыменский. Один из исследователей жизни и творчества Булгакова В. Стронгин писал: “К травле писателя присоединились заметные литераторы”, — и приводил перечень, в котором под вторым номером числился Жаров16.

Бездомный был исследован Булгаковым и исчерпан как тип. Рюхин же в романе играл второстепенную, но также немаловажную роль, а именно — роль поэта, попавшего в литературу случайно, ставшего винтиком, сформированным страшным временем и, в свою очередь, влиявшим на формирование этого времени далеко не лучшим образом.

Можно лишний раз подивиться, какой многослойной книгой оказался роман Булгакова, сколько идей и сюжетов сошлось в нем. Наверно, еще немало сюрпризов способен он преподнести при очень пристальном изучении. Вряд ли стоит называть “Мастера и Маргариту” “энциклопедией русской жизни”, но по многочисленности затронутых проблем не так уж много произведений может составить роману конкуренцию.

Э. Кузнецов

г. Нижний Новгород

 

 1 См.: Соколов Б.В. Роман М. Булгакова “Мастер и Маргарита”. М.: Наука, 1991; Соколов Борис. Булгаков. Энциклопедия. М.: Эксмо, 2005.

 2 Это соображение приходится брать за основу во всех дальнейших рассуждениях.

 3 Комментарий Г. Лесскиса к роману “Мастер и Маргарита” // Булгаков М. Собр. соч. в 5 тт. Т. 5. М.: Художественная литература, 1990. С. 645–646.

 4 Об этом, в частности, писал В. Катаев: “Водку совсем не признавал. С презрением говорил, что водку пьют лишь чеховские чиновники” (Катаев В. Трава забвенья. М.: Детская литература, 1967. С. 169).

 5 А.Чапыгин в письме к М. Горькому (1926) писал: “Молодые писатели <…> густо невежественны, в этом их смерть” (цит. по: Булга-ков М. Письма. Жизнеописание в документах. М.: Современник, 1989. С. 11).

 6 См.: Маяковский В. Собр. соч. в 8 тт. Т. 4. М.: Правда, 1968. С. 479.

 7 Рахилло И. Гренада, Гренада! Библиотека журнала “Советский воин”. М., 1971. С. 28.

 8 Исбах А. На литературных баррикадах. М.: Советский писатель, 1964. С. 7.

 9 Русские писатели 20 века. Биографический словарь. М.: Большая Российская энциклопедия; Рандеву—АМ, 2000. С. 704.

 10 Соколов Борис. Булгаков. Энциклопедия. С. 22.

 11 Арго. Сатирические очерки по истории русской литературы. М.: ГИХЛ, 1939. С. 104.

 12 Цит. по: Антипина В. Повседневная жизнь советских писателей. 1930–1950-е годы. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 294.

 13 Русские писатели 20 века. С. 269.

 14 Казак В. Лексикон русской литературы ХХ века. М.: РИК “Культура”, 1996. С. 143.

 15 См.: М. Булгаков. Письма. Жизнеописание в документах. М.: Современник, 1989. С. 120–121.



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте