Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2008, 2

"Эти молодые писатели видели пот и кровь войны на своей гимнастерке". Переписка Василя Быкова и Александра Твардовского

Вступительная статья С. Шапрана, публикация и комментарии С. Шапрана, В. и О. Твардовских

Они и были-то знакомы немногим более шести лет — Василь Быков напечатал в “Новом мире” Александра Твардовского три повести, однако это недолгое сотрудничество, как справедливо заметит Борис Клейн, историк и друг Василя Владимировича в гродненский период его жизни, позволит Быкову за несколько лет из провинциального литератора подняться “до писателя с мировым именем, какого, может, и не было еще ни у кого из белорусов”1 .

Имя Василя Быкова впервые появляется на страницах “Нового мира” в 1962-м — заместитель главного редактора Алексей Кондратович, анализируя творчество белорусского писателя, и в частности его повесть “Третья ракета”, рассуждал “о реалистичности его (В. Быкова. — С. Ш.) письма, об умении схватить главное в характере человека, не поступаясь индивидуальными оттенками”. В этом видно, заключал Кондратович, “свойство таланта серьезного, не пустячного”2 . И тогда же Алексей Иванович сделает запись в дневнике: “Май 1962 года. В журнале идет статья о военной прозе, в статье — положительная оценка повести Василя Быкова “Третья ракета”. Прочитав статью, Твардовский говорит:

— Очевидно, этот писатель очень неплохо вписывается в прозу последних лет, уделяющую особое внимание рядовым солдатам войны. Я ничего плохого не хочу сказать о писателе Н. Он автор интересных и нужных романов, но замечали ли вы, что все его произведения написаны как бы с вышки КП армии или дивизии: генералов и полковников он обычно знает, а солдат уже гораздо хуже. А эти молодые писатели сами выше лейтенантов не поднимались и дальше командира полка не ходили. Эти досконально знают жизнь роты, взвода, батареи, они видели пот и кровь войны на своей гимнастерке…

И как вывод:

— Надо бы этим Быковым заинтересоваться как автором”3 .

Однако с Твардовским Быков познакомится только в 1965-м, когда вместе с В. Шкловским, К. Симоновым, А. Сурковым и другими советскими литераторами поедет на проходивший в Риме конгресс писателей. Именно здесь главный редактор “Нового мира” пообещает, что хотя еще не читал новой повести Быкова “Мертвым не больно”, тем не менее напечатает  ее4…

Повесть будет опубликована на следующий год в первых двух номерах “Нового мира”. Тогда же Лазарь Лазарев, назвав в письме к Быкову “Мертвым не больно” “вещью очень серьезной, по-настоящему честной и сильной”, выскажет опасение: “Вот только боюсь, что напечатать о нем (о романе. — С. Ш.) что-нибудь будет не так просто”5 . Впрочем, предвидеть всех последствий никто, конечно, не мог — по автору “Мертвым не больно” “стреляли” практически изо всех “крупно-” и “мелкокалиберных” периодических изданий СССР: журналы “Огонек”, “Дружба народов”, “Москва”, “Байкал”, “Урал”, “Дон”, “Полымя”, газеты “Советская Белоруссия”, неоднократно — “Красная звезда” и “Правда”... То была организованная кампания. Теперь уже доподлинно известно, что появление в “Правде” статьи В. Севрука “Правда о великой войне”, в которой быковская повесть была названа “неудачей автора” (и Севрук утверждал, что “об этом нужно сказать прямо и бескомпромиссно”), было санкционировано Старой площадью (что и послужило, собственно говоря, командой “ату его!” для всей партийной печати СССР). Заведующие сразу двух отделов ЦК КПСС — культуры и агитации и пропаганды — тайно докладывали 15 апреля 1966 года своему руководству:

“В повести с неверных идейных позиций, во многих случаях клеветнически, отображены события Великой Отечественной войны, взаимоотношения между советскими солдатами и офицерами. Она заполнена желчными описаниями беззаконий и преступлений, якобы чинившихся в рядах действующей Советской Армии <…>

Повесть призывает к отмщению подобным “особистам”. Перенося действие в наше время, в день празднования 20-летия победы над гитлеровской Германией, автор изображает своеобразного двойника Сахно — бывшего председателя Военного трибунала Горбатюка. Горбатюк оправдывает чудовищные жестокости Сахно, который пристреливал раненых советских бойцов, ссылкой на якобы отданный во время войны соответствующий приказ Сталина.

Пафос злого и безоглядного “обличительства” явно ослепил автора повести”6 .

В это же время в школах Гродно сотрудники КГБ начали “читать лекции о бдительности, приводить примеры, что рядом с Синявским, Даниэлем и наш Быков, видите ли, писал произведения, которые направлены на подрыв советской власти и разлагают молодежь <…> На партактиве первый секретарь обкома Мицкевич объявил всем, что Быкова уже обрабатывают итальянские фашисты и некая профашистская газетка взяла его на вооружение”7 . Одновременно “Быкова и тех, кто с ним, по-прежнему изо дня в день клеймили позором и склоняли на все лады минские и московские газеты, неизвестные снова выбили ему окна. Из библиотек изъяли отдельные произведения, а из военных — все до единого”8 .

Вообще говоря, Твардовский полагал, что некоторые литераторы подвергались шельмованию прежде всего потому, что были авторами именно его журнала. Александр Трифонович записал в 1966 году: “Дементьев: если “Ив[ан] Ден[исович]” и “Т[еркин] на т[ом] св[ете]” ошибки “Нового мира”, то спорить не о чем, нужно уходить. — Он прав, долбали Семина и др[угих] (имеются в виду В. Семин, В. Быков и Б. Можаев. — С. Ш.) п[отому], ч[то] не могли долбать “гл[авных] преступников” — меня и Солж[еницына]”9 . У Твардовского были основания так думать. К 1966 году у Быкова уже была всесоюзная известность (в 1962-м он даже был выдвинут на соискание Ленинской премии), миллионные тиражи повестей и хорошая критика (та же повесть “Мертвым не больно” поначалу, после публикации в 1965-м в белорусском журнале “Маладосць”, была воспринята едва ли не всеми критиками положительно). В том числе и поэтому Кондратович справедливо заметил о нем в 1969 году: “А мне показалось, не тяготится ли он нами. До нас был благополучный (сравнительно) писатель. Начал печататься в “Н. м.” — стали так его критиковать, что дома, в Гродно, хулиганы стекла выбивают <…>

Мы прокаженные. Общение с нами счастья не приносит. А несчастий сколько угодно”10 .

В самом деле, все большие неприятности Василя Быкова начались после первой публикации в “Новом мире” (и опять же — широкомасштабное шельмование закончится сразу после ухода Твардовского из журнала). Должно быть, Быков это осознавал, тем не менее, к его чести, не перестал печататься под знаменитой голубой обложкой “Нового мира”. Хотя мог — для собственного спокойствия.

Впрочем, и списывать все на “Новый мир” тоже было бы неправильно. Во-первых, не следует забывать о процессе “ресталинизации”, набиравшем обороты после снятия Н. Хрущева. Кроме того, справедливым представляется замечание Григория Свирского: “Назым Хикмет как-то сказал: когда в столице стригут ногти, в провинции рубят пальцы.

Возникает вопрос: чем заслужил писатель Василь Быков такую жгучую ненависть местного, и не только местного, КГБ? Почему его много лет травили подло, неостановимо? <…>

“Третья ракета” и “Альпийская баллада” были опубликованы в издательстве “Молодая гвардия”, и автор, что называется, пошел в гору.

И вдруг оказалось, что Василь Быков вовсе не тот “военно-патриотический” или, точнее, военно-стереотипный писатель, которым его представили читателю рецензенты комсомольской прессы. Это серьезный глубокий прозаик со своей темой, своим голосом, своей целенаправленной ненавистью.

В Москве о нем заговорили широко в 1966 году, когда в журнале “Новый мир” была опубликована его повесть “Мертвым не больно””11 .

Хотя, если посмотреть с другой стороны, мужество проявил не один лишь Быков — очевидно, что и редакции, и, прежде всего, Твардовскому требовалась немалая смелость печатать гродненского писателя. Все эти годы Быков и “Новый мир” шли в одной связке. То же донесение заведующих двух отделов ЦК венчал, к примеру, такой многозначительный вердикт: “Учитывая серьезность ошибки, допущенной редакцией журнала “Новый мир” <…> Правлению Союза писателей рекомендовано укрепить редакцию квалифицированными работниками”12 . На Западе же публикацию “Мертвым не больно” напрямую ставили в заслугу Твардовскому. И. Кошеливц писал в предисловии к повести, напечатанной в мюнхенском журнале “Сучаснисть”: “Все “советологи” в один голос закричали, что ТВАРДОВСКИЙ не случайно начал шестьдесят шестой год этим многозначительным произведением: он, мол, припас повесть БЫКОВА на предсъездовский период, чтобы этим высказать протест против реабилитации Сталина, которую все ожидали, боялись ее, и она, несмотря на выразительные протесты общественности, на XXIII съезде своеобразным образом все-таки состоялась”13 . Добавим только, что КГБ не мог оставаться безучастным к подобным заявлениям — о них тут же следовали доклады в ЦК (в данном случае донесение было подписано ни много ни мало заместителем председателя КГБ при СМ СССР Н. Захаровым). И вот уже в январе 1967 года в редакционной (!) статье в “Правде” говорится не столько о В. Быкове, сколько о журнале:

“Открыл свой минувший год журнал “Новый мир” публикацией повести В. Быкова “Мертвым не больно” <…> Повесть критиковалась совсем не за то, что есть в ней горькие страницы, а за то, что в результате однобокого подхода к явлениям действительности многое в повести оказалось смещено <…>

Как показывает практика, журнал “Новый мир” готов видеть свою активную роль преимущественно в том, чтобы привлекать внимание общества, главным образом, к явлениям отрицательным. Само по себе критическое отношение к тем или иным явлениям действительности вполне отвечает сути социалистического реализма, ибо художественный метод советской литературы, наряду с раскрытием нового, предполагает бичевание недостатков, расчистку пути от препятствий. Но, понятно, при этом нам вовсе не безразлично, с каким чувством закрывает читатель прочитанную книгу или очередной номер журнала. Вызывают ли в нем произведения, с которыми он познакомился, прилив сил, стремление быть лучше и чище, бороться против изображенных в них отрицательных явлений, или же они способны создать ощущение безысходности, неверное впечатление об окружающей действительности, о месте и значении в ней каждого человека как участника общенародного дела <…>

Чрезмерное акцентирование на отрицательных фактах, настороженность к изображению положительных явлений, упорство в отстаивании ошибочных позиций — именно это сейчас наиболее характерно для журнала “Новый мир””14 .

После разгрома “Мертвым не больно” Быкову не работается. Однако вскоре за короткое время он пишет небольшую повесть “Проклятая высота” (в переводе на русский известна как “Атака с ходу”). Отправив рукопись в “Новый мир”, Быков вскоре получает от Кондратовича приглашение приехать. “Началось обсуждение, которое шло недолго, спокойно и обстоятельно. Помню, Кондратович говорил о некоторой жесткости конструкции повести, Лакшин — о характерах. Твардовский отметил определенный новый нюанс в трактовке неновой темы, сказал, что напечатать повесть — его долг. Вот только перевод… Кто сделает перевод? Лакшин сказал, что перевод мог бы сделать Дудинцев, он сидит без работы после того, как недавно был раскритикован его роман. Твардовский посмотрел на Лакшина с укором: “Ага, значит, что же получается? Автор Быков, переводчик — Дудинцев, редактор — Твардовский. И вы хотите при таком трио напечатать повесть?” Все засмеялись, поняв неприемлемость предложения Лакшина. Тогда, немного подумав, Александр Трифонович говорит: “А пусть сам Василь поработает над русским текстом, вычитает как следует. Анна Самойловна поможет. А мы посмотрим”. На том и порешили”15 .

Позже, отвечая на вопрос, была ли в “Новом мире” “редакторская экзекуция”, Быков скажет: “Понятно, что и там при редактировании старались убрать многие острые моменты, чтобы не раздражать цензуру, не вызывать дополнительно придирок, чтобы не цеплять начальственный взгляд в инстанциях. Но все-таки три повести в “Новом мире” Твардовского — “Мертвым не больно”, “Атака с ходу” и “Круглянский мост” — были напечатаны с наименьшими издержками. “Круглянский мост” — совсем без купюр. “Атака с ходу” потеряла авторское название: на белорусском языке повесть известна как “Проклятая высота”, но “проклятая” — уже какой-то негатив, и в редакции решили дать ей нейтральное название, которое, по-моему, просто плохо”16 .

Судя по дневниковым записям Кондратовича, именно про “Атаку с ходу” говорит в мае 1968 года Твардовский: “Ставьте Быкова. Есть такой закон — ругают через одно произведение. С Казакевичем, например, так было. Это неважно, что ругают или будут ругать. Дали бы напечатать. А потом пусть что хотят, то и говорят. Так мы теперь живем”. “Атака с ходу” выходит в “Новом мире” (№ 5), как полагает Кондратович, “в виде откупного” со стороны Главлита17 . Выходит и сразу попадает под оглушительный удар критики. “Начальник Главполитуправления армии генерал Епишев назвал повесть клеветнической, советская пресса заклеймила и автора, и тех, кто ему способствовал”18 . Про новое быковское произведение снова скажут: “Серьезная неудача”. Причем ее автора прежде всего берутся критиковать люди военные, заявляющие: “Так не воевали!” По сути говоря, повторялась история с “Мертвым не больно”. Между тем Твардовский сказал тогда же одному из авторов “Нового мира”: “После того, что написано о войне и солдате <…> Эм. Казакевичем, Г. Баклановым, Василем Быковым и др., где все, как говорится, из первых рук, все добыто собственным опытом воина, нельзя писать о войне и солдате понаслышке и по книгам”19 .

После безрадостной истории с публикацией “Атаки с ходу” намерения Быкова “и дальше разрабатывать военно-фронтовую тему стали угасать”. “Хотя я и видел в ней еще немало возможностей, и в голове выстраивались определенные планы, — вспоминал писатель, — прикинув, как это будет встречено начальством и критикой, решил воздержаться. Задумался о партизанской теме. Тем более, что в ней виделись мне не менее интересные возможности, связанные прежде всего с моральной проблематикой”20 . В результате в 1968 году он пишет “Круглянский мост”, первую свою “партизанскую” повесть. Прочтя ее, Твардовский скажет, что это, может, лучшее из всего, что Быков напечатал в русских журналах. 27 января 1969 года Алексей Кондратович запишет в дневнике:

“Вновь А. Т. начал говорить о повести Быкова, очень хваля ее.

— Он коснулся очень важной, человеческой проблемы, которая всегда волновала литературу: может ли цель оправдывать любые средства. Достоевского это мучило, может быть, больше всего, и мы знаем, какой ответ он нашел на этот вопрос. В рецензии на книгу Таратуты о Степняке-Кравчинском есть замечательное место. Один из народовольцев, желая поднять крестьян на восстание, собирался сочинить манифест от имени царя с призывом к такому восстанию. Казалось бы, благородная цель, цель, которой добивались, о которой мечтали народовольцы. Но как Степняк-Кравчинский обрушивается на этого остроумца! Он пишет, что нельзя идти к благородной цели и лгать при этом, обманывать, идти, как он прекрасно выражается, кривым путем.

Вот об этом и у Быкова. Этот вопрос не новый, но он его ставит точно <…>

Вообще у Быкова много написано так тонко, что за всем этим встает куда более широкая картина. У мальчика собираются отнять коня <…> и он говорит: “Нельзя, так же не поступают партизаны”, — и я отчетливо понимаю через это недоумение парнишки, что так, именно так они поступают. Я хорошо знаю, видел, разговаривал на отвоеванной территории, что партизан население боялось подчас не меньше, чем немцев… И Быков впервые после длинного перечня насквозь фальшивой партизанской литературы говорит об этом. И говорит умно, тактично, за строками, — и ничего не пряча при этом, без всяких кукишей”21 .

Позже и Григорий Бакланов сообщит автору “Круглянского моста”: “На зимних каникулах, кажется, зашел Александр Трифонович ко мне <…> весь вечер говорил о твоей повести. Говорил самые высокие слова, говорил, что повесть о самом главном, что ты — умница, честный, талант-ливый человек, настоящий писатель”22 .

Новая повесть была напечатана под обложкой мартовского “Нового мира”. Сам автор вспоминал: “После выхода из печати “Круглянского моста” первым с рецензией выскочил еженедельник “Огонек”, который многие годы редактировал личный враг Твардовского Анатолий Софронов <…> Первой стоит подпись дважды Героя Советского Союза, партизанского генерала Федорова. В статье — стенания и гнев, гнев и стенания, клеймят автора повести и “Новый мир”, его главного редактора тоже. После “Огонька” пошло-поехало, от Москвы до самых до окраин”23 . Тут нелишне будет привести еще одну запись А. Кондратовича от 7 октября 1969 года:

“Позавчера в “Огоньке” напечатаны два письма партизан о повести Быкова “Круглянский мост” <…> А.Т. брезгливо отстранил журнал: “Нет, я это читать не буду!” Бережет себя, и это понятно. Но за обедом вдруг тяжело посмотрел на меня, так что хотелось глаза отвести, и сказал: “Да, значит, угомону на них нет”. А какой угомон? Им запретили продолжать тот тур нападок на “Н. м.”. Они замолкли. Но свое дело продолжают. А дело простое — внушать, внушать, внушать, что “Н. м.” публикует вредные, антипатриотические произведения. И внушат, если уже не внушили большинству читателей. А.Т. согласился с этим. Я сказал, что неплохо бы вызвать Быкова, пусть напишет ответ, развеется, в конце концов, в Гродно уже ему выбивала стекла всякая сволочь, сейчас тоже ему там нелегко. А.Т. промолчал, а когда я повторил это предложение, он встал и сказал: “Нет, это делать не нужно”. — “Почему?” — “Бесполезно, А.И., ложь приняла такие размеры, что никакие доводы не подействуют. Вот вы говорите, что в статье сказано, что таких подонков, как Бритвин, в повести пруд пруди. А там всего 5 персонажей! Из них подонок один Бритвин. Но и это возражение не примут, никто не хочет принимать возражений”.

Сказал он это устало. И его легко понять. Я тоже так устал, что иногда хочется кончить все”24 .

“…иногда хочется кончить все”. По прошествии лет и Быков признается, что готов был смолкнуть после критического погрома каждой из “новомирских” своих повестей, что, собственно, и ставила своей задачей организованная публичная ложь. Многолетняя борьба в состоянии вымотать кого угодно…

В это по-прежнему тяжелое для гродненского писателя время Твардовский снова “устно и письменно” поддержит его. Он не только “стойко нес нелегкий редакторский крест”, но и предлагал Быкову “материальную (денежную) помощь в виде заключения договоров на написание произведения любого жанра”, пусть даже ему “не пришлось воспользоваться этим любезным предложением, хотя такая надобность появлялась нередко”25 . Уже в дни прощания с Твардовским Быков напишет: “Проходя у него суровую по своей требовательности школу литературы, мы постигали высоту его идеалов, избавлялись от налета провинциального верхоглядства, учились не бояться несправедливой жестокости критических приговоров. И если такие приговоры случались, он не имел привычки оставлять один на один беззащитного автора или торопливо лишать его кредита доверия. Напротив: какая бы неудача ни постигла автора, если он поверил в кого, то уже не менял свой веры и поддерживал, как только мог. Отступничество было не в его характере”26 .

А тогда, в мае 1969-го, из Москвы в Гродно придет поздравительная открытка из “Нового мира”, в которой рукой А. Твардовского будут дописаны четыре слова, которые навсегда окажутся связаны с именем и судьбой Василя Быкова. Кондратович засвидетельствовал, что именно сказал Твардовский прежде, чем написал их: “Нет, ему нельзя отсылать простую нашу открыточку: ему, бедняге, достается и во многом из-за нас”. И уже потом провидчески скажет в ответ на расспросы Кондратовича: ““Все минет, правда останется” — вот что я ему написал. И, между прочим, так оно и будет”27 .

Сам Быков признается: “Не скажу, что эти слова разрешили для меня все и ото всего освободили, но все же какой-то значительный груз спал с моих плеч. Это было утешение, и я с радостью принял протянутую мне руку поддержки, тем более такую руку! Как при вспышке молнии во тьме, явственно обнаружился ориентир, который я, ослепленный и растерзанный, готов был потерять в громыхании критических залпов. Он дал мне возможность выстоять в самый мой трудный час, пошатнувшись, вновь обрести себя и остаться собой”28 .

 

В июле 1969 года Быков заканчивает работу над повестью “Ликвидация” (в “Новом мире” получит название “Сотников”). Печатать думает сначала в белорусском журнале “Полымя”, однако там с публикацией не торопятся, и автор успевает не только перевести ее на русский, но и передать в “Новый мир”. Впрочем, когда повесть выйдет, это будет не тот “Новый мир”. Не тот, поскольку в нем не будет Твардовского. Быков окажется перед чудовищным по своей сложности выбором — печататься ли теперь в “Новом мире”, отдавать ли “Сотникова”? Сам он вспоминал: “Позвонил Твардовский и голосом, какого я давно (а может, и никогда) не слышал, сказал, что уходит из журнала. Я растерялся и не знал, что ему на это сказать, а он сразу же спросил, буду ли я в таком случае печатать новую повесть в “Новом мире”? Совсем растерявшись, я что-то бормотал, а затем спросил: “А что вы посоветуете?” Александр Трифонович раздраженно, как мне показалось, ответил, что ничего советовать не будет — решайте сами. Это был мой последний разговор с Твардовским”29 . В свою очередь Игорь Золотусский приведет более жесткую версию этого разговора: ““Я спросил Твардовского, — сказал Василь, — как мне быть с моей повестью. Оставлять ее в “Новом мире” или не оставлять?” — “А, ты не знаешь, что тебе делать?” — ответил Твардовский. И, почти срываясь на крик, отрубил: “Так пошел же ты на...!” И бросил трубку”30 .

Нет сомнений в том, что Александра Трифоновича задел за живое тот факт, что один из заметных авторов его журнала не проявил солидарности с опальным редактором. “Твардовский требовал верности, а от кого еще можно было ждать ее, как не от Быкова?” — задался риторическим вопросом И. Золотусский. Как свидетельствовал Владимир Лакшин, в феврале 1970 года Твардовский советовал одному из авторов “Нового мира” “печататься только в “Др[ужбе] народов””: “Там всего 68 подписчиков, — посмеялся он, — но теперь я сам только там буду печататься”31 . По сути говоря, Быков был поставлен перед таким же моральным выбором, перед каким он до сих пор ставил своих литературных героев.

Игорь Золотусский писал: “Для Твардовского с падением “Нового мира” кончалось все: влияние на общество, пребывание среди собранных им по принципу близости духа людей, наконец, просто жизнь, ибо без журнала он уже существовать не мог. И смерть пришла за ним очень скоро.

Прав был и Быков, сознающий, что он написал, может быть, лучшую свою вещь и желающий ее напечатать. “Сотникова” ни за что не опубликовали бы ни в Минске, ни в Москве. Уходить из-под знакомой миллиону читателей голубой обложки (под которой и без Твардовского позволят делать то, что не позволят другим) значило зарыть свое детище в землю и позабыть, где оно зарыто.

Для писателя такие похороны им написанного — та же смерть.

Не знаю, так или не так рассуждал тогда Быков, но “Сотникову” он остался более верен, чем Твардовскому”32 .

Можно, конечно, предположить, что, живя в Гродно, Быков не знал всех перипетий изгнания Твардовского. И именно поэтому его подписи нет ни под одним из писем в защиту бывшего главного редактора. Потому он и новую свою повесть не забрал — как поступили, правда, совсем немногие авторы “Нового мира”. Такое предположение было бы правомерным, если б не одно “но” — по свидетельству Б. Клейна, узнав о вынужденном уходе Твардовского, Быков заметил: “Вынули из журнала душу. Подождут и вставят другую”33 . Точнее не скажешь…

Впрочем, не один Быков остался в “Новом мире” — печататься там продолжали Ф. Абрамов, Ч. Айтматов, М. Алигер, Г. Бакланов, Е. Евтушенко, Ф. Искандер, А. Кулешов, Б. Можаев, Ю. Трифонов, В. Тендряков… И это несмотря на то, что некоторые из названных писателей отправили Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. Брежневу письмо в защиту старого “Нового мира”. Протестовали и — остались… Валентина и Ольга Твардовские, дочери поэта, справедливо заметив, что “редактор “Нового мира” и изгнанные из журнала его соратники остались наедине с их бедой”, напишут впоследствии: “А.Т. не ждал от писателей митингов и демонстраций в защиту своего журнала, но поспешность, с которой многие авторы бросились сотрудничать с новой редколлегией, его обескуражила. Некоторые, вероятно, чувствовали определенное нравственное беспокойство, пытаясь, как видно и по записям А.Т., объясниться с редактором и заручиться по отношению к своим действиям если не его благословением, то снисхождением. Этот душевный дискомфорт сказался в ряде писем к бывшему редактору. “Я все время думаю, что мы все, я лично, в чем-то очень виноваты перед Вами, и не могу успокоиться, — писал, например, критик В. Огнев 21 июля 1971 года уже больному А.Т. — Порой кажется, что произошло великое кощунство на наших глазах, и то, что мы его терпим, хотя и скрипим зубами, говорит именно о нашей болезни, которая пострашнее Вашей. Мы пишем Вам письма, говорим о любви к Вам, как будто пытаемся замолить свой грех, свою задолженность””34 .

Должно быть, об этом же думал и Василь Быков. Неслучайно последний разговор с Твардовским он пересказывал И. Золотусскому с таким чувством, будто произошел он только вчера. “Рассказывая мне о разговоре с Твардовским, он вновь клял себя за мгновенье слабости”, — добавит Золотусский. Но если клял теперь, значит, клял и все годы прежде. И потом тоже. Не потому ли в канун 90-летия Александра Трифоновича в небольшом эссе о нем добрую половину Быков отвел под историю с “Сотниковым”. Словно еще раз покаялся. Хотя можно было и не делать этого — кто знал о том давнишнем телефонном разговоре? “Другой человек, не Василь Быков, никогда бы не рассказал об этом даже близкому человеку. Но он был рыцарь. А рыцари не любуются собой…”35  Теперь же, в 2000-м, Василь Владимирович писал в “Литературных вестях”: “Повесть была скоро напечатана, но без него… И вот теперь я сожалею — пожалуй, следовало поступить иначе… Но бывшего не воротишь. Даже боги не могут сделать бывшее небывшим, как говорили древние греки. Время, хорошее и плохое, не возвращается, оставляя для человека горестный удел сожаления”.

 

Узнав о кончине Александра Трифоновича, Быков напишет одно из самых щемящих своих прощальных слов: “Он долго и тяжело болел, неимоверно страдая, и все, кому дорога литература, не переставали следить за этим почти двухлетним единоборством великого человека со смертью, в котором, как это ни досадно и ни больно, в конце концов победила смерть. Никогда больше мы уже не увидим его плотную фигуру, не встретим его такого переменчиво-проникновенного взгляда, не услышим голоса, в котором было так много разного — от искренней радости, восхищения до озабоченности, возмущения и гнева. Так, он не был бессмертным и ушел от нас, и как скромное утешение нам остались его книги, его бессмертные поэмы, которые долго еще будут согревать человеческие души своим, запасенным в них, светом <…>

Как всегда, слепая и страшная в своем случайном выборе смерть вырвала его из жизни, и тут никакие утешения не оправдают его отсутствие среди нас. Скорбя до глубины души, мы, однако, не можем ничего, кроме как на прощание сказать с сожалением и горечью:

— Пухом тебе земля, дорогой Александр Трифонович”36 .

Воспоминания о Твардовском Быков в следующий раз назовет “Словом об учителе”. Очевидно, что редактора “Нового мира” он будет помнить до последних своих дней — не раз говоря об Александре Трифоновиче в интервью на протяжении последующих более чем тридцати лет и рассказав о нем в последней, мемуарной, книге; Василь Владимирович вспомнит “А.Т.Т.” (так он напишет) и в прощальных, из Праги, письмах к самым близким друзьям. Его же фотография, увеличенная, навечно останется в кабинете писателя — напротив письменного стола: на Василя Быкова многие годы смотрели с портретов Лев Николаевич Толстой и Александр Трифонович Твардовский. Два титана, две литературных величины, столь много значившие в судьбе автора “Мерт-вым не больно” и “Сотникова”.

Все письма Быкова взяты из личного архива А. Твардовского.

 

 1 Клейн Б. Недосказанное: Главы из воспоминаний, 2004. Рукопись.

 2 Кондратович А. Человек на войне // Новый мир. 1962. № 6. С. 220.

 3 Кондратович А. Ровесник любому поколению. Документальная повесть. М.: Современник, 1984. С. 203.

 4 См.: Быков В. Долгая дорога домой / Пер. с белорусского В. Тараса. М., Минск: АСТ, Харвест, 2005. С. 212.

 5 Из письма от 19 марта 1966 года. Архив В. Быкова.

 6 Мертвым — не больно, больно — живым // Вопросы литературы. 2004. № 6. С. 211.

 7 Из выступления А. Карпюка на V съезде писателей БССР // Белорусский государственный архив-музей литературы и искусства. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 179. Стенограмма.

 8 Карпюк А. Прощание с иллюзиями: Хроника одного поколения // Неман. 1993. № 5. С. 93.

 9 Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2002. № 5. С. 157.

 10 Кондратович А. Новомирский дневник (1967—1970). М.: Советский писатель, 1991. С. 351.

 11 Свирский Г. На лобном месте: Литература нравственного сопротивления 1946—1986 гг. М.: Крук, 1998. С. 378, 379.

 12 Мертвым — не больно, больно — живым. С. 212.

 13 “Мертвым не больно” под арестом // Дружба народов. 1993. № 9. С. 207.

 14 Когда отстают от времени // Правда. 1967. 27 января.

 15 Быков В. Указ. соч. С. 231.

 16 Быков В. Под знаком перемен // Литературная газета. 1989. 18 января.

 17 Кондратович А. Новомирский дневник (1967—1970). С. 240, 260.

 18 Клейн Б. Указ. соч.

 19 Из письма Ю. Сиверскому от 26 ноября 1968 года // Твардов-ский А. Собр. соч. в 6 тт. Т. 6. М.: Художественная литература, 1983. С. 274.

 20 Быков В. Долгая дорога домой. С. 235.

 21 Кондратович А. Новомирский дневник (1967—1970). С. 364—365.

 22 Из письма от 4 марта 1969 года. Архив В. Быкова.

 23 Быков В. Долгая дорога домой. С. 244.

 24 Кондратович А. Новомирский дневник (1967—1970). С. 440—441.

 25 Быков В. Мертвым — не больно, больно — живым // Неман. 1992. № 1. С. 145.

 26 Быка╒ В. Пухам табе зямля! // Л╗таратура ╗ мастацтва. 1971. 24 снеж.

 27 Кондратович А. Ровесник любому поколению… С. 204, 205.

 28 Воспоминания об А. Твардовском. М.: Советский писатель, 1978. С. 478.

 29 Быков В. Долгая дорога домой. С. 272.

 30 Золотусский И. Знак беды: Три встречи с Василем Быковым // Литературная газета. 2004. 23—29 июня.

 31 Лакшин В. Последний акт: Дневник 1969—1970 годов // Дружба народов. 2003. № 6. С. 170.

 32 Золотусский И. Указ. соч.

 33 Клейн Б. Указ. соч.

 34 Твардовские В. и О. В дополнение к примечаниям // Твардов-ский А. Рабочие тетради (Знамя. 2005. № 10. С. 178–179).

 35 Золотусский И. Указ. соч.

 36 Быка╒ В. Пухам табе зямля!

 

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ1

V.66

Дорогой Александр Трифонович!

Поздравляю Вас с самым светлым и самым радостным днем нашей давней и всегда молодой Победы!

Мне очень хочется написать Вам множество самых искренних и самых нежных слов, которых Вы только заслуживаете. Но я боюсь, что все эти слова не могут выразить и ничтожной доли тех чувств, которые я испытываю к Вам как к Автору, Редактору и Человеку. Поэтому примите мое самое искреннее спасибо. Вам и за Вас.

И дай бог Вам здоровья!

С огромным уважением

В. Быков.

Машинописный текст без даты с подписью В. Быкова.

1 Это первое письмо В. Быкова А. Твардовскому, с которым он познакомился в Италии, когда оба оказались в составе делегации советских писателей на IV конгрессе Европейского сообщества писателей, проходившем в Риме 4–10 октября 1965 года. Личные контакты возобновились той же осенью при подготовке к печати в “Новом мире” повести В. Быкова “Мертвым не больно”.

А. ТВАРДОВСКИЙ — В. БЫКОВУ

Пахра, 8.VI.66

Дорогой Василий Владимирович!

Только на днях мне удалось прочесть Вашу речь на съезде белорусских писателей, хотя наслышан о ней я был уже давно, и не могу не выразить Вам своего искреннего восхищения тем достоинством, с каким Вы выступили в столь трудный для Вас (и для нас, “Н. М.”) момент. И как великолепно, что не о себе, не только не о себе в общепринятом плане (“только теперь я понял…” и т. п.) но и ни с какого боку. Дельно, значительно, по-взрослому. Да, именно так стоит сейчас вопрос: либо литература, либо некое подобие ей прикладного, иллюстративного назначения1.

Если бог сподобит услышать три-четыре таких речи на предстоящем съезде, то, хотя я не считаю, что на съездах делается литература, — какой-то благотворный поворот обозначится непременно2.

Крепко жму Вашу руку. С большим интересом жду любой Вашей страницы не только как редактор, но как читатель, хотя эти мои слова не означают апологетического отношения к Вашей последней вещи целиком3. Но мои претензии к ней, собственно ко второй ее половине, — претензии чисто литературного порядка, которые, однако, не могли послужить к постановке вопроса о том — печатать или не печатать повесть в “Н. М.”, т. е., конечно, печатать.

Крепко жму Вашу руку, желаю всего самого доброго. Что будет — хотя бы и не столь объемное, хотя бы и не “чисто художественное” — присылайте.

Ваш А. Твардовский.

Текст написан Твардовским от руки.

Государственный музей истории белорусской литературы (далее ГМИБЛ). КП 10735/794. Единственное опубликованное письмо Твардовского Быкову (Твардовский А.Т. Собр. соч. в 6 тт. Т. 6. М., 1983).

1 Речь идет о выступлении В. Быкова на V съезде Союза писателей Белорусской ССР (12–14 мая 1966 года), где его повесть “Мертвым не больно” подверглась резкой критике как “литературная диверсия”. “Мы не враги народа, — говорил В. Быков, — не подрыватели основ советской власти, преданность которой в свое время засвидетельствовали собственной кровью. К тому же мы не требуем невозможного, мы просим только больше терпимости. Поставьте себя на наше место и вы поймете, что выбор у нас небольшой. Вопрос стоит так: или литература, или не литература. Середины — нет” (Белорусский государственный архив-музей литературы и искусства, далее — БГАМЛИ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 45. Лл. 92–93; Крынiца. 1990. № 4).

2 Твардовский имеет в виду предстоящий съезд Союза писателей СССР (май 1967).

3 То есть к повести “Мертвым не больно” (Новый мир. 1966. № 1—2).

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

15.VI.66

Дорогой Александр Трифонович!

Огромное Вам спасибо за Ваше столь великолепное, во многом для меня неожиданное письмо. Я, конечно, никогда не думал, что в Ваши руки попадет мое выступление на съезде, но коль скоро это случилось, то я очень рад тому, что оно Вам понравилось. Само-то по себе выступление это, на мой взгляд, во многом даже наивное, я вовсе не готовил его с расчетом кого-то ошеломить или удивить — просто вырвался крик — вопль, потому что становится невмоготу, когда пренебрегают элементарными вещами, без уважения к которым пропадает всякий смысл говорить об искусстве. Кстати, говорил так не один я, на съезде таких выступлений было 5—6, мое в известном смысле разве что оказалось несколько смелее. Конечно, руководство ждало от Быкова другого и осталось, мягко говоря, недовольным1, но я думаю, что, пожалуй, хватит играть в поддавки там, где сердце исходит кровью. Правда, все это не обходится без последствий, однако есть вещи, поступаться которыми вообще не дано человеку, разумеется, если он намерен таковым и оставаться. Писателю же тем более.

Что касается моей злополучной повести, то надо ли говорить, что я безмерно благодарен Вам и “Новому миру” за ее напечатание. Я думаю, что в данном случае, однако, со стороны журнала было проявлено определенное снисхождение, т. к. это переводное косноязычное произведение2 вряд ли заслуживало такого к себе внимания [со стороны] самого главного в стране журнала, каким является “Новый мир”. Признаться, после нескольких выпадов в его адрес по поводу моей повести я испытывал огромную неловкость при мысли, что подвел Вас. Раза два я брался за перо, чтобы написать в редакцию что-нибудь вроде извинения. Я и сегодня еще не вполне отделался от этого чувства, чувства какой-то своей вины за те неприятности, которые навлек на Вашу голову. И если меня что утешает в этом деле, так это глубокая моя уверенность в правоте моей исходной позиции, равно как и в человечности главнейших идейных посылок повести3. Разумеется, я готов при этом признать массу художественных просчетов (сам вижу многие из них, хотя далеко не все способен исправить), но ведь критикуют меня не за них — за нечто совершенно другое, на что я смел посягнуть4. Впрочем, в недавно вышедшем № 5 “Дружбы народов” напечатана рецензия Бочарова, которая совершенно иначе, чем прежде, расценивает повесть, и тут, конечно, хочется снять шапку перед известного рода мужеством рецензента и редактора5.

Дорогой Александр Трифонович! За эти каких-нибудь три месяца я получил массу писем от читателей и, что самое для меня важное, от многих давно и прочно уважаемых мною писателей, которые дружески поддерживают меня, хотя я вовсе и не собираюсь падать духом6. Теперь среди всех этих дорогих для меня писем, разумеется, самое дорогое Ваше. Спасибо Вам. И дай Вам бог здоровья и долгих лет жизни.

С благодарностью и глубоким уважением

Ваш В. Быков.

 

Текст машинописный с подписью Быкова.

1 Уже после первых фраз В. Быкова президиум съезда демонстративно покинул первый секретарь ЦК КПБ П. Машеров. “Все поняли: “хозяин” злится, “хозяину” что-то не по нраву” (Кудравец А. На крыжы часу // Наш Быка╒. Минск: Кн╗га, 2004. С. 204).

2 После того, как в редакции “Нового мира” перевод повести с белорусского, выполненный М. Горбачевым, признали неудачным, автор сам взялся переводить. По замечаниям редакции “потребовалась также перекомпоновка некоторых частей, особенно современных планов. Какие-то сцены надо было укрупнять, какие-то, напротив, сжимать. Порой голова кружилась от этой работы” (Быков В. Долгая дорога домой. С. 215—216).

3 Вспоминая о дружных нападках критики на повесть “Мертвым не больно”, Быков писал в 1982 году: “И без того незавидное положение усугублялось еще и тем обстоятельством, что добрая половина критических залпов приходилась по журналу, с известным риском опубликовавшему незадачливое произведение и выдавшему известный аванс доверия тому, кто теперь так подвел всех. Это последнее угнетало больше всего. При всей готовности терпеливо влачить свой крест неудач, недоставало мужества видеть его на плечах тех, кто в чем-то переплатил тебе и теперь расплачивался хотя и не новым в литературе, но всегда чувствительным образом. Наверно, следовало бы написать, может быть, объяснить что-то и извиниться — в конце концов, общие интересы литературы всегда важнее личных терзаний автора. Но извиниться означало признать неправоту, свое фиаско и, может быть, бросить тень на искренность своих намерений, которые тем не менее упрямо не хотели поступаться малейшей толикой своей искренности” (Быков В. Колокола Хатыни. М.: Правда, 1987. С. 55—56).

4 Впоследствии Быков напишет: “Знатоки литературы, языка и стиля предъявляли автору массу специфических претензий, фронтовики — “изобличали” в военных неточностях, партийные идеологи нарекали на нарушение принципов марксистско-ленинской эстетики. Но никто ни в одной статье не обнаружил предмета своей истинной заботы, ради которой и начался весь этот сыр-бор: дерзкого посягательства автора на чистоту чекистского мундира, в который был облачен один из главных персонажей повести — штабной капитан Сахно. Все делали вид, будто Сахно — обычный строевой командир (иные напирали на то, что он украинец, хотя в действительности он мог быть белорусом, или русским, или принадлежать к любой другой славянской национальности), капитан, которого в зловредных целях оклеветал автор. Этот избитый прием подмены давал авторам статей основание зачислять автора повести в разряд антипатриотов и клеветников на славное офицерство Советской Армии” (Быков В. Мертвым — не больно, больно — живым. С. 144).

5 Статья А. Бочарова была едва ли не единственным положительным откликом на повесть “Мертвым не больно” в 60-е годы. Критик увидел “основной смысл повести <…> в утверждении высоких нравственных истин, а не в рассказе об одном боевом эпизоде”. По его словам, повесть призывала: “Учитесь добру, ибо жестокость всегда идет от трусости, а доброта приводит к мужеству” (Бочаров А. Спор продолжается и сегодня… // Дружба народов. 1966. № 5). Редактором “Дружбы народов” с 1965 года был С. Баруздин.

6 Среди приславших ему письма в поддержку повести “Мертвым не больно” В. Быков называет В. Некрасова, К. Кулиева, К. Симонова, В. Каверина, М. Бажана, В. Тендрякова, С. Смирнова. Д. Гранина, А. Солженицына. Большинство из них были авторами “Нового мира” (Бы-ков В. Мертвым — не больно, больно — живым. С. 145).

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

XII.67

Дорогой Александр Трифонович!

Дай бог Вам здоровья в 1968–м!

С преданностью и почтением В. Быков!

Рукописная открытка без даты.

А. ТВАРДОВСКИЙ — В. БЫКОВУ

2.II.68

В. БЫКОВ — ПРОПАЩАЯ РОТА1

1. Безусловность знания “нижнего слоя войны” — конкретики, доступной только тому, кто сам там был, в той шкуре и т. д., несравнима не только с прозой Симонова, но даже, к примеру, и Бакланова, который тоже “сам там был”.

2. И это не просто знание, доступное ценой личного опыта всякому, но знание художническое, память на все художническая.

Прекрасны моменты подтягивания отстающих на трудном, погибельном марше “ротной колонны” (эпизод “это не вода, это — водка”); чтение карты ротным под мокрой плащпалаткой); воодушевление перед боем, сулящим удачу.

“Детали” боя: “Очередь обвальным грохотом разорвала ночную тишь, красноватые отблески от ствола лихорадочно затрепетали на бруствере, в траншею сыпануло горстью горячих вонючих гильз”.

3. Прекрасные портреты ротного Ананьева, взводного Ванина, даже Пилипенко, хотя в нем кое-что уже в традиции комического “хохла”. Только задуман “благоразумный” и “идейно-выдержанный” Гриневич. Обаятелен сам “ординарец”, от лица которого ведется рассказ.

4. Но на нем именно сламывается чудесный реализм повести и переходит в “романтизм” того же толка, что и во второй части “Мертвых”2 (доведение до явного неправдоподобия черт преданности ординарца ротному и привязанности его к роте: не ординарец, а автор забывает, что у того жестокая рана, которая не только не могла утихнуть за ночь в холодной траншее, но, должно быть, довела бы его до беспамятного состояния). Если бы Васюков не “принимал решения” остаться в роте, а просто был бы понужден обстоятельствами к тому — его прощание с ротой было бы еще сильнее.

5. Эпизод с обменом пленного немца на Чумака сложен, богат множеством оттенков содержания, но еще не самые необходимые слова там найдены (в размышлениях Васюкова).

6. Нельзя свести вдруг все к тому, что Цветков, по-видимому, сексот.

И дальше — [тропа,] проторенная, но в сущности никуда не ведущая дальше еще одного свидетельства о жестоком ужасе войны “для своих”.

7. Отчаяние и безысходность судьбы “пропащей роты”. — Здесь автор пренебрег возможностями, которые таятся в причудливости поворотов военной судьбы, когда вдруг то, что больше всего томило ответственностью и страхом, оборачивается самым благополучным образом (как и наоборот). При этом автор не обязан был бы из любого “причудливого” оборота делать благополучный конец повести, — он мог оставить на месте весь трагизм и т. д.

Необходимо это додумать3.

(А. Твардовский)

ГМИБЛ. КП 10735/799.

Текст машинописный. Рукой Твардовского сделаны следующие пометы: напротив названия “Пропащая рота” — “название”; перед пунк-том 4-м: “солдаты все знают” — “нижний горизонт войны”. После всего текста: ““и мерзость войны, ужас войны, и радость войны” Л. Толстой”; “язык: “угадывалось”, “бедолага”, “ядрена вошь”?”; “первые 10 страниц — очень слабо по-русски школьнич. правильное построение предложений”. Замечания Твардовского, по-видимому, были получены Быковым в редакции “Нового мира”, а не по почте.

1 В “Новом мире” (1968. № 5) повесть напечатана под названием “Атака с ходу”. При первой публикации на белорусском языке (Маладосць. 1968. № 5) использовано одно из авторских названий — “Праклятая вышыня” (“Проклятая высота”).

2 “Мертвым не больно”.

3 Как видно по журнальному тексту, Быков большинство замечаний Твардовского учел. В частности, явно “додуман” конец повести: он нарочито неопределенный: уже не “безысходный”, но и не “благополучный”.

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

V.68

Дорогой Александр Трифонович!

Сердечно поздравляю Вас с радостным днем нашей большой Победы. Пусть Вам спокойно живется, охотно пишется, пусть сносным будет Ваше здоровье.

С благодарностью и любовью

Ваш В. Быков.

Рукописная открытка.

А. ТВАРДОВСКИЙ — В. БЫКОВУ

М[осква], 22.XII.68

Дорогой Василий Владимиров[ич!]

Поздравляю Вас и Ваших близких с наступающим Новым годом, желаю всего самого доброго, в первую очередь — здоровья, денег и бодрости духа — остальное, как говорится в Писании, приложится.

Ваш А. Твардовский.

Рукописная открытка. ГМИБЛ. КП 10735/796.

А. ТВАРДОВСКИЙ — В. БЫКОВУ

IV.69

Дорогой Василий Владимирович!

Сердечно поздравляем с праздником 1-го Мая. Желаем здоровья, весенней бодрости, успехов в труде, светлых дум и настроений — Все минется, а правда останется1 —

А. Твардовский.

Машинопись на бланке журнала “Новый мир”. Присловье: “Все минется, а правда останется” дописано рукой Твардовского. ГМИБЛ. КП 10735/798.

1 О том, как много значила для Быкова эта приписка Твардовского, воспринятая им как ориентир, необходимый для противостояния разносной критике, см.: Быков В. …А правда останется // Воспоминания об А. Твардовском. М., 1982. С. 540–541.

А. ТВАРДОВСКИЙ — В. БЫКОВУ

8.VII.69

Дорогой Василий Владимирович!

Мне пишет зав. юношеской библиотекой в Гродно Л. Шагун (она), что ей “удалось раздобыть” мой фотопортрет Вашей работы и, конечно, просит написать “несколько теплых слов юным читателям” (ох, эти “теплые слова” по заказу!) для увековечения их вместе с портретом. Я с этим делом справлюсь — пошлю просто книгу с дарственной надписью, но меня интересует, что это за портрет “работы прозаика Василия Быкова”. Не прислали бы Вы мне хоть один отпечаток, пусть не “30 х 40” — любого размера? Я вспоминаю, что однажды Вы были в редакции с фотоаппаратом, — вот оно откуда. Буду Вам очень признателен.

Если знаете, сообщите имя-отчество Л. Шагун — я ей написал бы письмецо.

С уважением и симпатией к Вам —

А. Твардовский.

P. S. Не огорчайтесь лаем из-под подворотни “Л. Г”. — это не достойно внимания. Автор рецензии даже не притворяется порядочным человеком: имейте в виду, говорит он, я — подонок1.

Г. Бакланов собирается отвечать Мотяшову, вернее, не ему отвечать, а кое-что разъяснить читателю на страницах “Л. Г.” Что из этого выйдет, не знаю2.

А. Т.

Текст машинописный. Р.S. — рукой Твардовского. ГМИБЛ. КП 10735/792.

1 Речь идет о статье И. Мотяшова, посчитавшего, что в повести о том, как в целях военной операции пожертвовали жизнью подростка, конфликт надуманный. Критик полагал, что судить о событиях войны надо с точки зрения “реального вклада в дело победы”, а не “абстрактной нравственности”. Он доказывал, что к “живому материалу действительности” В. Быков “приложил мертвую этическую схему”, а это привело к “деформации жизненного материала в угоду ложной, фальшивой идее” (Мотяшов И. Так что же произошло у Круглянского моста? О новой повести Василя Быкова // Литературная газета. 1969. 2 июля).

2 Г. Бакланов сообщал в письме к Быкову 6 сентября 1969 года: “Прочел я тогда статью Мотяшова, и так меня что-то зло взяло! Ведь пишет черным по белому: все средства хороши, лишь бы достичь цели... Я, конечно, понимал, что “Литературка” не напечатает статью, но все же попытался, пошел свои услуги предложить, поговорил с замами, ибо редактор в творческом отпуске. Для приличия несколько дней что-то они обдумывали, потом сказали, что не будут разворачивать дискуссию…” (Архив В. Быкова). По словам Твардовского, сначала Бакланову “морочили голову, а потом доверительно, этак по-дружески сказали: “Мы получили уже много писем, в которых читатели осуждают статью Мотяшова. Если мы напечатаем вашу статью, снова пойдут письма, нам придется давать третью статью. (А почему?) Лучше уж мы не будем продолжать спор”” (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 421. Запись 15.VII.69).

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

15.VII.1969

Дорогой Александр Трифонович!

Рад был получить Ваше письмо с теплыми словами в нем. Спасибо Вам за утешение, которое для меня очень дорого. Впрочем, другого от Мотяшовых я и не ждал, сейчас все это стало само собой разумеющимся.

Ваш портрет-снимок у меня как-то выпросила заведующая детской библиотекой Людмила Григорьевна Шагун, которая и надумала обратиться к Вам. Это тот самый снимок, что я когда-то сделал в Вашем кабинете. Помнится, тотчас же я послал его в числе прочих в Вашу редакцию, но, видимо, Вам не передали. Несколько снимков посылаю при этом; надеюсь, на сей раз Вы все их получите.

Очень желаю Вам всего самого наилучшего и больше всего — здоровья.

Да хранит Вас бог и добрые люди!

С уважением В. Быков.

Текст машинописный с подписью Быкова.

А. ТВАРДОВСКИЙ — В. БЫКОВУ

Кунцевская больница, 10.VIII.69.

Дорогой и глубоко уважаемый и ценимый мною писатель!

Простите меня, но как фотограф Вы меня огорчили (конечно, неумышленно). Присланные Вами фотографии — по моему и моих близких общему мнению — неудачны. Право, Василий Владимирович, я никогда не считал себя красавцем, но в таком обличье еще не видел себя ни на одном снимке — уж очень похабная харя получилась! Бог с ней, не гневайтесь на меня и уважьте старика — похерьте негатив, — готов Вам позировать в другой раз, если захотите повторить опыт, сколько угодно1.

По газетам Вы видите, что “Новому миру” достается глотать лягушку чуть не каждый день последнюю десятидневку: наши наставники перешли на непрерывку. Особенно отличаются “Сов. Россия” и новая газета “Социалистическая индустрия” — они уже по два номерочка уделили “антисоциалистическим тенденциям” “Н. М.” и моим лично (“Соц. инд.”)2. Но, как напоминает один из моих и Ваших читателей, “собака лает, а караван идет”. Будем надеяться, что караван наш, облаянный и затуканный со всех официальных сторон, не оставит цели своей, к которой стремится, несмотря ни на что. Впрочем, может всякое случиться, — поглядим, что еще придумают наставники и воспитатели наши.

Как с “Круглянским мостом” в смысле издания отдельной книгой? Что Вы предпринимали в этом направлении и каковы результаты? Я хочу это знать, т. к. зная, что у Вас, кроме недоброжелателей, есть и настоящие доброжелатели и ценители Вашего таланта, я смогу еще, м. б., что-нибудь придумать для продвижения в жизнь этой превосходной и благородной повести3.

Черкните мне об этом по ред. или дом. адресу — здесь я пробуду [еще] недельку — не больше. Я расшибся, как говорится, на ровном месте (у себя на даче), и хоть знаков видимых нет, но ушиблена не мягкая, а как раз твердая часть бренного тела — затылок, — врачи не спешат, и я не настаиваю, тем более что условия здесь — образ полного, завершенного коммунизма и люди — врачи и весь персонал — именно люди, а не начальство.

Будьте здоровы и благополучны. Ни при каких сложностях не теряйте мужества (с тем же правом Вы можете и мне это посоветовать).

Ваш А. Твардовский.

Текст рукописный. ГМИБЛ. КП 10735/792.

1 2 августа 1969 года Твардовский записал в дневнике: “По случаю просьбы Гродненской молодежной библиотеки надписать мой “фотопортрет работы писателя В. Быкова” обратился к тому: что за портрет, нельзя ли отпечатать для меня два-три экземпляра? И получил милый ответ доброго и мужественного писателя (я писал ему и о подлой рецензии Мотяшова в “Л[итературной] г[азете]”), искренний привет и лестные пожелания и — увы — несколько карточек снимка, сделанного им как-то в “Н. М.”, куда он зашел с аппаратом… Редко какой случай в жизни могу вспомнить, чтобы я так был огорчен своим неблагообразием — случаи были все же. А те случаи, где я получался красавчиком, вроде военного 1943 г. на суперобложке военгизовского издания, как-то вовсе не томили меня явной неполнотой реализма. Нет, все же мы — в той или иной форме — хотим быть для современников и потомков такими, какими больше себе нравимся, хотя наверняка не являемся таковыми” (Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2004. № 9. С. 150).

2 26 июля 1969 года в “Огоньке” было опубликовано письмо писателей М. Алексеева, С. Викулова, С. Воронина, В. Закруткина, Ан. Иванова, А. Прокофьева, П. Проскурина и др. “Против чего выступает “Новый мир””. Авторы нападали на статью А. Дементьева “О традициях и народности” (Новый мир. 1969. № 4), критиковавшую журнал “Молодая гвардия” за проповедь национальной исключительности и мифологизацию российской истории, но главный удар направили на журнал Твардовского в целом. Одиннадцать литераторов в “Огоньке” утверждали, что “Новый мир” выступает против патриотизма, пролетарского интернационализма, подвержен влиянию буржуазной идеологии. По их словам, в журнале “планомерно и целеустремленно культивируется тенденция скептического отношения к социально-моральным ценностям советского общества, его идеалам и завоеваниям”. В поддержку “Огонька” со статьей “В защиту патриотизма” выступила “Советская Россия” (27.VII.69). “Социалистическая индустрия” напечатала “Открытое письмо главному редактору журнала “Новый мир” тов. Твардовскому А.Т.” Подписавший его токарь Подольского машиностроительного завода, не упомянув, что является и членом ЦК КПСС, упрекал Твардовского в отрыве от рабочего класса и очернении действительности. Редакционной статьей “Справедливое беспокойство” “Литературная Россия” 1 августа также поддержала выступление “Огонька”. Массированная атака на “Новый мир”, к которой вскоре присоединились и “Литературная газета”, и “Правда”, становилась все ожесточеннее (См. подробнее: Твардовская В.А. А. Дементьев против “Молодой гвардии” // Вопросы литературы. 2005. № 1).

3 Книжное издание “Круглянского моста” на русском языке появится только через 11 лет (Быков В. Пойти и не вернуться. М.: Советский писатель, 1980), на белорусском — через 13 (Быка╒ В. Зб. тв. у 4 тт. Т. 3. Минск: Мастацкая л╗таратура, 1982).

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

17.VIII.69

Дорогой и глубокоуважаемый Александр Трифонович!

Немножко огорчительно, что мой портрет не понравился Вам, но что поделать, значит, не мастер. С негативом я, конечно, поступлю, как Вы того просите.

Все эти недели мы здесь в некотором беспокойстве относительно “Н.М.” ввиду бешеной атаки на него. На днях я звонил Хитрову, который меня несколько успокоил, а то уже казалось, будет то самое худшее, что только и может быть в таком положении1. Разумеется, это было бы ужасно для русской (и не только русской) культуры да и для всей идеи социализма в целом. Надеюсь (вернее, очень хочется надеяться), что это все-таки понимают те, кто решает в подобных случаях.

А “Круглянский мост” что ж… Принятый в прошлом году с некоторым даже энтузиазмом “Молодой гвардией”, безоговорочно одобренный редактурой, подготовленный в набор, он вдруг застрял на более чем полгода. И вот недавно получаю письмо от Яхонтовой с предложением “поработать над повестью в духе замечаний “Литературной газеты””2. Разумеется, я отказался. Пусть она лучше вовсе не удостоится книги, как не удостоились ее две мои предыдущие повести3. В Белоруссии же, начиная с “Мертвым не больно” (1965 г.), меня вообще не издают. Но это я сообщаю просто в порядке информации, нигде не надо говорить об этом, потому что бесполезно — да и стоит ли? Сколько теперь не издается!

Дорогой Александр Трифонович, в заключение хочу попросить Вас лишь об одном: как-нибудь поберечься в смысле здоровья. Это теперь главное для Вас и для очень-очень многих в столице и далеких провинциях. Не знаю, насколько Вы чувствуете это…

Очень надеюсь.

С уважением и любовью обнимаю Вас.

Ваш В. Быков.

Машинопись с подписью Быкова.

1 Михаил Николаевич Хитров (1931–2001) — с 1967 года член редколлегии “Нового мира”, ответственный секретарь редакции. Возможно, он сообщил Быкову, что журналу разрешили, наконец, ответить на “письмо одиннадцати”. Ответ редакции появился в № 7 “Нового мира”, который, как обычно, вышел с опозданием из-за цензурных притеснений.

2 Речь идет об упомянутой статье И. Мотяшова “Так что же произошло у Круглянского моста?” (Литературная газета. 1969. 2 июля).

3 Повесть “Мертвым не больно” фигурировала в плане редакционной подготовки на 1966 год (под выпуск в 1967 году) издательства “Беларусь” (БГАМЛИ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 140. Л. 24), однако не вышла. На 1969 год там же было запланировано издание “Праклятай вышын╗”, но и оно выпало из плана.

А. ТВАРДОВСКИЙ — В. БЫКОВУ

М[осква], 22.VIII.69

Дорогой Василий Владимирович!

Получил Ваше невеселое письмецо. Могу лишь сказать, что, хотя ничего удивительного для меня оно не содержит, все же я не предполагал, что и на месте, где, казалось бы, Вам обеспечено иное отношение, — что и там Вас не жалуют.

Впрочем, и тут нечему удивляться. Я, кажется, не успел Вам похвастаться, что пятый том моего нынешнего собр. соч. рассыпан — тому уже около двух лет — из-за отказа моего вычеркнуть там упоминание в двух-трех местах имени Солженицына (этот том — мои статьи и заметки о лит[ерату]ре). И никого не беспокоит хотя бы то обстоятельство, что пятый, последний том оплачен подписчиками (их 150 тыс.) наперед, — что он просто-напросто причитается им, как вещь, за которую уже уплачено в кассу и на руках — квитанция, выданная при подписке.

По той же причине снята из готового первого тома собр. соч. Маршака моя вступит. статья к этому изданию, опубликованная с соотв[етствующей] сноской в “Н. М.” и объясненная в проспекте изд-ва1.

Не говорю уже о моем “Теркине-загробном”, который проскочил в 3-м томе, но об отдельном переиздании и думать нечего2. Мог бы и еще кое-что добавить, но думаю, что и этого достаточно (если Вы об этом не знали), чтобы Вам не чувствовать себя в одиночестве.

Утешение, конечно, слабое, но все же иногда нам, знаю по себе, легче не считать свою судьбу исключением.

Практически же вот что хочу Вам сказать.

1. Покамест “Н. М.” держится на плаву, мы готовы заключить с Вами договор на любую Вашу затею по первому предложению (все же это про черный день некая толика деньжонок).

2. Не знаю Вашего отношения к М. Танку, но мне он представляется не столь благополучным пустобрехом, как его предшественник на посту головы письменников3. Я мог бы написать ему письмецо насчет отношения к Вам минских издателей, не ссылаясь, разумеется, на Ваши слова. Не стану делать этого без Вашего согласия — ответьте.

Обращаю к Вам Ваши добрые пожелания мне и обнимаю Вас, дорогой Василий Владимирович!

Ваш А. Твардовский.

P. S. Я знаю, что — как правило — мое ходатайство по нынешним временам способно вызвать обратный желаемому результат, если оно обращено к правоверному чиновнику, но я не думаю так о М. Танке. Правда, я не знаю, насколько он влиятелен в своих “кругах”. — А. Т.

Текст рукописный. ГМИБЛ. КП 10735/793.

1 Не считая себя вправе задерживать выход не своих сочинений, Твардовский сделал требуемые цензурой купюры в статье, которая планировалась как вступительная к собр. соч. С. Маршака, но из-за задержки стала послесловием к его поэзии (Маршак С. Собр. соч. в 8 тт. Т. 5. М.: Художественная литература, 1970). Первоначально статья Твардовского “О поэзии С. Маршака” была опубликована без изъятия имени Солженицына ( Новый мир. 1968. № 2). В пятом томе собственного собрания сочинений Твардовский не соглашался снять упоминание Солженицына вплоть до своей смертельной болезни, том 5 вышел в 1971 году.

2 При советской власти поэма “Теркин на том свете” была отдельно издана лишь один раз (М.: Советский писатель, 1963). О борьбе вокруг поэмы см.: История одной фальшивки. Публ. и коммент. В. и О. Твардовских // Вопросы литературы. 2007. № 1.

3 Максим Танк (Евгений Иванович Скурко) — народный поэт БССР (1968), депутат Верховного Совета СССР с 1969 года, первый секретарь СП БССР, постоянный автор “Нового мира”. Выражая благодарность за памятную медаль, полученную за вклад в развитие белорусской литературы, Твардовский писал М. Танку 17 апреля 1968 года: “…Мне всегда были дороги успехи Вашей литературы, выход ее за пределы республики, — будь то Кулешов, Танк [или] В. Быков, или кто другой — дороги и радостны, как если бы речь шла о моих собственных делах” (Архив Твардовского).

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

31.VIII.69

Дорогой Александр Трифонович!

Прежде всего спасибо Вам огромное за Ваше столь дружеское письмо. Признаться, хотя я кое-что и слышал, но о так далеко зашедшем по отношению к Вам хамстве даже не подозревал. В этой связи вспоминается один случай, имевший место некоторое время тому назад в одном из книжных магазинов Гродно, когда подписчикам на Ваше собрание сочинений вместо третьего тома возвращали деньги. Некоторые скандалили при этом, а один в моем присутствии вообще отказался от всей своей подписки в данном магазине. Нарекали на магазин. И вот теперь становится понятной некоторая подоплека этого дела.

Чего уж тогда ожидать нам, подмастерьям в литературе, когда подобным манером обращаются с классиками. И, пожалуйста, не надо ходатайствовать ни перед М. Т[анком], ни перед кем бы то ни было — можно со всей определенностью сказать, что будет совершенно безрезультатно. Тем более, что М. Т. — человек, занятой на десятке высоких должностей, и сейчас вдобавок ко всему радостно переживает только что состоявшееся избрание в Верховный Совет СССР — было бы просто непочтительно просить его о чем-то [вставлено: может] в ущерб его счастливо сложившейся служебной репутации1. Бог с ним! С высокого соизволения, чтобы не дать мне пропасть с голоду, наше издательство в этом году выпускает небольшую книжку моих старых, во многом слабых, но зато вполне ортодоксальных повестей2 — это и будет на мой хлеб насущный. К тому же добиваю небольшую повестушку также на партизанскую тему3, будет готова — представлю ее в “Н. М.”, оценка которого есть для меня высший вердикт, не подлежащий никаким злопыхательским пересмотрам. На этом с огромной благодарностью и самыми наилучшими пожеланиями обнимаю Вас, дорогой Александр Трифонович.

Дай бог Вам здоровья.

Ваш В. Быков.

Мой низкий поклон всем хорошим и близким Вам людям.

Машинопись с подписью В.Быкова.

1 Между тем Быков уже обращался к Танку и не безрезультатно. Быков писал ему 26 июля 1968 года, что фактически поставлен “перед невозможностью издаваться в Белоруссии на белорусском языке”, и просил оказать “возможное содействие” (БГАМЛИ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 170. Л. 76). В итоге Комитетом по печати и ЦК КПб было дано разрешение на издание произведений Быкова в серии “Б╗бл╗ятэка беларускай прозы” (новомирские повести в том не вошли).

2 В книгу были включены “Журавлиный крик”, “Третья ракета”, “Фронтовая страница” (в белорусском оригинале “Здрада” — “Измена”), “Альпийская баллада” (Быка╒ В. Аповесц╗. Минск: Беларусь, 1969).

3 В “Новый мир” повесть поступила под названием “Ликвидация”, после вынужденного ухода Твардовского из редакции была напечатана как “Сотников”.

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

25.IX.69

Дорогой Александр Трифонович!

Заседали в Ереване, пили Ваше здоровье и сожалели, что Вас не было здесь1. В заключение читали оправдание И. Мотяшова — действительно, сплошная жалость2. Оч[ень] многие оч[ень] любят Вас и горячо разделяют то дело, которому служит “Н. М.”.

Дай бог Вам здоровья!

В. Быков.

Рукописная открытка.

1 В Ереване Быков был в составе делегации белорусских писателей (вместе с Я. Брылем, И. Мележем, И. Шамякиным и Н. Ткачевым) на праздновании 100-летия классика армянской литературы Ованеса Туманяна.

2 Новую статью И. Мотяшова вряд ли можно посчитать оправданием, разве только “в заключение” обильного застолья. Анализируя отклики читателей на свою первую статью, подавляющее число которых было в защиту В. Быкова, Мотяшов пытался защитить свою позицию, заявляя о любви к таланту Быкова, которая и заставила предпринять “самый пристальный и требовательный анализ как его сильных, так и его слабых сторон” и вскрыть “органическое противоречие в идейно-художественной ткани произведения”. (Мотяшов И. Логика жизни и эмоции: Еще о повести В. Быкова “Круглянский мост”, и не только о ней // Литературная газета. 1969. 24 сентября).

ТВАРДОВСКИЙ, А. Кондратович,

М. Хитров — В. БЫКОВУ

8.X.69

Дорогой Василий Владимирович надеемся что вы не смущены новой попыткой обрушить на вас волну несправедливых упреков тчк будьте тверды тчк все минется правда останется обнимаем вас Твардовский Кондратович Хитров1.

Телеграмма. Архив В. Быкова.

1 Телеграмма вызвана очередным выпадом “Огонька” против Быкова и “Нового мира”. 5 октября в журнале А. Софронова появились два письма о повести Быкова “Круглянский мост” за подписями партизан, обвинявших писателя в клевете на партизанское движение и незнании его реалий. В редакции “Нового мира” сразу же определили, что письма фальсифицированные, написанные опытными журналистами. Вскоре новомирцы получили копию письма в “Огонек” (3 ноября) от партизан из разных формирований в защиту повести Быкова. Разумеется, это письмо не было опубликовано.

А. ТВАРДОВСКИЙ — В. БЫКОВУ

XII.69

Дорогой Василий Владимирович!

Позвольте поздравить Вас с предстоящим вступлением в 70-е годы столетия — вот как быстро идет на убыль.

Желаю Вам, дорогой писатель и человек, всего самого доброго, благополучия душевного и телесного, хоть знаю по себе, что все это не так легко.

“Ино еще побредем” 1, — как сказала протопопица Аввакумова, — ничего другого нам не положено.

Всем Вашим близким привет и добрые пожелания.

Ваш А. Твардовский2.

Рукописная открытка. ГМИБЛ. КП 10735/795.

1 Цитата из “Жития протопопа Аввакума” (М.: Асаdemia, 1934) — книги, одной из первых появившейся в библиотеке молодого Твардовского и оставшейся любимой до конца дней. В дневниках он неодно-кратно приводит слова из диалога протопопа со спутницей жизни в ходе их мытарств: “ Долго ли мука сия будет?” — “До самой смерти”. — “Добро <…> ино еще побредем”. Быков вспоминал впоследствии, как Твардовский его “утешил тем, что в реалистической литературе важнее всего — правда, ее и следует держаться, как веры, которой до конца держался протопоп Аввакум и его протопопица” (Литературные вести. 2000. 21 июня).

2 Это последнее письмо Твардовского Быкову. В феврале 1970 года Твардовский ушел из “Нового мира” в знак протеста против вывода из редколлегии его соратников и введения людей, чуждых ему по идейно-нравственным позициям. Быков в этой ситуации сделал свой выбор (см. вступит. статью). В свете занятой Василием Владимировичем позиции слова, обращенные им в письмах к “Автору, Редактору, Человеку”, как и уверения в горячей приверженности “делу, которому служит “Н. М.””, во многом утратили для Твардовского смысл и ценность. Да и что ему, потерявшему журнал, было отвечать на заявления, что он нужен “человечеству, справедливости и культуре”, на пожелания быть “по возможности счастливым” и “беречь себя”? Быкову он больше не писал.

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

19.VI.70

Дорогой Александр Трифонович!

Позвольте от души обнять, поцеловать и поздравить Вас с Вашим 60-летием. Еще я хотел бы сказать Вам, как Вы дороги мне лично и как Вас любят у нас в Белоруссии. Не все, конечно. В противном случае вместо вот этих гранок я бы прислал Вам № 6 нашего журнала “Маладосць”, из которого эта моя статья о Вас была вынута уже после подписания журнала в печать1. Но — бог с ними!

Самое главное, чтобы Вы знали, как Вы нужны человечеству, справедливости и культуре, берегли себя и были по возможности счастливы.

С нежностью

Ваш В. Быков.

Текст письма рукописный.

1 Статья пока не найдена.

В. БЫКОВ — А. ТВАРДОВСКОМУ

XII.70

Дорогой Александр Трифонович!

Очень невесело встречать Новый год, сознавая, что Вас нет там, где Вы столько были и где должны бы быть. Но — как-нибудь!

Держитесь всеми силами, дорогой Человечище, борите болезнь и возвращайтесь скорее.

Мы любим, надеемся и ждем Вас. Ваш Василь Быков.

Рукописная открытка.

Вступительная статья С. ШАПРАНА, публикация
и комментарии С. ШАПРАНА, В. и О. ТВАРДОВСКИХ.

Версия для печати