Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2008, 1

"Залог успеха - не наличие, а отсутствие таланта..."

Ранние эссе

Публицистика — прежде всего политическая и историческая, но и литературная — основной жанр и “конек” видного английского общественного деятеля, политика, юриста, писателя и непревзойденного оратора XVIII века Эдмунда Берка (1729–1797), которого в англоязычных странах принято цитировать так же широко и охотно, как его соотечественников Сэмюэля Джонсона и Уинстона Черчилля. К слову сказать, это Берк, а вовсе не Черчилль первым дал двусмысленное определение демократии. Сейчас любят цитировать замечание Черчилля о том, что демократия — это худший способ управления страной, вот только лучшего до сих пор не придумано. Берк, всю жизнь заседавший в парламенте и знавший о парламентской демократии не понаслышке, за двести лет до Черчилля высказал мысль схожую и не менее провокационную: “Идеальная демократия — самая постыдная вещь на земле”. Суть сказанного Берком, конечно, не в том, что демократия плоха, а в том, что “идеальной демократии” не бывает и что если демократия идеальна, то это не демократия. Вместе с тем деятельность самого Берка — и политика, и публициста, и правоведа — один из немногих примеров “идеальной демократии”.

Слава Берка и в Англии, и за ее пределами зиждется на пяти китах. На искусном и принципиальном — в русле “Славной” революции, противопоставившей “прерогативам” короны “привилегии” двухпалатного парламента, — партстроительстве, в основе которого лежит выношенная Берком идея партийного правительства (“Мысли о причинах нынешнего недовольства”, 1770). На одержимости “индианизмом”: член комиссии Палаты общин, расследующей деятельность Восточно-Индийской компании во главе с генерал-губернатором Бенгалии Уорреном Гастингсом, Берк бескомпромиссно изобличал злоупотребления властью на местах, чему посвятил ряд страстных парламентских филиппик. На пристальном и всегда сочувственном внимании к Американской революции (“О примирении с колониями”, 1775), отчего в Америке Берка, политика благоразумного и принципиально “примирительного”, рекомендовавшего не отделять североамериканцев от жителей метрополии (вспомним в этой связи ироническое замечание Уайльда: “У нас с американцами все общее, кроме языка”), причисляют сегодня чуть ли не к “отцам-основателям”. На “проклятом” ирландском вопросе: ирландец по рождению, Берк настойчиво разрабатывал законопроекты, направленные на ослабление дискриминации католического населения “изумрудного острова”. И — не в последнюю очередь — на непримиримой борьбе с якобинством как с пагубным общеевропейским социальным явлением (“Размышления о революции во Франции”, 1790). Этот трактат, написанный решительным противником революционного насилия и ставший настольной книгой для всякого умеренного и трезвого политика, для нашего читателя представляет интерес далеко не академический, ведь между французским якобинством и русским большевизмом немало общего. Классическое это исследование, однако, переведено на русский язык с опозданием на два века, да еще с сокращениями1 .


 1 Берк Э. Размышления о революции во Франции и заседаниях некоторых обществ в Лондоне, относящихся к этому событию. М.: Рудомино, 1993.


Мы же предлагаем читателям “Вопросов литературы” десять небольших “ювенильных” очерков Эдмунда Берка, у нас неизвестных вовсе, да и в Англии не получивших широкого признания. Писались эти эссе будущим политиком и публицистом с 1750 по 1756 год, вскоре после его переезда из Ирландии в Англию, куда Берк приехал для продолжения изучения права в столичном Темпл-колледже сразу после окончания дублинского Колледжа Святой Троицы, этой цитадели протестантского образования в католической Ирландии, где он проучился с 1744 по 1750 год, ухитрившись, несмотря на совсем еще юный возраст, выпустить в свет тринадцать номеров студенческого журнала “Реформатор”. Обосновавшись в Лондоне, Берк, однако, вскоре отказывается от карьеры юриста, лишается тем самым материальной поддержки отца, женится на дочери ирландского католика, врача по профессии Кристофера Наджента, которой, кстати говоря, посвящено одно из представленных здесь эссе, и вновь берется за перо.

Всего год отделяет помещенные в настоящую подборку первые литературные опыты Берка от его более фундаментальных и гораздо более известных работ — “Оправдания естественного общества” (1756), переведенного на русский язык и вошедшего в сборник Э. Берка “Правление, политика, общество” (М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле, 2001), “Философского исследования происхождения наших идей о Возвышенном и Прекрасном” (1757) и “Ежегодного реестра”, журнала, издававшегося Берком в 1758 году.

Некоторые специалисты считают, что многое в это время написано Берком в соавторстве с его дальним родственником (или же просто однофамильцем), ближайшим другом, так же, как и Берк, членом Парламента, Уильямом Берком. Скорее всего, однако, дальше редактуры сочиненных Э. Берком эссе “соавторство” У. Берка не распространялось: многие наблюдения, сделанные Берком в 50-е годы, были подхвачены и развиты им спустя десятилетия в парламентских речах и политических сочинениях. Связывают раннего и позднего Берка не только схожие мысли, но и способ их выражения, состоящий в сочетании страст-ности и продуманности, пафоса и логики. “Поток мыслей этого человека поистине неисчерпаем”, — сказал о Берке уже упоминавшийся здесь авторитетнейший английский просветитель, старший современник Бер-
ка Сэмюэль Джонсон. И в высшей степени продуман — добавим мы от
себя.

“Поток мыслей” молодого Берка направлен большей частью на темы менее серьезные (панегирик любимой женщине или язвительное обличение ханжества и алчности), чем в поздних работах, отличавшихся насыщенностью философского, исторического и политического звучания. Вместе с тем отмеченная Джонсоном “неисчерпаемость”, масштабность целей и задач, порой, как это часто бывает у молодых людей, некоторая безапелляционность, стремление “объять необъятное” (очерк “Религия”), энергия мысли и убедительность аргументации бросаются в глаза уже в его ранних сочинениях.

В оригинале несколько из помещенных здесь эссе содержат в названии не сохранившееся в переводе слово “характер”, вообще присущее литературным исследованиям природы человека у просветителей и романтиков (“Характеры” Лябрюйера, “Характеристики” Уильяма Хэзлитта): “The Character of…” (“Идеал женщины”), “The Character of a Fine Gentleman” (“Истинный джентльмен”), “The Character of a Wise Man” (“Благоразумный человек”), “The Character of a Good Man” (“Хороший человек”) — и содержат не случайно. Еще в 1746 году Берк говорит про себя: “Я и сам не заметил, как пристрастился к изображению характеров”. Отметим: характеров, а не типов, превалирующих в эпоху ходячих карикатур Смоллетта и Хогарта. А если еще точнее — к изображению типов как характеров. “Чтобы портрет благоразумного или хорошего человека не выглядел абстрактным и невыразительным, — пишет Берк в самом, пожалуй, зрелом своем эссе “Хороший человек”, — изобразить этот портрет следует во всем многообразии его черт”. О “многообразии черт”, отсутствии между ними четко очерченных границ в набрасываемых Берком “характеристиках” можно, между прочим, судить и по обилию словосочетаний вроде “скорее… нежели”, “в не меньшей степени, чем”, “не столько… сколько”: Берк-эссеист отлично владеет искусством тонкого психологического рисунка, настаивает на выверенной нюансировке в изображении человеческих качеств.

Больше того. Истинного гения или истинного джентльмена, человека духовного, преуспевающего, благоразумного или хорошего Берк изображает, стремясь, как это вообще свойственно английским парадоксалистам от Джонсона и Стерна до Уайльда и Шоу, сочетать несочетаемое, разрушить устоявшиеся представления о гениальности, честолюбии, здравомыслии, доброте, увидеть в положительном отрицательное и наоборот. Так, про хорошего человека Берк, пренебрегая стереотипами, пишет, что “за ним водится тщеславие”, что он окружен врагами (“Я <…> ни разу не встречал хорошего человека, у которого не было бы множества ничем не спровоцированных, а потому совершенно непримиримых врагов”), что друзья “обвиняют его в неосмотрительности и опрометчивости”. В нежности любимой женщины Берк ощущает “твердость и прямоту”, преуспевающий человек нередко отличается, по Берку, отсутствием таланта, гений бывает “глуп и неприметен в обществе” и проявляет себя в полной мере “только тогда, когда судьба ему не благоприятствует”, истинный джентльмен, как правило, “знаниями <…> не обременен”, великий муж редко бывает человеком здравомыслящим, здравомыслящему же “не откажешь в смелости <…> он уяснил себе, что жизнь без цели — не жизнь, а потому ради цели всегда ставит жизнь на карту…”. Умозаключения эти, выраженные, как правило, в емкой афористической манере, могут на первый взгляд показаться спорными, аргументы — рискованными, однако в контексте всего эссе, в соответствии с логикой рассуждений, им начинаешь верить. Бывает даже, как, например, в издевательском “Письме сэру Джеймсу Лоутеру”, что Берк, словно побившись об заклад, берется доказать заведомо недоказуемое — и целеустремленно и вдохновенно справляется со своей задачей…

Психологическими этюдами задачи Берка, впрочем, не ограничиваются. Взятые вместе, очерки начинающего эссеиста, который совсем недавно приехал из провинциального Дублина в столичный Лондон и находился, надо полагать, под сильным впечатлением от огромного числа ищущих место под солнцем английских чичиковых и растиньяков, представляют собой, в дополнение ко всему вышесказанному, нечто вроде “коллективного портрета” успешного человека XVIII столетия. Рассуждения же Берка о гениальности, доброте, здравомыслии и религии складываются в рецепт поведения и преуспеяния в обществе, не устаревший и по сей день. Двадцатипятилетний Берк делает довольно неутешительные выводы. Если прочесть ранние очерки Берка под этим углом зрения, то окажется, что в обществе, где, как утверждает Берк, залог успеха — не наличие, а отсутствие таланта, где превыше всего ценятся корыстолюбие, бережливость и деловая сметка, следует отличаться не столько умом, сколько интуицией и проницательностью; важно прослыть не талантливым, а, скорее, находчивым и дальновидным; рекомендуется избегать резких суждений, зато всячески практиковать прямую лесть, в своих высказываниях сторониться крайностей и не противоречить собеседнику… Избегайте серьезных тем — словно бы внушает читателю Берк, — к друзьям относитесь без любви, используйте их в своих интересах, с людьми как вероломными, так и преданными ведите себя с равной настороженностью, избегайте опрометчивых поступков, по-настоящему верьте только самому себе, не произносите ни одного необдуманного слова, не демонстрируйте таланты, могущие вызвать зависть, не сочувствуйте ближнему, не помогайте неудачнику. Обилие отрицательных частиц в этой фразе недвусмысленно свидетельствует: в обществе, в политике не иметь запоминающиеся черты лучше, выгоднее, чем иметь их. Вы неприметны, не слишком одарены и готовы на компромисс? Вы чаще говорите “нет”, чем “да”? Тогда вам не составит большого труда преодолеть любые препятствия на пути в высшее общество и в большую политику… и в XVIII, и в XXI веке.

Сделанные Берком “открытия”, понятное дело, не новы; не были они оригинальными и в век Разума. Поразительно, однако, что принадлежат они не умудренному жизнью философу и скептику, а недавнему студенту, делающему в литературе, да и в жизни, первые шаги.

Перевод осуществлен по изданию: A Note-Book of Edmund Burke / Ed. by H.V.F. Somerset. Cambridge at the University Press, 1957.

 

Письмо сэру Джеймсу Лоутеру1, непревзойденному скряге, который из тридцати тысяч фунтов годового дохода ухитрился потратить всего триста

Май 1752

Сэр,

не имею чести знать Вас лично, но нрав Ваш известен мне столь хорошо, что убежден: на всем белом свете не найдется человека, который смог бы в создавшейся ситуации оказать мне большую помощь, чем сэр Джеймс Лоутер. Умом Природа наделила Вас в не меньшей степени, чем богатством, а потому Вы не откажете мне в разумной просьбе оттого лишь, что она необычна, — ведь если не возникает возражений со стороны разума, не будет помех и со стороны кошелька. Я прошу ссудить меня сотней фунтов без процентов и прочих обязательств. Одни воспримут подобную просьбу весьма скромной. Другие же (среди них, боюсь, можете оказаться и Вы сами) сочтут меня самым бессовестным наглецом из ныне живущих. Допускаю, что так оно и будет, однако в этом случае, согласитесь, моя настойчивость явится как серьезным аргументом для удовлетворения моей просьбы, так и доказательством моей будущей благодарности за Вашу доброту. Дайте Вы эту сумму человеку скромному, и он постыдился бы считать себя Вам обязанным и ради спасения собственной репутации пожертвовал бы Вашей. Я же заявляю во всеуслышание: Ваш благородный поступок станет всеобщим достоянием; я не постыдился искать Вашего расположения и, сходным образом, не постыжусь признать, сколь многим Вам обязан. Быть может, сэр, Вы сочтете, что в подобных деяниях мало чести. Полагаю, у Вас есть все основания так думать. И тут наглость моя вновь придется ко двору: она позволит мне со всей уверенностью утверждать, что Вы дали мне на сто фунтов больше, чем я просил, и тогда ни один человек на свете не поверит, что я получил хоть фартинг. Пойдя мне навстречу, Вы окажете мне неоценимую услугу — да и себе, поверьте, ничуть не меньшую. Во-первых, Вы спасете меня от нужды. Не мне объяснять Вам, человеку, который всю свою долгую и многотрудную жизнь положил на то, чтобы любой ценой избежать нужды, какие мучения, страдания и стыд сопряжены с этим словом. Столь благородным поступком Вы окажете услугу не только мне, но и себе, что, по всей видимости, для Вас немаловажно; Вы ничем не обделите своего наследника. И то сказать, неужто он при всей своей любви сорить деньгами, равно как и Вы при всей Вашей бережливости, ощутит нехватку суммы столь ничтожной?! Подобный шаг даже продлит дни Ваши: Вы потратитесь и вынуждены будете дольше жить, чтобы возместить потраченное. Чем чаще Вы извлекаете деньги из своего кошелька, тем меньше молится сей джентльмен, Ваш наследник, о том, чтобы Вы не задержались в этом мире, и тем больше молюсь я, чтобы Господь ниспослал Вам долгую жизнь. Вот и судите сами, сэр, чту Вам выгоднее. Сей скромный дар не разорит Вашего наследника — я же без него погибну. Он молится, чтобы Вы поскорей умерли, дабы получить все, что у Вас есть; я же молю Бога, чтобы Вы прожили как можно дольше, — и из-за того, что я уже получил, и в надежде получить еще. У нас с Вами интересы общие; у Вас с ним — совершенно разные. Вы же видите, я открыто признаю, что руководствуюсь корыстными интересами, — да Вы и сами были бы весьма невысокого мнения о моих умственных способностях, пренебрегай я столь существенной стороной жизни. Впрочем, знакомства с Вами я бы искал не только корысти ради. Я давно испытываю уважение к Вам и Вашему образу жизни. Если сходство характеров служит залогом дружбы, мы с Вами стали бы со временем закадычными друзьями. Говорят, Вы любите деньги; имей я соответствующий достаток, то же самое говорили бы и про меня. Чем же мы отличаемся? Только одним: Вы потакаете Вашим желаниям; я продолжаю влачить жалкое существование. У Вас есть миллион; у меня нет ни гроша. Вам бы ничего не стоило добиться того, чтобы наше сходство — и, соответственно, наша дружба — стали полными. Вы можете возразить, что отсутствие у меня денег — это свидетельство того, что я не люблю их так, как следовало бы. На это я бы Вам ответил, что я сродни влюбленному, чье чувство безответно; такой влюбленный в десятки раз более пылок и страстен, чем тот, кто любим. Не стану, впрочем, лицемерить и сравнивать себя с Вами. Возможно, я и впрямь недостаточно ценю богатство; подобный недостаток присущ юности. Однако даю Вам слово — я исправлюсь. У меня никогда не водились деньги, а потому простительно, что истинная их цена мне неизвестна. Ведь ценность денег тем выше, чем их больше, чему и Вы, и некоторые другие мудрые люди, коим мне очень хотелось бы подражать, могут служить живым примером. У Вас нет детей, однако жаловаться в этой связи на судьбу Вам едва ли стоит, ведь Ваши дети могли бы с легкостью спустить все, что Вы с таким трудом нажили. Дайте сто фунтов мне — и я последую Вашему примеру: буду копить, дорожить каждым пенсом, экономить решительно на всем, скрести по сусекам, не стану ни есть, ни пить, откладывая каждый фартинг. При виде меня все будут наперебой кричать: “Вот идет еще один Лоутер!”. Я не уроню Ваше доброе имя, я буду верен ему больше, чем сто Ваших сыновей вместе взятых.

Позвольте мне закончить это длинное письмо. Если я Вас убедил, дайте мне сто фунтов и, заодно, совет, как ими распорядиться. Следуя Вашему совету, я, наконец-то, разбогатею, а разбогатев, заживу счастливо. Если же это письмо Вас разочаровало, накажите меня: дайте мне сто фунтов и предоставьте тратить их как придется. Это принесет мне новые несчастья и окончательно меня разорит. Поступайте же, сэр, по своему усмотрению, и Вы в любом случае обяжете

Вашего преданного слугу.

Э.Б.

 

1 Адресат этого шуточного письма — сэр Джеймс Лоутер (?—1755), про которого в журнале “Джентльменз мэгэзин” говорилось, что это “самый богатый простолюдин в Великобритании, чье состояние приближается к миллиону”.

 

Идеал женщины1

Сей очерк посвящен моему идеалу женщины. Если идеал этот читатель сочтет хоть в чем-то соответствующим реальному лицу, я буду рад, ибо женщина, какой я ее описываю, должна во сто крат превосходить любое изображение, я же должен испытывать к ней столь сильное чувство, что не сумею написать ее портрет так, как должно.

Она красива, но не той красотой, что проистекает из правильных черт лица, нежной кожи и стройной фигуры. Всем этим она обладает в полной мере — однако тому, кто взглянет на нее, никогда не придет в голову превозносить подобные достоинства. Красота ее — в нежном нраве, в благожелательности, невинности и восприимчивости, отражающимся на ее челе.

Поначалу лицо ее лишь обращает на себя внимание, однако с каждой следующей минутой оно притягивает к себе все больше и больше, и остается лишь удивляться, что в первый момент оно вызвало интерес, не более.

Ее глаза светятся нежным светом, но стоит только ей захотеть, и они заставят вас трепетать; они подчиняют себе подобно хорошему человеку, не облеченному властью, — не силой, но добродетелью.

Черты ее лица не назовешь идеально правильными; подобная правильность вызывает скорее похвалу, нежели любовь, — в правильности, совершенстве нет души.

Она не высока ростом. Она создана не для всеобщего восхищения, но для счастья одного человека.

В ее нежности ощущается твердость и прямота.

В ее покладистости нет и следа слабости.

Нередко кокетство проявляется более в нарочитой простоте и незамысловатости туалета, нежели в безвкусных украшениях; в ее же убранстве не найти ни той ни другой крайности.

Свойственная ей задумчивость смягчает ее черты, но не искажает их. Большей частью она серьезна.

Ее улыбка… неописуема…

Голос ее подобен тихой, нежной музыке, не той, что гремит на публичных сборищах, а той, что услаждает слух немногих избранных, знающих разницу между обществом и толпой. Ее голос имеет то преимущество, что не слышен издали.

Чтобы описать ее тело, нужно описать ее душу; одно не представимо без другого.

Ее ум — не в многообразии занятий, коим она себя посвящает, а в тщательном их отборе.

Проявляется ее ум не столько в том, что делает и говорит она вещи запоминающиеся, сколько в том, что она избегает делать и говорить то, что делать и говорить не пристало.

Хорошее от плохого она отличает не умом, но проницательностью.

Многим женщинам, в том числе и хорошим, свойственны скаредность и эгоизм; она же на редкость щедра и великодушна. Самые расточительные не одаривают с большей охотой, чем она; самые алчные не расстаются с деньгами с большей осмотрительностью, чем она.

Нет человека, который был бы так молод — и так хорошо знал жизнь; и нет человека, которого бы жизненный опыт развратил меньше, чем ее. Ее обходительность вызвана, скорее, естественной склонностью приходить на помощь, чем стремлением следовать правилам, — вот почему она никогда не упустит случая поиздеваться как над теми, кто получил хорошее воспитание, так и над теми, кто воспитан дурно.

Девичьи порывы заводить дружбу с кем придется ей не присущи, ибо подобные отношения лишь умножают ссоры и порождают взаимную неприязнь. Друзей она выбирает долго, но, выбрав, верна им всю жизнь, — и чувства в первые минуты дружбы испытывает ничуть не более восторженные, чем спустя много лет.

Ей равно чужды и резкие суждения, и неумеренные похвалы; ожесточенность противоречит мягкости ее натуры, устойчивости ее добродетели. Нрав у нее, вместе с тем, прямой и твердый; он не более нежен, чем мрамор.

Она обладает столь несомненными добродетелями, что на ее примере мы, мужчины, учимся ценить добродетели наши собственные. В ней столько грации и достоинства, что мы влюбляемся даже в ее слабости.

Кто, скажите, увидев и узнав такое существо, не влюбится в нее без памяти?

Кто, скажите, зная ее, да и себя тоже, способен жить одной надеждой?

 

1 Этот очерк написан, по всей вероятности, незадолго до женитьбы и посвящен будущей жене Берка Джейн Наджент.

 

О преуспеянии

Едва ли найдется на свете хоть один человек, обладающий выдающимися способностями, который не пожелал бы продемонстрировать их по любому поводу.

Мне достаточно всего четверть часа поговорить с незнакомцем, чтобы уяснить себе, состоятелен он или нет. Если тему эту он обходит стороной, то это почти наверняка свидетельствует о его бедности. Великий человек обнаруживает себя через мгновение; стоит только завести с ним беседу, как он даст вам понять, с какой выдающейся личностью вы имеете честь говорить, что ему больше удается, критика или поэзия, является ли он человеком высокообразованным или же ученость вызывает у него искреннее, хотя и тщательно скрываемое презрение. Однако как бы подобные рассуждения ни тешили наше самолюбие, опыт подсказывает: наш авторитет от них только страдает. Неверно думать, будто, демонстрируя наши способности, мы заручаемся хорошим к себе отношением; сколько бы советов ни давалось относительно того, как лучше себя подать, великое искусство понравиться состоит не в том, чтобы проявить свои лучшие качества, а в том, чтобы до времени скрыть их. Прискорбно, что так мало написано на эту тему — ведь от нее напрямую зависит, к примеру, успех сочинителя. Прежде меня всегда удивляло, когда я видел, как человек, не отличающийся ни умом, ни глубиной суждений, ни заметными способностями, ни прочими качествами, каковые могли бы возвысить его в глазах других, человек, влачивший самое жалкое — под стать способностям — существование, добивается высших должностей, почестей и огромного достатка, и при этом все считают это в порядке вещей и не задаются вопросом, в чем причина его успеха. Разве что самые проницательные заметят: “Он всегда был толковым малым и знал, на какую карту поставить”.

Признаюсь, подобное наблюдение застало меня врасплох и заставило задуматься. Вы скажете, что я позавидовал сему баловню судьбы. Столь громкий успех я заслужил куда больше, чем он, в досаде размышлял я, утешая себя тем, что мои способности, мои лучшие качества я бы ни за что не променял на его экипаж, хотя справедливости ради следует сказать: при появлении его золоченой кареты блекнут даже самые блестящие мои дарования.

Превозмогая грустные мысли, я стал задумываться над тем, чем такой человек компенсирует очевидное отсутствие таланта, какие скрытые качества помогли ему сделать карьеру, — и в конечном счете пришел к выводу, что успеху его способствовало именно отсутствие таланта, и ничего больше. Таким образом, заключил я, если хочешь, чтобы твой талант пошел тебе на пользу, его следует скрывать, всего же лучше скрывает его тот, кому скрывать нечего. У меня нет ни малейших сомнений в справедливости этих замечаний. Быть может, фундамент, на котором они покоятся, не столь уж и прочен. Вместе с тем основываются они на наблюдениях, взятых из жизни, а именно: почти каждый человек, сколь бы сомнительным это ни показалось остальным, считает себя в чем-то богом. Если же он великий человек — значит, он божество majorum gentium1. И касается это всех нас, от человека самого значительного до самого ничтожного.

Если же развить эту мысль, то получится, что всякий, кто числит себя богом, бросает Богу вызов, а потому не может рассчитывать на Его любовь и поддержку, даже в том случае, если служит Ему верой и правдой. Напротив того, человек, которого Он более всего презирает, более всего Им любим. А следовательно, наикратчайший путь к всеобщему признанию — полное самоотречение. Не отсюда ли выразительное словосочетание “божья тварь”?! Чем меньше у этой твари — в теле или в душе, в мыслях или в желаниях — своего, не похожего на других, тем более принадлежит он своему Создателю, тем больше Всевышний его любит и тем вернее выдвинется он среди себе подобных <…>

Прямую лесть люди ценят больше всего. Сказать вам: “Вы талантливее всех людей на земле” — может всякий; куда более лестно услышать от вашего собеседника, что вы талантливее его. Люди умные льстить умеют, однако выражаются подчас столь изобретательно, что льстят не столько вам, сколько самим себе. Подобная лесть предназначена для того, чтобы люди бесталанные, а также те, кто, как и я, не слишком любят свои таланты демонстрировать, довольствовались тем, что у них есть.

 

1 Здесь: высшего порядка (лат.).

 

Человек духа1

Люди, которые пренебрегают приличиями в жизни, беседе или в литературных сочинениях, нередко числятся великими личностями. Их почитатели видят все их недостатки, более того, готовы признать их, однако считают эксцентричность и сумасбродство не недостатком, а преимуществом великого человека. В характере гения нет ни одной чудовищной черты, какую мы не готовы были бы оправдать. Более того, слабости и причуды гения мы выдаем за убедительное доказательство его непревзойденных дарований. Тем самым о способностях человека мы судим от противного — не по тому, что у него есть, а по тому, чего нет. Должно быть, по этой причине мне часто не удавалось установить, что же собой представляет истинный гений. К своему изумлению, я обнаружил, что те, кого мы считаем гениями, не обладают чертами, присущими гениальности. Если я спрашиваю, является ли великий муж человеком здравомыслящим, мне отвечают, что он слишком вспыльчив, чтобы сохранять благоразумие. Если я интересуюсь, обладает ли он хорошей памятью, мой вопрос вызывает смех: откуда, в самом деле, у человека большого ума хорошая память? Если я осведомляюсь о его образовании, то мне говорят, что это гений “от природы”. Наш гений очень глуп и неприметен в обществе, зато за письменным столом он, надо полагать, не таков. Вместе с тем на мой вопрос о его сочинениях я, скорее всего, получу ответ, что он слишком непоседлив, а потому не способен дописать начатое. Если же мне удается ознакомиться с некоторыми его трудами, о моих критических замечаниях никто и слышать не захочет: “Ничего удивительного, гении, известное дело, состоят из сплошных недостатков”. Этот обычай подменять достоинства недостатками, полагать, что недостаток и есть высшее достоинство, очень всем нам свойствен. Если вы спросите прихожанина, какого он мнения о своем священнике, тот ответит вам, что лучше священника не найти. “А есть ли логика в его проповедях?” — “Нет, логики ровным счетом никакой”. — “А доводы, которые он приводит, весомы, ясны?” — “Что вы, никаких доводов он не приводит, — в доводах ведь сквозит человече-ская мудрость, в разговоре с Богом неприемлемая”. — “Тогда, может, он изъясняется прекрасным языком?” — “Прекрасный язык? — Это ж суетность!” — “В чем же тогда его достоинство?” — “В том, что он — человек духа”.

Таким образом, очень многие честные и даже опытные люди считают гением человека, который груб и жесток в обхождении, жизнь ведет распутную, сумасброден, заносчив, вздорен, легкомыслен, неблагодарен, черств, переменчив — может приласкать человека, а через минуту оскорбить его. И таков тот, кого сегодня носят на руках и кого я не раз имел счастье лицезреть. Впрочем, будь он другим, и он лишился бы всех своих почитателей. Стоит ему прославиться, и он начинает вести себя как придется. Половину времени он мрачен, угрюм и удручен — люди большого ума всегда витают в облаках; вторую же половину, напротив, чрезмерно буен — не весел, а именно буен. Вот единственное доказательство того, что он такой же, как и мы, представитель рода человеческого: своими собственными делами он пренебрегает точно так же, как и всем остальным <…>

 

1 В этом эссе развивается тема одного из очерков, напечатанных в студенческом журнале Берка “Реформатор”.

 

Истинный гений

Истинного гения нелегко отыскать — и столь же нелегко найти ему применение. Пригождается он лишь в особых ситуациях, в случаях крайней необходимости. В обычное время иметь с ним дело — тяжкое испытание, и лучше прибегать к услугам людей более заурядных.

Истинный гений проявляет себя только тогда, когда судьба ему не благоприятствует; во всех иных, более рядовых случаях ему приходится нелегко.

Лишь тот вправе называться гением, кто совершает великие дела дерзко и оригинально, посредством величайшего напряжения ума.

Чтобы доказать свою гениальность, одного великого дела, впрочем, недостаточно. Одного захвата Ля Рошели было бы мало для того, чтобы Ришелье прославился в веках. Истинный гений должен совершить не одно деяние, а несколько, и все они должны быть проникнуты единым помыслом.

Многие генералы хорошо обучены военному делу; удача также не раз оказывалась на их стороне. Однако лишь великому полководцу по силам разработать дерзкий и неожиданный план действий, который уму посредственному наверняка представится странным и необъяснимым, к тому же сопряженным с немалыми трудностями — и который вместе с тем окажется единственно верным. Тот, кто пользуется привычными методами, действует наподобие машины: мы знаем, как ей противостоять, видим, как она устроена; не ошибемся, сказав, каким явится ее следующий шаг, и если ей будет сопутствовать успех, то лишь по нашей собственной вине. Истинный же гений идет к цели таким путем, что о его замысле мы узнаем лишь в момент его осуществления.

Кажется, будто на карту гений поставил абсолютно все, будто риск его неоправдан, — и, однако ж, бьет он в самую точку, не обращая внимания на мелочи. Когда Ганнибал во главе своей доблестной армии дошел до середины Италии, Сципион бросил отечество на произвол судьбы и направил легионы прямо на Карфаген. Таков был его великий замысел, ничуть, впрочем, не уступавший немыслимому походу Ганнибала из Африки, через Испанию и Галлию, через Аппенины и Альпы — в Италию.

Приведем не менее яркий пример из времени более позд-него. Преследуя интересы Испании во Франции, герцог Парм-ский останавливает вошедшие в Нидерланды войска и расстается со своими дерзкими завоевательскими планами — pendent opera interrupta, minaeque murorum ingentes aequataque machine Coelo1.

1 “…прерваны все работы, и грозные стены

В их высоте поднебесной стоят неподвижной громадой”.

(Вергилий. Энеида. IV, 88—89. Перевод А.В. Артюшкова.)

 

Религия

Если Бог таков, каким мы его себе представляем, Он должен быть нашим Создателем.

Если Он наш Создатель — стало быть, между нами существует связь.

Если между нами существует связь, из этой связи возникает некоторое чувство долга, — ведь нельзя себе представить связь без взаимных обязательств.

Отношения между Богом и человеком таковы, что человек пользуется благодеянием Бога, но ответить благодеянием на благодеяние не может. Отношения между Богом и человеком таковы, что человек терпит зло, однако ни ответить Богу злом на зло, ни отвратить это зло не способен.

Из чего следует, что свой долг человек может исполнить не действием, а исключительно чувствами.

Когда нам делают добро, естественно воздавать хвалу.

Когда мы уповаем на то, что нам сделают добро, естественно молиться.

Когда мы страшимся зла, естественно отвратить его мольбой.

Такова основа религии.

Мы находимся в отношениях с другими людьми.

Мы можем добиться многого лишь с помощью других, таких же, как мы, существ.

Они, сходным образом, добиваются многого лишь с нашей помощью.

Мы любим этих людей, сочувствуем им.

Если мы рассчитываем на помощь, то должны оказывать ее и сами.

Если мы любим, то естественно делать добро тем, кого мы любим.

Отсюда благодеяние — это исполнение нашего долга перед такими же существами, как мы.

Такова основа морали.

Мораль вовсе не обязательно включает в себя религию, ибо касается лишь наших отношений с людьми.

Религия же обязательно включает в себя мораль, ибо отношение Бога, нашего общего Создателя, к нам точно такое же, как к другим людям.

Если Бог наделил нас обязательствами, стало быть, Ему угодно, чтобы мы эти обязательства выполняли.

Стало быть, моральные обязательства являются неотъемлемой частью религии.

Если Бог создал все сущее на земле, мы можем за это чтить Его, но не можем ни любить, ни бояться Его, ни надеяться на Него. Ибо для всех этих чувств нет никаких оснований.

Это сводит всякое поклонение Богу лишь к хвале и благодарности.

Благодарность обращена в прошлое: благодарность мы испытываем лишь за то, что уже сделано.

Надежда и страх — пружины всего, что есть в нас, ибо они обращены в будущее, — только в будущее устремлены все чаяния человечества. Из чего следует, что презреть Провидение значит презреть религию.

Аргументы против Провидения диктуются нашим разумом, который усматривает в деяниях Бога некий метод. Разумом, но никак не чувствами.

Наши чувства — в пользу Провидения, а никак не против него.

Все зависимые существа, если только они сознают свою зависимость, взывают к Всевышнему с просьбой о помощи.

Нет человека, который бы вел себя единообразно, так, будто миром управляет рок.

Обращаясь к Всевышнему, люди не могут допустить, что Он их не услышит; они не допускают, что у них могут быть чувства, не доходящие до цели.

Долг перед Божеством они соизмеряют со своими нуждами и чувствами, а не с отвлеченными размышлениями.

В первом случае они не могут обмануться, во втором — могут.

В первом случае мы апеллируем к своей собственной сущности, которую понимаем, во втором — к сущности Бога, постичь которую не в силах.

Отвлеченные и вполне конкретные размышления не являются и не должны являться основой наших обязательств, ибо в них отсутствует всякая определенность. Они весомы, когда совпадают с нашими собственными естественными чувствами, и легковесны, когда им противостоят.

Животным, чтобы добиться цели, не нужно знать Бога.

Человеку для достижения цели Бог необходим.

Человек, в отличие от животного, имеет некоторое представление о Боге.

Вот почему мы допускаем, что имеются и другие цели кроме наших собственных.

Человеку свойственно думать о бессмертии и желать его; он сознает, что подобные мысли и желания не могут быть беспричинны.

А потому он допускает, что может быть бессмертным.

Человек сознает, что у него есть обязательства и что исполнение этих обязательств угодно Богу, а угодить Богу означает обрести счастье.

Опыт, однако, подсказывает ему, что исполнение этих обязательств не принесет ему счастья при жизни, а следовательно, делает вывод он, исполнение обязательств принесет ему счастье после смерти; если же это так, что-то в нем должно пережить смерть.

Он видит, что подобная мысль благоприятствует выполнению всех его обязательств; мысль же противоположная выполнению обязательств не благоприятствует.

Он замечает, что подобная мысль совершенствует его сущность; мысль же противоположная низводит его до уровня низших существ.

Мысли, которые связывают его с ему подобными и с его Создателем и благодаря которым он становится лучше и счастливее, — в конечном счете оказываются верными. Подобные мысли не почерпнуты извне.

Если его душа переживет смерть, почему бы ей не жить вечно?

Если душа живет вечно, время, отведенное на жизнь, не столь существенно. А стало быть, и не заслуживает с нашей стороны особого внимания.

Мы не знаем, продлится ли наша связь с другими людьми после смерти.

Зато мы знаем, что наша связь с Богом должна продолжаться и после нашей смерти.

Мы знаем, следовательно, что наш долг перед Богом более значим, чем обязательства перед самими собой или другими людьми.

Естественно предположить: то, что занимает в иерархии обязательств первое место, определяет и все остальное.

Из чего естественным образом следует, что от исполнения нашего долга при жизни зависит наша судьба после смерти.

Не вызывает сомнений, что малая часть от целого должна служить целому, а не наоборот.

Из чего следует, что наши действия при жизни составляют основу для нашего будущего счастья или несчастья; что наши будущие страдания и радости задуманы как поощрение или наказание в зависимости от того, как исполняется наш долг при жизни.

А следовательно, эта жизнь — лишь подготовка к следующей.

Стало быть, не стоит заниматься делами, которые приводят нас к мысли о том, что есть только эта жизнь и нет никакой другой.

Стало быть, следует во многом себе отказывать, ибо, предаваясь удовольствиям, мы отвлекаемся от целей более существенных и наше стремление к достижению этих целей ослабляется.

Мы могли заметить, что страсти, возникающие от любви к себе, часто вступают в противоречие с теми обязательствами, которые возникают от нашей связи с другими людьми.

Но ограничение наших желаний — меньшее зло, чем потворство им во вред всем, кто нас окружает.

Таким образом, самоотречение становится вторым столпом морали.

Это самая существенная часть наших обязательств и самая трудная.

Если мы зависим от высшего существа, мы можем только Ему молиться; у нас ведь нет иных способов внятно выразить Ему свою зависимость, хотя Он уже достаточно осведомлен о наших потребностях и готов оказать нам помощь.

Если мы зависим от высшего существа, было бы разумно Ему довериться, хотя мы и не видим, какие цели Он своими действиями преследует. И то сказать, как иначе сохранить у людей добрую волю?

Если у нас есть основания полагать, что от Него поступила некая весть, мы должны в нее искренне поверить, пусть мы и не вполне понимаем суть этой вести. В противном случае мы теряем зависимость от высшего существа точно так же, как утратили бы связь с людьми, которым отказали в доверии.

Бог дал нам знать о Себе, и мы полагаем, что знание это представляет для нас некоторую ценность.

Нельзя, следовательно, исключить, что Он пожелает снабдить нас более обширными знаниями о Своей сути и о Своей воле.

Нельзя, сходным образом, исключить и того, что Он найдет подходящий способ нам эти знания передать.

Если Он намеревается передать нам эти знания, то лучшим доказательством подобного замысла станет такое проявление могущества, какое не оставит никаких сомнений: знания эти исходят от Бога; таким образом, мы будем знать, что Он существует и что Он — всемогущ и всеведущ.

Бог сделал людей орудием того добра, какое Он делает людям.

Сила людей — во взаимопомощи.

Знание людей — во взаимном наставлении.

Без веры человека в человека помощь и наставление бесполезны.

Таким образом, человеческое свидетельство является доказательством самым убедительным, о чем бы ни шла речь.

В том, что существует такой город, как Рим, мы сомневаемся меньше, чем в том, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.

Убедительное свидетельство оставляет меньше сомнений, чем любое доказательство, даже самое убедительное.

Оно всего нагляднее, его всего легче постичь.

Если Бог свидетельствует о чем-то со всеми присущими Ему силой и убедительностью, мы обязаны этому поверить.

Если свидетельство это должно жить в веках, необходимы средства, чтобы продлить ему жизнь; должны быть люди, которые бы разносили по миру это свидетельство, и должны быть книги, которые бы это свидетельство увековечили.

Эти люди должны иметь отличительные черты, дабы все знали: именно они разносят по миру это учение.

Эти люди обязаны распространять учение, дабы знание о вечных истинах не зависело от чьей-то прихоти. Для этой цели и должно существовать общество.

 

Разрозненные политические наблюдения

1) Успех каждого человека в значительной мере зависит от того, что думают о нем другие. Честность, неподкупность более всего котируются в народе, способности — при дворе.

2) Красноречие имеет огромное влияние в народных государствах, сдержанность и благоразумие — в монархиях.

3) Политика невозможна без притворства. В республиках выгоднее всего simulatio; при дворе — dissimulatio1 <...>

6) Богатому монарху, если только он не скряга и не стяжатель, опасаться, как правило, нечего; монарх же, который беден, всегда находится в зависимости и почти всегда пользуется дурной славой… Если богатство корыстолюбивого монарха постоянно растет, про его корысть и алчность забывают. Алчность принято считать мудростью, мотовство — глупостью <...>

8) Частые военные суды приносят вред. Главнокомандующему следует прибегать к ним как можно реже. Строгость хороша в отношении солдат, но никак не офицеров и генералов. Ведь в результате страдает достоинство воинского звания, к тому же, чем чаще применяется подобное наказание, тем больше людей его заслуживают. Если генерал чего и боится, то только стыда <...>

10) Изящные рассуждения под стать запаху тонких вин, которые разрушают мозг и куда менее полезны, чем обычные вина, пусть и более грубые.

11) Ум, обуреваемый сомнениями, имеет то же действие на наш рассудок, что брожение на напитки: вначале их невозможно взять в рот, зато потом нельзя от них оторваться <...>

14) Тому, кто приходит просить о милости, не пристало ссылаться на свои заслуги и достоинства, ведь это означало бы, что милость проситель требует словно в уплату долга, долги же люди, как известно, отдавать не расположены. Справедливость как таковая не является высшей добродетелью для обеих сторон: тот, кто оказывает милость, благодарности не получает; тот же, кто милости удостаивается, вовсе не считает это милостью.

15) Молодые люди любят превозносить все хорошее и заглаживать все плохое. Вот почему многие из них не оправдывают ожиданий и становятся людьми самыми заурядными, ведь вначале им уделялось слишком много внимания, а потом — слишком мало.

16) Мне приходилось учиться в нескольких школах. Из полусотни учеников, мне запомнившихся, не было ни одного, кто бы проявил хотя бы минимальную способность к изучавшимся в школе предметам. Многим, однако, отлично удавались другие вещи. Как же мудро распорядилась Природа, что школьные предметы редко пригождаются в жизни. Вот почему те из нас противоречат Природе, кто дает деньги на бесчисленные школы и колледжи, дабы заставить людей учить то, что им или не дается, или же никогда не пригодится.

17) Очень немногие из тех, кто успевал в школе, преуспел в жизни. В то же время я что-то не припомню ни одного бездарного ученика, который бы прославился. Тот, кто хорошо делал свое дело, стал, как принято говорить, деловым человеком. Par neque supra 2.

Помню, как лорд Бат3 встретился в кофейне с простым, скромно одетым человеком, и, когда разговор зашел о школе, человек этот заметил:

— Помните, милорд, как я делал за вас упражнения?

— Еще бы, — сказал лорд Бат, — в классе ты успевал лучше меня. Зато в парламенте, Боб, я успеваю не хуже других.

К чести лорда Бата следует сказать, что и в школе учился он совсем неплохо.

 

1 Simulatio (лат.) — сочинять то, чего не существует; dissimulatio (лат.) — говорить неправду о том, что существует.

2 Par neque supra (лат.) — сокращение от: Par negotiis neque supra — буквально: соответствующий делам, но не сверх того, то есть деловой человек.

3 Томас Тинн, лорд Бат (1734 — 1796) — английский политик; в 1765 году вице-король Ирландии; государственный секретарь (1768—1770, 1775—1779).

 

Истинный джентльмен

Людям образованным не по душе, когда в понятии “истинный джентльмен” усматривают нечто вульгарное; поскольку к истинным джентльменам они относятся с безусловным уважением, им не нравится, когда это определение применяется к тем, чье поведение они не одобряют. А потому они решительно исключают из этой категории всех тех, кто, хоть и держится безукоризненно, но ведет легкомысленный образ жизни, и приходят к выводу, что “истинным джентльменом” вправе именоваться лишь человек во всех отношениях добродетельный.

Не будем оспаривать право света на точные характеристики тех или иных людей; меняя или подвергая сомнению общепринятые взгляды, установленные традицией, мы не расширяем границы познания, а лишь попусту тратим слова. Вместо этого попробуем разобраться, что собой представляют люди, которых принято называть “истинными джентльменами”, и постараемся установить, что же это понятие означает. Коль скоро слово “характер” слишком расплывчато, рассмотрим эту разновидность с самых разных сторон — быть может, это даст нам гораздо лучшее о ней представление.

Лучшие свои качества истинный джентльмен проявляет не в сфере практической, не в конкретных делах, а в легкой, непринужденной беседе, что бывает нечасто, ибо нет более сложных вещей на свете, чем непринужденность в поведении, в беседе и в сочинительстве. Впервые соприкоснувшись с истинным джентльменом в обществе, вы не сразу обратите на него внимание; чтобы нащупать его сильные стороны, вам, быть может, потребуется не одна беседа с ним, а несколько.

Знаниями он, прямо скажем, не обременен; все достоинства, коими он обладает, достались ему от природы. В его суждениях нет ничего заемного; для него высказывать здравые мысли ничуть не сложнее, чем дышать полной грудью. Вместе с тем невежей его не назовешь: книги он почитывает, однако к чтению относится пренебрежительно.

Острословие — не его сильная сторона. Впрочем, это качество вызывает у собеседников восхищение, но никак не уважение. Острословие быстро приедается; между ним и обычной, непритязательной беседой — дистанция столь велика, что острый ум мешает общему течению разговора, каковой ценится в обществе более всего и всем его участникам приятен в равной степени.

Точно так же не способен истинный джентльмен вызывать у собеседников смех, хотя некоторые его наблюдения не лишены остроумия. В его репликах сквозит подчас скрытая ирония. В своих высказываниях он избегает крайностей, собеседнику он почти никогда не противоречит, отпускает скептические замечания и сторонится серьезных тем: свое суждение он обязательно выскажет, но вдаваться в суть дела не будет. Вашу точку зрения он не станет оспаривать, но и вы, усомнившись в его правоте, мало чего добьетесь.

Чтобы быть принятым в обществе, человек не должен демонстрировать таланты, могущие вызвать зависть и, как следствие, всеобщую неловкость. Именно по этой причине поведение истинного джентльмена в обществе лишено всякого блеска. Его суждения редко запоминаются, а bons mots пересказываются. Его речь легка и непринужденна, но сильного впечатления не производит. Остроты в его речи нет, зато есть изобилие тончайших штрихов и оттенков, равно незаметных и неподражаемых. Вы, должно быть, обращали внимание на то, что в жизни какой-нибудь мудрец, ярый спорщик или же человек, кичащийся своими познаниями, всегда окружен большим числом поклонников. Иное дело в свете: там в подобных людях особой нужды нет. Люди знатные, в отличие от простых людей, не терпят, когда перед ними демонстрируют свое превосходство, тем более превосходство общепризнанное. В их представлении человек должен руководствоваться принципом учтивости, каковая нередко оборачивается вялостью и безжизненностью.

С точки зрения людей невзыскательных, синонимом учтивости является вежливость, умение пристойно себя вести. С точки же зрения людей утонченных, учтивость — это нечто совсем иное. В речи истинного джентльмена обращает на себя внимание лишь то, что она свободна и непринужденна. В его поведении есть определенного рода прямота и чистосердечие, каковые требуют от собеседника точно таких же прямоты и чистосердечия. На любезности и комплименты он скуп, ибо ничто так не сбивает с толку собеседника, как искренние заверения в дружбе; к тому же комплимент доставляет удовольствие лишь в том случае, если можешь ответить на него с умом.

Свободны и раскованны и язык, и поведение, да и внешний вид истинного джентльмена, чему могут позавидовать люди деловые и занятые, все те, кто относится к жизни всерьез. Подобной свободой он обязан в равной степени немалому достатку, светскому лоску и связям при дворе.

Праздность — основная черта его характера. Прилежание, бережливость, забота о будущем — добродетели людей деловых, основательных; их сдержанность и добропорядочность не имеют ничего общего с отменным настроением и непринужденностью, столь свойственными истинному джентльмену.

Легкомысленный образ жизни также ему присущ. Вместе с тем истинный джентльмен — повеса, но никак не распутник; он человек светский, не больше и не меньше. Доблестным воином или верным возлюбленным его не назовешь; его отличают недобросовестность в делах и приличия на словах. Пьянство ему отвратительно, однако изысканных блюд он не гнушается. Его можно обвинить в чрезмерном увлечении азартными играми, вместе с тем ему никак не откажешь в отменной выдержке при проигрыше.

В его рассуждениях нет и намека на тщеславие, однако собеседник наблюдательный разглядит за его приветливостью и любезностью непомерную гордыню.

Истинный джентльмен никогда не бывает преданным другом; давно уже замечено, что человек добропорядочный и обстоятельный в обществе испытывает стеснение. Напротив, именно в обществе, а не в отношениях с другом, отцом, родственником или же с близкими людьми истинный джентльмен чувствует себя в своей тарелке. Французы подают всему миру пример светского лоска; и то сказать, нигде так не чтят светских сборищ и так не пренебрегают уединением, как во Франции. Истинному джентльмену не свойственны нежность, а также то, что принято называть добросердечием; сочувствие к ближнему, помощь неудачнику — все это лишь способствует, по мнению истинного джентльмена, развитию хандры и разлитию желчи.

Если человек вы робкий, вам ни за что не стать истинным джентльменом. Однако, коль скоро истинный джентльмен более всего боится обвинений в поведении нарочитом, показном, то важно не только отличаться дерзостью, но и уметь скрывать ее. Наглости и грубости истинный джентльмен должен противопоставить самообладание, в основе которого лежит уверенность в себе и в своих силах. Вести себя он может по своему усмотрению, но избегать лицемерия, с каким расхваливает картину ушлый перекупщик или же пылкий ценитель живописи, он должен любой ценой. Истинный джентльмен идет по жизни с беспримерной безмятежностью. Он всеми признан и уважаем; его расположения ищут, к нему прекрасно относятся — но по-настоящему не любят.

Тут, впрочем, я, может быть, ошибаюсь, ибо в отношении к истинному джентльмену проявляются все признаки любви, кроме тех, что возникают между близкими людьми, которые не считают нужным сдерживать свои чувства.

Очень может быть, что этого персонажа вы никогда не встретите. Мне же иногда приходилось видеть нечто подобное. Во всяком случае, если вы хотите прослыть безупречным джентльменом, то должны обладать всеми перечисленными качествами. Безупречным джентльменом, а не безупречным человеком, ибо у этого господина немало недостатков. Впрочем, без этих недостатков он не был бы столь привлекателен.

 

Здравомыслящий человек

Тот, кого я задумал описать, — не мудрец времен стоиков и уж тем более не тот, кто в Священном писании “умудрит тебя во спасение”1. Это самый обыкновенный здравомыслящий человек, из тех, кто избрал себе цель в жизни и упорно, настойчиво ее добивается. Казалось бы, к вышесказанному прибавить нечего — разве что превозносить осмотрительность и усердие. Я, однако, придерживаюсь иной точки зрения. Все то, что на первый взгляд всецело зависит от разума и рассудительности, всегда некоторым образом связано и с нашими чувствами; больше того: сами по себе разум и рассудительность зависят если не по сути, то, по крайней мере, по своим особенностям от наших природных качеств, от склада ума и темперамента. Здравомыслие, иными словами, — это не только здравый смысл, но и — в не меньшей степени — особый способ чувствования и понимания.

У здравомыслящего человека, впрочем, лишь две страсти: корыстолюбие и честолюбие; все остальные поглощаются этими двумя и если и возникают, то лишь для удовлетворения двух основных.

Когда здравомыслящий человек ставит перед собой какую-то цель, он ни на минуту не упускает ее из виду, не жерт-вует ею ради чего-то незначительного, сулящего сиюминут-ное удовольствие. Слабые умы не в состоянии сосредоточиться на одном предмете. Занятие это очень скоро приедается, и, хотя полностью отказаться от поставленной задачи им не хочется, они то и дело отвлекаются на что-то другое, вследствие чего оказываются еще дальше от цели, чем в начале пути.

Всю жизнь они живут, лишая себя удовольствий и ущемляя собственные интересы, и в могилу ложатся измученными, недовольными собой, безутешными. Жизнь же человека здравомыслящего целиком посвящена одной цели. Он знает — все иметь невозможно, а потому удовольствия предпочитает спокойные и постоянные. Он никогда не доверяется случаю и готов пожертвовать жизнью, лишь бы не жить как придется. Всякий день для него — не более чем шаг к следующему, каждый год — следующая ступень идущей вверх лестницы к будущим успехам. Нельзя сказать, впрочем, чтобы успехи и деньги не доставляли ему радости; однако один успех лишь подталкивает его к другому, и удовлетворение, какое он испытывает от очередного успеха, в том и состоит, что успех этот — залог дальнейших удач на жизненном пути.

Ему не откажешь в смелости, и немалой; он уяснил себе, что жизнь без цели — не жизнь, а потому ради цели всегда ставит жизнь на карту, а порой — и саму цель ради цели еще большей. Однако смелость эта не бесшабашна, она всегда продуманна, взвешенна. Он не сделает ни одного необдуманного шага, но если уж сделал, назад, вопреки любым опасностям, не повернет. Поступь у него не быстрая, но твердая и уверенная. Жизненное пространство он завоевывает не так быстро, как те, что спешат преуспеть, но, завоевав, не отдаст ни пяди. Его считают удачливым, и он действительно удачлив. Шансы у всех людей примерно равны, но использовать их может лишь тот, кто последователен и целеустремлен. Неожиданности случаются с ним не реже, чем с другими, но он знает, когда они происходят, и понимает, как использовать их в своих интересах. Кругозор у него не широк, но на отсутствие сообразительности он не жалуется; больше того, чем эже его кругозор, тем он сообразительней. Богатым воображением, оригинальностью он также не отличается, а потому его действия вызывают скорее одобрение, чем восхищение.

Честолюбие — страсть мелкая, ее легко подавить, но для честолюбца она пагубна; многого страсть эта не добьется, ибо ни от чего не отказывается и живет исключительно сегодняшним днем. Ее аппетит быстро насыщается, но столь же быстро возникает вновь. Нередко досконально продуманный план расстраивается оттого, что честолюбцу необходимо не только добиться цели, но и блеснуть при этом умом; человек же здравомыслящий гораздо выше подобных амбиций, из-за которых он может оказаться во власти последнего дурака; вместе с тем он прекрасно знает себе цену, больше того, он — гордец; гордыня вызывает презрение, только если гордец человек откровенно слабый, — слабые же люди собой гордятся редко. Он делает все от него зависящее, чтобы не вызывать презрение, однако точно так же сторонится и восхищения; ему требуется не восхищение, а почитание, и он упорно добивается почитания, из коего стремится извлечь выгоду. Сам же он никем не восхищается, мало кого почитает, а те немногие, к кому он относится с почтением, вызывают у него постоянный страх. С наибольшим презрением относится он к людям добропорядочным и не слишком способным, а также к людям утонченным, которые отличаются опрометчивостью и в этом мире не преуспели. Он знает: одна неудача, если с ней смириться, влечет за собой другую; человек гордый, он тяжело переносит неудачи и отличается постоянством, позволяющим не отступать от принятых решений. Вот почему, если он задумал ото-мстить, месть его будет продуманной, неотвратимой и сокрушительной. Впрочем, он не только безжалостный мститель, но и верный друг: обратитесь к нему с просьбой — и он вас не подведет. Он не забывает добра — а это уже немало. И друзей тоже — в том, по крайней мере, смысле, что знает, чем они могут ему пригодиться. Выбирая себе друзей, он мало печется об их душевных или моральных качествах; однако, выбрав друга, от него не отступится, какими бы пороками тот ни страдал. Ему давно и хорошо известно: безупречных людей на свете не бывает. Ему претит не порок, а глупость, но коль скоро к своим друзьям он относится без особого почтения, он готов простить им даже глупость. Если же он все-таки изменит своим дружеским чувствам, бывшему другу несдобровать.

Он не красноречив, но заставить себя слушать умеет — ни один человек на свете ни разу не слышал от него ни одного необдуманного, пустопорожнего слова. Кажется, будто в его словах заключено больше, чем он хотел сказать; говорит он с расстановкой, раздумчиво и в своих рассуждениях больше полагается на жизненный опыт, чем на отвлеченные идеи. Прослыть он стремится не столько человеком приятным, сколько находчивым и дальновидным, человеком дела, а не фразы. Он ничего не принимает на веру, и каждый прожитый им день убеждает его в том, насколько он прав. С людьми вероломными и преданными ведет он себя с равной настороженностью, ибо считает, что и преданный человек преследует свои интересы. Его основное предубеждение в том и состоит, что люди, все без исключения, себе на уме. По-настоящему он верит только самому себе, чем, впрочем, нередко себе вредит.

В нем нет мягкости, податливости человека добродушного; по природе своей он суров, жестокосерд и непреклонен. Человек для него ничего собой не представляет, если его смерть не более способствует ведению дел, чем жизнь. В то же время его не обвинишь в жестокости или кровожадности, ведь он никогда не сделает ничего лишнего. В ярость впадает он редко.

Отсутствие в нем религиозного чувства я объясняю суровостью, непреклонностью его нрава. Его нелегко растрогать, по природе своей он нечувствителен и недоверчив. К тому же он горд и склонен отвергать все, что представляется ему ничтожным или же принимается на веру ничтожными людьми. Он судит обо всем так, как принято судить в свете, и всегда готов заподозрить ближнего в злом умысле или лицемерии. В том же духе рассматривает он и религию, каковую чтит и презирает одновременно. Вместе с тем он вовсе не стремится к сомнительной репутации ниспровергателя веры. Его чувства к религии, не скрывай он их столь тщательно, точнее всего было бы определить словом “безразличие”.

В качестве собеседника он не так уж плох, однако смех его, как правило, сух и язвителен. К человечеству он привязан не более чем к деловому партнеру; нет человека, который бы вызывал у него любовь или ненависть. Собравшись жениться, он неизменно делает правильный выбор, ибо выбирает умом, а не сердцем. Он ценит семейные отношения и достаток и не пренебрегает теми качествами, которые сделают его супругу полезным и приятным спутником жизни. Со своей стороны, он также будет ей хорошим мужем, но много внимания уделять ей не станет. Когда же она отправится к праотцам, он, несомненно, испытает чувство утраты, каковое, впрочем, не помешает ему поразмыслить над тем, что теперь, с отсутствием вдовьей доли наследства, его старший сын вправе рассчитывать на партию более выгодную.

Его дети хорошо воспитанны и образованны; он делает все от него зависящее, чтобы они преуспели. Они не только не являются для него бременем, но и служат удовлетворению его тщеславия. Способствуя их продвижению, он тем самым способствует росту своей значимости в обществе.

Он верен своей партии и полезен ей; он делает карьеру, но не прислуживается. Дело, коим он занимается, не страдает от его бесчестия и не приходит в негодность от его бездарности. В то же время сверхприбыльным оно не становится и переходит к его преемнику в том же состоянии, каким было до него. Он не постесняется ввязаться в любое, даже самое сомнительное дело, в то же время все новое, оригинальное покажется ему рискованным и ненадежным.

Оттого что он никому не причиняет зла по мелочам, ни у кого не вызывает раздражения мелкими обидами и придирками, ни с кем не соперничает ни в успехах, ни в удовольствиях, многим оказывает услуги, не забывая при этом про собственные интересы, наказывает тех, кто попытался встать у него на пути, добросовестен и справедлив, когда сочтет это целесообразным (а случается это не часто), — человеком он считается весьма дельным. Примерный отец и надежный деловой партнер, человек не капризный и не желчный — он олицетворяет собой добронравие и доброжелательность. Прожив благополучную жизнь, вызывая уважение, страх, лесть, а порой и зависть, ненавидимый лишь немногими, да и то скрытно, стараясь жить в соответствии с общепринятыми правилами, к коим он всегда стремился приладиться, он, наконец, умира-
ет; его вскрывают, бальзамируют и хоронят. Отныне он не более чем памятник — своему роду, своей службе и своим связям.

 

1 “Притом же ты из детства знаешь священные писания, которые могут умудрить тебя во спасение верою во Христа Иисуса” (Второе послание Апостола Павла к Тимофею: 3, 15).

 

Хороший человек

В представлении физиолога все люди делятся на меланхоликов, холериков, флегматиков и сангвиников, однако в природе едва ли найдется хотя бы один человек, который был бы только меланхоликом или только сангвиником. Если бы передо мной стояла задача описать человека непреклонного, не имея в виду никого конкретно, каждая черточка на его лице должна была бы выражать стойкость и непреклонность, и ничего больше. Окажись я, напротив, перед необходимостью написать портрет определенного человека, в чьем характере преобладает непреклонность, я обязан был бы изобразить все его черты, пусть бы даже они и противоречили преобладающей. Чтобы портрет благоразумного или хорошего человека не выглядел абстрактным и невыразительным, изобразить этот портрет следует во всем многообразии его черт.

Хороший человек отличается прежде всего природной добротой, без которой дружеские чувства и добрые дела остаются качествами умозрительными. Хороший человек скорее благожелателен, чем справедлив; его отличает не столько стремление любой ценой избегать дурных поступков, сколько желание совершать хорошие. В своих действиях он руководствуется скорее душевными порывами, отличающимися неизменным великодушием, нежели правилами казуистики. В его рассуждениях о нравственности может не хватать логики, зато чувства его всегда чисты; его жизнь отличается скорее величием, удалью, широтой, чем безупречной правильностью, за что люди педантичные и здравомыслящие его и не любят.

Его мысли поражают тонкостью и благородством, воображение — живостью, энергией, мощью и безоглядностью; оно подчиняет себе разум, который, вместо того чтобы воображение ограничивать, с готовностью вступает с ним в сговор.

И это накладывает отпечаток на все поступки хорошего человека, каковые отличаются добросердечием, непосредственностью и искренностью, воздействующими более на наши чувства, нежели на ум.

Непосредственность — наиболее заметная черта хорошего человека. В самом деле, как может тот, кто всей душой стремится любить ближнего, служить и угождать всем вокруг, — прикидывать и взвешивать, когда стоит пойти на попятную, а когда разумнее настоять на своем? Ум, столь богатый добротой и расположением к людям, бережливостью не отличается.

Покладистый, мягкий, наивный, он подвергается нападению со всех сторон; его обводит вокруг пальца мошенничество, одолевает назойливость, стремится разжалобить нужда. Из его сильных сторон окружающие извлекают пользу, из слабых — выгоду.

В характере хорошего человека нет ничего, что бы уводило его от веры, — в нем отсутствуют жестокость, бесчувственность, гордыня. Вместе с тем его религиозное чувство целиком состоит из любви и, по правде говоря, не столько удерживает его от совершения дурного поступка, сколько вдохновляет, воодушевляет, когда действия не расходятся с естественными склонностями. Он предан друзьям, испытывает к ним теплые, даже пылкие чувства, однако постоянством не отличается и за собой это знает.

Хорошему человеку претит тщеславие, и ему невдомек, что оно за ним водится. Тем не менее это так, он тщеславен, и даже очень, а поскольку никакими ухищрениями, дабы эту страсть скрыть, не пользуется, в глаза она бросается первому встречному. Не подозревая, что он тщеславен, хороший человек не принимает никаких мер, чтобы удовлетворить свое тщеславие, а потому, делая все, чтобы заслужить похвалу, он удостаивается ее крайне редко.

Человек уравновешенный, тот, что не идет на поводу у страстей и низменных желаний, живет по средствам, со всеми любезен и никому не делает вреда; тот, кто, отличаясь редким благородством, довольствуется лишь именем честного человека; тот, у кого милосердие не вступает в противоречие с бережливостью, — такой человек всем нравится и не имеет на свете ни одного врага. Я же ни разу не встречал хорошего человека, у которого не было бы множества ничем не спровоцированных, а потому совершенно непримиримых врагов. И то сказать, человека, которого вы против себя настроили, можно успокоить — но какие, скажите, средства понадобятся, чтобы умиротворить того, кто ненавидит вас за ваше желание сделать ему добро?!

Зависть — чувство властное, и испытываем мы его в гораздо большей мере по отношению к достатку, коего добилась добродетель, нежели по отношению к торжествующему пороку. Верно, мошенник может вызывать у нас гнев; но утешает нас хотя бы то, что высокого положения он добился незаслуженно. Когда же успеха добивается хороший человек, зависть наша безутешна: для ярости причин нет, мы сознаем, что его успех заслужен, — и завидуем ему оттого вдвое больше.

Если плохой человек по случайности совершает доброе дело, мы удивлены и начинаем подозревать, что в действительности он не так уж плох… Если же совершает ошибку хороший человек, мы, со свойственным нам лицемерием, склонны поставить его доброту под сомнение.

Нужно кому-то услужить? Кого-то выдвинуть? Проходимец для этого фигура самая подходящая. Я склоняюсь к мысли, что столь высокого о нем мнения мы придерживаемся по той простой причине, что испытываем перед ним страх. Хорошего же человека бояться нечего — нечего, следовательно, и превозносить. В его пользу не выскажется никто. Кто же в самом деле сочтет нужным отстаивать его интересы, если сам он нисколько о них не печется?

Жизнь хорошего человека — постоянная сатира на человечество, свидетельство нашей зависти, злобы, неблагодарности.

В отличие от негодяя, хороший человек, это богоподобное, добросердечное существо, находится всецело во власти обстоятельств. А потому он вынужден тратить больше, чем может себе позволить, брать в долг больше, чем будет в состоянии вернуть, и обещать больше того, что готов сделать, из-за чего нам он часто представляется не добрым, не справедливым и не великодушным.

Он оказывает помощь тем, кому без него не обойтись. Он несчастлив, когда имеет дело с несчастливыми, и теряет всякое представление об учтивости, ибо чтит не тех, кого чтит свет…

Где же его друзья, когда его подстерегают несчастья? Но ведь друзья у него такие же, как и он сам, — да и много ли их? Не успевает с ним что-то стрястись, как все вокруг принимаются обвинять его в опрометчивости. Люди великодушные, то есть юные и беспечные, жалеют его и сочувствуют ему, — но что понимают в жалости молодые и беспечные? Брошенный всеми, он рискует стать мизантропом. Так скисает и превращается в уксус даже самое хорошее вино. Кончается тем, что, устав от мира, разочаровавшись в жизни, он ищет иных утешений. Пересаженный из отринувшей его почвы туда, где его лучше понимают и ценят, он, в конце концов, умирает, и только тогда свет, наконец, оценивает его по достоинству. Теперь следы его доброты видны всюду, ей везде отдают должное. Покойному прощают даже его злоключения, и даже себялюбцы чувствуют, что понесли утрату.

Может показаться, что слабость и опрометчивость, приписываемые мною такому человеку, с его безупречным образом не сочетаются. Сочетаются, и даже очень. Мне ни разу не приходилось видеть ни одного хорошего человека, который не был бы в высшей степени опрометчив. Когда про кого-то говорят, что он осмотрителен, каким он нам видится? Не представляется ли он нам человеком, сохраняющим свое лицо, стоящим на страже своих интересов, заботящимся о своей репутации? Что в этом портрете бросается в глаза? В первую очередь забота о себе. Будет ли он с той же осмотрительностью заботиться о другом? В любом случае, гораздо меньше, чем о себе. Хороший же человек, напротив, будет думать о том, чтобы сделать добро другому, а вовсе не о том, не обратится ли доброе деяние против него самого.

Если вдуматься, чувство, с которым мы беремся за какое-то важное дело, всегда сильнее разума. А потому осмотрительность или неосмотрительность не есть большее или меньшее проявление разума; наша осмотрительность зависит от того, какое чувство мы при этом испытываем. Если человека охватывает себялюбивое чувство — к примеру, алчность или тще-славие, — оно выйдет за пределы разумного точно так же, как и самое безоглядное человеколюбие. И тем не менее люди, охваченные этим чувством, каким бы сильным оно ни было, действуют, как правило, с завидной осмотрительностью.

И еще одно замечание. В действительности, себялюбивое чувство всегда находится под присмотром здравого смысла, который ему благоволит. Когда же совершается добрый поступок, наш разум всегда оказывает сопротивление порыву великодушия, без которого истинно добрый поступок невозможен.

Вступительная статья, примечания
и перевод с английского А. Ливерганта
.

1 Адресат этого шуточного письма — сэр Джеймс Лоутер (?—1755), про которого в журнале “Джентльменз мэгэзин” говорилось, что это “самый богатый простолюдин в Великобритании, чье состояние приближается к миллиону”.

Версия для печати