“Письмо Ваше получил и прочел с особенным Удовольствием, преимущественно все то, что Вы говорите о Деле, которое и есть “тот самый, Он, Сын мой возлюбленный, о нем же благоволих””1 : так начнет Сухово-Кобылин свое Слово о “Деле” — самой сокровенной, самой автобиографической пьесе — в пятом варианте письма к критику Ю. Беляеву, датированном 28 июля 1900 года.

19 февраля 1861 года Сухово-Кобылин закончил вторую часть своей трилогии — драму “Дело” (ее первую редакцию). В этот день он не без удовольствия записал в своем дневнике: “Встал в 5 часов. Стал писать или лучше переписывать в печать второй Акт. Пиэсса мне самому очень нравится — все уладилось и сложилось…” (ед. хр. 224, л. 32).

Отлично осознавая взрывоопасность своей пьесы, где мишенью впервые в истории русской драматургии стали высшие сановные лица империи2 , Сухово-Кобылин придумывает и тщательно продумывает хитроумный, по его мнению, план, как провести вторую пьесу на сцену и в печать: сперва издать “Дело” небольшим тиражом за границей, а после, заручившись признанием публики и прессы, штурмовать отечественные цензурные бастионы.

Первая часть этого плана была выполнена. 1 мая 1861 года пьеса была напечатана в Лейпциге тиражом 25 экземпляров — “для частного пользования”. Это издание много лет считалось утерянным, хотя не где-то на позабытом чердаке, а в самом центре столицы — в отделе книжных фондов Московского Литературного музея — лежал экземпляр единственного вольного издания Сухово-Кобылина. Да еще с авторской подписью: “Моей дорогой Маме с моими слезами и моими поцелуями. Лейпциг. 1 Мая 1861” (запись на французском языке, перевод М. Моралевой). Книга, возможно, попала в Литературный музей из ценнейшего собрания Демьяна Бедного, рыскавшего по бесчисленным и плохо охраняемым завалам книг, захваченных чекистами у их законных владельцев.

В мае 1861 года Сухово-Кобылин передает “Дело” в III Отделение, ведавшее тогда театральной цензурой, а лейпцигские экземпляры дарит своим друзьям, актерам (“партизанам”, как их именует драматург), влиятельным либеральным сановникам, ожидая от них поддержки.

Начинается вольная жизнь неопубликованной в России пьесы: ее читают в Петербурге, в Москве, в провинции, в литературных салонах, в театрах, в драматических кружках, в редакциях газет и журналов. По словам князя В. Яшвиля, генерал-майора свиты, родственника драматурга, “ее все читают и кажется и в Импер[аторской] Фамилии” (ед. хр. 227, л. 18об.). Тот же Яшвиль 26 мая пересказывает автору “следующие Петербургские суждения о Деле. — Эта вещь останется на века как Документ — Акт современного Состояния Судопроизводства. Как Горе от ума, как Митрофанушка, как Ревизор” (там же, л. 8).

Но если устные высказывания о драме более чем восторженны, то печать либо хранит молчание о “Деле”, либо отделывается глухими и невнятными откликами, из которых ровно ничего не поймешь, о чем же написана эта пьеса3 . Вероятно, критики, догадавшись, как высоко метит Сухово-Кобылин, испугались прямо сказать об этом.

Только в самом конце декабря 1861 года III Отделение выносит первый приговор “Делу”. Запись в дневнике Сухово-Кобылина 1 января 1862 года: “Дело запрещено и для Сцены и для Печати. Были журналы, которые могли бы об этом сказать слово — но и они ничего не сказали. Дело покуда кануло в воду” (ед. хр. 227, л. 42об.).

В конце 1862 года Сухово-Кобылин добивается встречи с самим начальником III Отделения А. Потаповым. 13 декабря тот “обещает пиэссу в будущий Сезон пропустить” (там же, л. 98). Однако 25 июня 1863 года старший чиновник особых поручений III Отделения, цензор драматических сочинений И. Нордштрем “не просто запрещает Пиэссу — его Слова: Мы на себя поднять рук не можем! Здесь все осмеяно”; “Да кто же не поймет, что Это Министерство, Министр, его Товарищ — Правитель дел и т.д. Он заметил это с желчью. Дело мое потерянное. Я вышел разбитый. Пропало” (там же, л. 133об.). Что ж, согласитесь, по крайней мере, абсолютно откровенно.

29 июня Потапов сам приглашает к себе автора для задушевной беседы: “В настоящем виде пиэсса запрещена. — Он просит переделать следующее: Князя и Выс[окое] Лицо совершенно выбросить и все Сцены, в которых они участвуют, и оставить только Варравина и низших чиновных Лиц. — Я согласился — надо переделывать” (там же, л. 134об.). Но Сухово-Кобылин вовсе не собирался ни смириться с жандармским вето, ни тем более переписывать драму по официальным художественным рецептам, сводя весь ее пафос к дозволенному обличению чиновников не самого высокого ранга. Хотя писатель отлично понимает, что власти могут не только “Дело” преследовать, но и его самого привлечь к суду за крамольную пьесу.

В октябре 1865 года, приехав в Петербург, Сухово-Кобылин узнает как будто обнадеживающую новость: театральной цензурой ведает уже не карательное III Отделение, а Комитет по делам печати. Но эта либеральная реформа никак не повлияла на судьбу гонимой пьесы.

3 декабря друг драматурга получает известие от С. Сушкова: “Сегодня (23 ноября) я удостоился иметь дружеский разговор с целым Цен[зурным] Управлением в присутствии самого Председателя. Все объявили, что нельзя дозволять представление Пиэссы даже при некотором смягчении разговоров, находя Характеры Лиц слишком преувеличенными, а самые происшествия неестественными” (ед. хр. 230, л. 51об.).

Исчерпав все официальные возможности провести “Дело” сквозь цензурные редуты, Сухово-Кобылин обращается к своему старому знакомому по Московскому университету, ныне влиятельному политическому деятелю, редактору журнала “Русский Вестник” и газеты “Московские Ведомости” М. Каткову. Драматург описал свою беседу с ним так: 10 января 1866 года Катков “принял меня очень любезно, я с ним советовался, могу ли рискнуть напечатать пиэссу, и он просил прислать ее прочесть. — Я думаю, он будет просить ее для Журнала…” (там же, л. 68об.).

12 января Сухово-Кобылин отправляет пьесу Каткову и нетерпеливо ждет ответа. 17 января: “Посылал к Каткову — еще известий о пиэссе нет” (ед. хр. 230, л. 71).

Не дождавшись ответа от редактора “Русского Вестника”, Сухово-Кобылин осмеливается обратиться к самой императрице: он крепко запомнил, как ее вмешательство помогло ему в самый опасный момент следствия по делу об убийстве его гражданской жены Луизы Симон-Деманш. 21 марта “отправил письмо к Императрице и Мою пиэссу чрез Сушкова. — Это моя последняя попытка хоть как-нибудь смириться с Россией — очень возможно, что Императрица отклонит от себя это Дело — и тогда все минуло — я в полном Разрыве с Россией” (там же, л. 83об.).

Но через две недели прогремел каракозовский выстрел, и у Каткова, а тем паче у императрицы на первом месте оказались отнюдь не литературные заботы нашего героя. 16 апреля он записывает в дневнике: “Моя пиэсса кажется совсем забыта. — Она пропала” (там же, л. 96).

Однако Катков помнит о “Деле”. 12 июля Сухово-Кобылин снова у него: “Хорошая встреча <…> Пиэссу он печатать пока что не советует, хотя заранее показал ее Прокурору Ровинскому” (там же, л. 116).

Катков не решился опубликовать пьесу в журнале, но посоветовал, дождавшись благоприятного момента, выпустить ее отдельной книгой. А чтобы помочь этой публикации, он заручился поддержкой прокурора Московской Судебной палаты — Дмитрия Александровича Ровинского — одного из самых просвещенных юристов того времени, энергичного противника всех видов телесного наказания, автора записки о введении суда присяжных.

Наконец, 12 января 1867 года Катков полагает, что уже время пришло и “советует печатать теперь Дело” (ед. хр. 331, л. 57об.).

Сухово-Кобылин хочет “все три пиэссы напечатать Разом” (там же, л. 60), то есть объединить “Свадьбу Кречин-ского”, “Дело” и “Смерть Тарелкина” в трилогию, которая позже будет названа “Картины прошедшего”. 11 февраля 1868 года Сухово-Кобылин приходит в типографию Московского университета, принадлежавшую Каткову как издателю “Московских Ведомостей”, “чтобы покончить дело о печатании Кречинского и Дела” (ед. хр. 232, л. 70об.).

Печатание трилогии растянулось более чем на год, потому что Сухово-Кобылин все правил и правил “Смерть Тарелкина”. Чуть ли не ежедневно его видят в типографии. Наборщики, измученные бесконечными вставками и переделками, запротестовали, объявив драматургу, печатавшему книгу за свой счет, “будто у них труд не вознаграждается. Я доказывал противное…” (ед. хр. 233, л. 40об.). Только 18 марта 1869 года Сухово-Кобылин вносит последние “несколько прибавок к Тарелкину в 1-ю сцену и в Предпоследнюю 1-го Акта” (там же, л. 42об.).

В то время оригинальные сочинения объемом не менее десяти печатных листов, освобождались от предварительной цензуры, однако, вероятно, либо сам Катков, либо по его совету Сухово-Кобылин до выхода трилогии в свет показал ее влиятельным лицам из цензурного комитета, чтобы застраховаться от возможных неприятностей.

Писатель с тревогой ждет вестей от ведомства, которое так упорно запрещало его пьесы. 26 марта 1869 года он с облегчением записывает в своем дневнике: “Из Цензуры Слухов нет. Стало Моя пиэсса Прошла” (там же, л. 44об.). Подразумевается, очевидно, “Дело”, за которое Сухово-Кобылин опасался пуще всего.

Еще 13 марта драматург подводит итог своей многолетней борьбы за издание пьес: “Четвертого половина. Кончил переделку Финала Смерти Тарелкина и вздохнул. — Эта часть Моей Жизни совершена. Что будет далее” (там же, л. 40об.).

1 апреля из типографии принесли два экземпляра “Картин прошедшего” — в красной и синей обложках. “Я целый день рассматривал велленевые Экземпляры. — Это истинная роскошь. Это дело хорошо прикончено. Хоть и поздно, да Хорошо” (там же, л. 46об.).

“Красный” экземпляр автор посылает редактору “Русского Вестника” и “Московских Ведомостей”: “Михаилу Никифоровичу Каткову в знак особенного уважения. А. Сухово-Кобылин. Москва. Апреля 1-е”4 . Для сдержанного на признания драматурга это едва ли не самая сердечная благодарность. Только благодаря энергии и связям Каткова трилогия была полностью издана в 1869 году, да еще — единственный случай в жизни Сухово-Кобылина! — почти без всякого цензурного вмешательства. “Картины прошедшего”, напечатанные драматургом, — самый авторитетный источник для дальнейшей публикации всех пьес писателя.

13 апреля драматург покупает на Страстном бульваре 82-й номер “Московских Ведомостей”, в котором на первой странице опубликовано большое рекламное объявление о “Картинах прошедшего”.

Однако пока Сухово-Кобылин радуется изданию, миновавшему все опасные рифы, московские цензоры пытаются хоть как-то взять реванш за ускользнувшую из их рук крамольную пьесу. Московский цензурный комитет 7 апреля бдительно сигнализирует Главному Управлению по делам печати, подчиненному Министерству внутренних дел:

“В напечатанной без предварительной цензуры книге, под заглавием “Картины прошедшего”, соч. Сухово-Кобылина, обратила на себя внимание Московского Цензурного Комитета драма под заглавием “Дело”.

В этой драме, не лишенной тенденциозности, выставляется довольно резко взяточничество в одном из высших судебных мест в С. Петербурге и набрасывается тень на все чиновничество вообще. Приняв на вид: 1) что выставленное в настоящей драме нарекание на чиновников вообще и на высших чиновных лиц какого-то судебного места в С. Петербурге в частности, относится, как следует предполагать, к судебным учреждениям прежнего состава, ныне признанным неудовлетворительным и потому отмененным; 2) что автором драмы если и наносится оскорбление каким-либо судебным местам или лицам, то на основании 5 ст[атьи] Высочайше утвержденного 12 Декабря мнения Государственного Совета о порядке судопроизводства по делам печати инициатива возбуждения судебного преследования в данном случае принадлежит самим оскорбленным и 3) что в драме нет вообще нападений на принцип власти Комитет признал книгу г. Сухово-Кобылина не подлежащею судебному преследованию, но по своим выходкам заслуживающею внимания Главного Управления по делам печати.

О выше изложенном заключении своем по означенной книге Московский Цензурный Комитет имеет честь донести Главному Управлению по делам печати.

Председательствующий И. Росков.

Секретарь Н. Егоров”5 .

Насколько сбавлен тон, если сравнить записку с не столь давними грозными резолюциями III Отделения! Сухово-Кобылину вменяются в вину всего-навсего какие-то “выходки”, да и то не ясно, против чего и кого. Однако ж именно об этих “выходках” московские цензоры и доносят своему петербург-скому начальству. Логика беспроигрышная, чиновничья: завертится в столице дело против “Дела” — отлично, мы же первыми и сигнализировали; нет — ну и ладно, мы же только выразили свои сомнения, не более того.

Забавен совет московских цензоров сановным лицам: если вы обиделись на пьесу, то сами и подавайте в суд на Сухово-Кобылина. Записка Московского цензурного комитета была получена в Главном Управлении по делам печати 11 апреля 1869 года. Резолюция на первой странице записки кого-то из петербургских начальников: “прошу доставить мне экземпляр этой книги”.

Прочитав текст пьесы, в Главном Управлении решили не поднимать шума из-за проскочившего все заслоны “Дела”: видимо, верно рассчитав, что цензурный, а тем паче судебный скандал лишь привлечет внимание общества к преследуемой драме.

Сам Сухово-Кобылин, вероятно, так ничего и не узнал о записке Московского цензурного комитета. Во всяком случае, ни в его дневнике, ни в его письмах никакого упоминания об этой записке нет.

В. СЕЛЕЗНЕВ

г. Саратов

 1 РГАЛИ Ф. 438. Оп. 1. Ед. хр. 256. Л. 9. В дальнейшем при ссылках на этот фонд указываются в тексте только единица хранения и лист. Сухово-Кобылин неточно цитирует Святое Евангелие от Марка: “И глас был с небес: Ты Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение” (1, 11).

 2 См.: Селезнев В. Министр или император? (О Весьма важном лице в “Деле” А.В. Сухово-Кобылина) // Русская литература. 1961. № 2.

 3 См.: Общественные и литературные заметки // Иллюстрация. Всемирное обозрение. СПб. 1861. № 182 (17 августа); Русская Речь и Московский Вестник // 1861. № 70 (31 августа); [Панаев И.И.] Петербургская жизнь. Заметки Нового Поэта // Современник. 1861. № 8.

 4 РГАЛИ. Ф. 262. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 1.

 5 ЦГИА. Ф. 776. Оп. 4. Ед. хр. 255. Л. 43–44.