С большим удивлением прочел в № 1 “Вопросов литературы” за 2007 год статью Натальи Громовой “Клевета как улика” (электронная версия: http://magazines.russ.ru/voplit/2007/1/gr17.html), где в мой адрес содержатся следующие обвинения: “Более недостоверную, оскорбительную книгу (“Булгаковскую энциклопедию”. – Б. С.) вообще трудно встретить. Ее автор (который, кстати, уже выпустил третье или четвертое издание) Борис Соколов в статье “Алоизий Могарыч” без стеснения, как о само разумеющемся, пишет: “Прототипом А. М. послужил друг Булгакова, драматург Сергей Александрович Ермолинский<…>”; <…>Борис Соколов давно не утруждает себя никакими серьезными доказательствами”1 . Должен со всей ответственностью заявить, что клеветниче-скими являются как раз утверждения г-жи Громовой, которая действительно не утруждает себя серьезными доказательст-вами.

Вынужден процитировать выдержки из статьи “Алоизий Могарыч” из моей “Булгаковской энциклопедии”, чтобы у читателей “Вопросов литературы” была ясность, что же именно я написал о С. Ермолинском: “5 марта 1940 г. Е. С. Булгакова написала в дневнике: “Приход Фадеева. Разговор продолжался сколько мог. Мне: “Он мне друг”. Сергею Ермолинскому: “Предал он меня или не предал? Нет, не предал? Нет, не предал!” Булгаковские слова, несомненно, относились к Ермолинскому, который действительно был его другом, а не к Александру Александровичу Фадееву (Булыге) (1901–1956), первому секретарю Союза советских писателей, познакомившемуся с Булгаковым только 11 ноября 1939 г., когда он по должности навестил заболевшего члена Союза. Другом Булгакова Фадеев не был и предать его при всем желании не мог. Подозревавший Ермолинского в предательстве автор “Мастера и Маргариты”, как видно из цитированного выше разговора, за пять дней до смерти подозрения отверг. Вероятно, в связи с этим рассказ Мастера о знакомстве с А. М. был перечеркнут Булгаковым, однако нового варианта он написать уже не успел (не исключено также, что текст был перечеркнут Е. Булгаковой) <…> Поведение Ермолинского в последние недели булгаковской жизни, много часов самоотверженно проведшего у постели больного, очевидно, рассеяло подозрения, но написать новый текст у Булгакова уже не было сил”2 .

Скорее всего, Елена Сергеевна знала, кто был прототипом Могарыча. 17 ноября 1967 года она записала в дневнике свой разговор с Ермолинским по поводу его воспоминаний. Ей не понравился приведенный в мемуарах “разговор якобы ты журналист” (Сергей Александрович начинал как журналист-репортер “Правды” и “Комсомольской правды”). Это – шутливое интервью, которое Булгаков якобы дает корреспонденту “Вечерней Москвы”, в роли которого выступает Ермолинский3 .

Вероятно, Булгаков шутливые вопросы Ермолинского осмыслил вполне серьезно и заподозрил друга в попытке выведать его подноготную для доклада в “дорогие органы”. А в пристрастной подаче весьма грозно могло прозвучать и признание писателя, что он — “не наш человек”, и слова о штанах, которые появились тогда, когда уже нет задницы4 . Елена Сергеевна могла предполагать, что именно в связи с этим разговором Булгаков сделал Могарыча журналистом. История знакомства Мастера с Могарычем не была включена ни в журнальную публикацию 1966–1967 годов, ни в машинопись романа, подготовленную в 60-е годы вдовой писателя. Этот эпизод вошел только в издание романа 1973 года, уже после смерти Елены Сергеевны.

Надеюсь, любому непредвзятому читателю ясно, что я не только не утверждал, что Сергей Александрович Ермолин-ский, к которому я отношусь с большим уважением, хотя бы как к автору сценария бессмертных “Неуловимых мстителей”, являлся сексотом, но, наоборот, категорически утверждаю, что он никогда осведомителем не был. И главный аргумент здесь даже не то, что Ермолинский был в 1941 году арестован НКВД, а затем сослан. Сексотов порой не то что в лагерь отправляли, а расстреливали, как это произошло с некоторыми членами еврейского антифашистского Комитета. А театрального критика В. Голубова-Потапова, “освещавшего” С. Михоэлса, даже убили вместе с великим режиссером, чтобы не оставлять следов. Я доказываю, что сексотом был не Ермолинский, а совсем другой человек. Если бы Н. Громова потрудилась заглянуть в статью столь нелюбимой ею “Булгаковской энциклопедии” “Кабала святош”, она узнала бы, что я не исключаю того, что осведомителем был свояк Булгакова, актер МХАТа Евгений Васильевич Калужский, муж сестры Е. Булгаковой О. Бокшанской. Это доказывается параллелями между донесениями анонимного осведомителя НКВД и записями в дневнике Е. Булгаковой, связанными с Калужским. Так, 14 марта 1936 года сексот сообщал о булгаковской реакции на снятие пьесы “Мольер”: “Статья в “Правде” и последовавшее за ней снятие с репертуара пьесы М. Булгакова особенно усилили <…> растерянность. Сам Булгаков сейчас находится в очень подавленном состоянии (у него вновь усилилась его боязнь ходить по улицам одному), хотя внешне он старается ее скрыть… В разговорах о причине снятия пьесы он все время спрашивает “неужели это действительно плохая пьеса?” и обсуждает отзыв о ней в газетах, совершенно не касаясь той идеи, какая в этой пьесе заключена (подавление поэта властью). Когда моя жена сказала ему, что, на его счастье, рецензенты обходят молчанием политический смысл его пьесы, он с притворной наивностью (намеренно) спросил: “А разве в “Мольере” есть политический смысл?” и дальше этой темы не развивал <…> В театре ему предлагали написать декларативное письмо, но этого он сделать боится, видимо, считая, что это “уронит” его как независимого писателя и поставит на одну плоскость с “кающимися” и подхалимствующими”5 . Согласно записи в дневнике Елены Сергеевны, 9 марта 1936 года Калужский с женой были у Булгаковых в момент, когда драматургу предлагали “оправдываться письмом”: “Вечером звонок Феди (администратора МХАТа Ф. Михальского): “Надо Мише оправдываться письмом”. – В чем? М.А. не будет такого письма писать. Потом пришли Оля, Калужский и – поздно – Горчаков. То же самое – письмо”6 .

Кстати сказать, в дневнике Елены Сергеевны Булгаковой нет и следа подозрений против Калужского, хотя других знакомых они с Михаилом Афанасьевичем неоднократно подозревали в стукачестве. В каких-то случаях эти подозрения были основательными, например в отношении Э. Жуховицкого и М. Добраницкого. Как показала М. Чудакова в упомянутой Громовой статье, основанной на их следственных делах, они действительно были осведомителями НКВД, что не помешало им попасть под расстрел. Правда, ни тот, ни другой друзьями Булгакова не были и на роль прототипов Могарыча не годились. А вот на актера МХАТа Г. Конского, которого Елена Сергеевна в дневнике не раз называла Битковым (по имени полицейского агента в булгаковском “Пушкине”), Булгаковы грешили зря. Он тогда не был женат и не мог быть автором процитированного выше доноса. Также тогдашняя жена Ермолинского М. Чимишкиан никак не могла спросить Булгакова о политическом смысле пьесы о Мольере. А вот О. Бокшанская такой вопрос могла задать. Судя по переписке Елены Сергеевны и Булгакова, О. Бокшанская подозрительно относилась к “главной мысли” “Мастера и Маргариты”.

Оговорку о том, что в последние дни жизни Булгаков отказался от подозрений насчет Ермолинского, Громова считает уловкой. Но ведь на основе этой “уловки” я делаю вывод о том, что эпизод с биографией Могарыча-журналиста был перечеркнут именно потому, что писатель отказался от своих подозрений в адрес Ермолинского. Новую биографию Алоизия писатель написать не успел. Биография Могарыча впервые была введена в роман в издании 1973 года, что представляется логичным решением, и сохранялась во всех переизданиях вплоть до 1989 года, когда ее вновь исключили из текста “Мастера и Маргариты”. Только в 2007 году в издании всех рукописей “Мастера и Маргариты”7  по моей инициативе этот эпизод вновь вошел в канонический текст. Да и сама гипотеза о Ермолинском как о прототипе Могарыча зародилась у меня именно после того, как я ознакомился с записью из дневника Елены Сергеевны, где Булгаков говорил о Ермолинском, что тот его не предал.

Теперь по поводу утверждения Н. Громовой, будто я “однажды был уже бит за такую систему аргументов”8 . Должен со всей ответственностью заявить, что изложение событий в фельетоне Б. Жутовского не соответствует действительности. Тогдашняя редакция “Известий” отказалась напечатать мое опровержение, и мне пришлось опубликовать его в еженедельнике “Подмосковье” (14 февраля 1998 года) под заголовком “Бокий всегда живой”. Вот что там написано: “Разгон попытался по примеру академика Сахарова дать мне пощечину. Выродилось это в жалкий фарс. Я успел перехватить руку Разгона, сказал ему: “Бросьте!”, так что пощечина не состоялась… Жутовский схватил меня за плечо. Я вырвался и отступил. Драться с двумя очень пожилыми и, в общем-то, жалкими людьми у меня не было никакого желания”. Так что пощечины не было. Что же касается сути спора – моральной оценки тестя покойного Л. Разгона видного чекиста Г. Бокия, то позвольте мне остаться при своем мнении: не заслуживает доброй памяти человек, являвшийся одним из главных проводников красного террора в Петрограде и Средней Азии и одним из создателей печально знаменитого концлагеря на Соловках, человек, за взятки отпускавший взятых в заложники людей в Финляндию.

Статья Н. Громовой является типичным образцом советского литературоведения. Оппонента требуется обвинить во всех смертных грехах, преимущественно морального характера, а для этого вырвать из контекста цитаты из его сочинений в расчете, что ответить ему не дадут. Остается надеяться, что те времена прошли безвозвратно и сейчас слово в споре предоставляется обеим сторонам.

 1 Вопросы литературы. 2007. № 1. С. 356–357.

2  Соколов Борис. Булгаковская энциклопедия. М.: Локид-МИФ, 1996. С. 17–18; Соколов Б. Булгаков. Энциклопедия. М.: Эксмо, Алгоритм, 2007. С. 27—28.

3 Соколов Борис. Булгаковская энциклопедия. С. 18.

4 Там же.

 5 Цит по: Соколов Борис. Булгаковская энциклопедия. С. 234–235.

 6 Цит по: Соколов Борис. Булгаковская энциклопедия. С. 235.

 7 Булгаков М. Мой бедный, бедный мастер. М.: Вагриус, 2007.

 8 Вопросы литературы. 2007. № 1. С. 357.

 

От редакции

Заканчивая свою заметку, Б. Соколов рассказывает о встрече с Л. Разгоном, но почему-то не говорит о том, что хотел от него Разгон, какие предъявлял претензии. Он уводит разговор в сторону, обличая Бокию, то ли подтверждая вынесенный в 1937 году Бокия приговор, то ли предлагая приговор собственного сочинения. Не станем обсуждать, безупречен ли этот его “приговор” по отношению к человеку, которого расстреляли. Нас интересует другое — какие претензии предъявил Б. Соколову Л. Разгон. Об этом в заметке Б. Соколова ни слова. Однако Л. Разгона отвозил в ИМЛИ известный художник Б. Жутов-ский, потом записавший, что происходило при встрече Л. Разгона с Б. Соколовым. Процитируем эту запись Б. Жутовского:

“В дверь просунулся огромный человек в пуховой куртке и “жириновском” картузе. В руке болталась мягкая пластиковая сумка с явной бутылкой на дне. Плоское серое лицо с беловатым глазом тупо уставилось на вставшего на пути Лёву.

— Вы — господин Соколов, Борис Вадимович? — спросил мой дуэлянт, склонив голову к плечу.

— Ну, — ответило лицо.

— Я Лев Эммануилович Разгон и хотел бы задать вам следующий вопрос, — едва переждав “ну”, продолжил Лёва. — Из каких источников вы почерпнули информацию, опубликованную в вашей книге, о том, что Глеб Иванович Бокий завел на своей даче бордель, куда втянул и двух своих юных дочерей? <...>

— Взял это в личном деле Бокия в КГБ на Лубянке, — ответил “Мартынов”, не соображая еще до конца, что его ждет!

— Вы — лжец, — сказал Лёва, — и негодяй. В личном деле Бокия на Лубянке, я сам видел, — всего четыре листочка: два протокола допросов, приговор о расстреле и справка о приведении приговора в исполнение.

— Ну тогда, наверное, я взял это из книги... — и пробормотал чью-то незнакомую фамилию и длинное название.

— А почему же вы в таком случае не закавычили этот текст? — И Лёва вынул правую руку из кармана курточки.

— А я никогда не кавычу, — ответил доктор филологиче-ских наук, забираясь дурным глазом в дальний коридор.

— Я лучше кого бы то ни было знаю цену деятельности и поступкам Глеба Ивановича Бокия, он был моим тестем, — продолжал без паузы Лёва. — И я сам был арестован вскоре после его расстрела. А одна из его дочерей, Оксана, оболганная вами, была моей женой, и в двадцать два года, через час после моего ареста, также была арестована. И после допросов и пыток на Лубянке была отправлена в пеший этап на Север. Она умерла от диабета на пересылке Вогвоздино, так и не дойдя до лагеря. Ее сестра, также арестованная по статье 58-10, провела в лагерях много лет и вернулась умирать изможденным полуживым человеком. А вы, негодяй и подлец, не даете себе труда даже закавычить чужую ложь. Или, скорее всего, изобретаете свою.

После чего Лёва потянулся на цыпочках, чтобы достать, и ляпнул амбалу по морде”1.

 1 Очерк Бориса Жутовского // Разгон Лев. Непридуманное. Биографическая проза. М.: Захаров, 2006. С. 682—683.