Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2007, 6

Без подписи. Ильф и Петров в журнале "Чудак"

Вступительная заметка, публикация и комментарии А. Ильф

Первая моя публикация в Вашем журнале, посвященная юмористическому еженедельнику “Чудак” (см.: Журнал “Чудак” и его чудаки // Вопросы литературы. 2006. № 3. С. 370), продемонстрировала характерные образчики его литературно-театральной тематики. При этом был “опознан” автор неподписанного фельетона “К барьеру!”: им оказались двое — Илья Ильф и Евгений Петров.

Вторичное обращение к “Чудаку” вызвано двумя обстоятельствами. Первое: открылась возможность установить, что Ильфу и Петрову принадлежит целый ряд анонимных журнальных “мелочей”. Второе обстоятельство (быть может, более важное): публикуемые тексты насыщены реалиями тогдашней действительности, что позволяет расширить представление об источниках творчества обоих писателей.

Александра Ильф

Осенью 1928 года в одном из номеров московского юмористического еженедельника “Смехач” появилось интригующее объявление:

МЕНЯЮ ИМЯ СМЕХАЧ НА ЧУДАК

Лиц, имеющих возражения и не имеющих таковых,
просим срочно явиться в контору изд-ва “Огонек”
или в любое почтовое отделение и подписаться
на еженедельный литературно-сатирический и

художественный журнал Ч У Д А К.

Почему ЧУДАК? Что такое ЧУДАК? — заволновались читатели и подписчики. “Смехач” не поскупился на подробные объяснения:

“…Чудаком был Диоген, который на базисе теплого древнегреческого климата мог бы жить под любым портиком, в тени любого афинского госучреждения. И, однако, видите, старик самоуплотнился в бочку без коммунальных услуг (и без бюрократизма), несмотря на то что как философ и научный работник несомненно имел право на дополнительную площадь через Афин-Цекубу.

Чудаком представлялся своим современникам и Христофор Колумб. Ну, скажем, любил человек поплавать. Пожа-луйста, плавай в Средиземном море! Море тихое, интеллигентное, как раз для одиноких. Но нет! Как истинный чудак Колумб бросается в неизведанные пучины Атлантики. И что же? Открыл Америку!

Исаак Ньютон. Вместо того чтобы, сидя под яблоней, кушать сочные плоды этого дерева, мечтательный юноша ломал голову над глупым на первый взгляд вопросом: почему эти самые плоды падают на землю вертикально, а не каким-нибудь причудливым зигзагом?

— Исаак! Сойди с дерева! — говорила старуха-мать печально. — Ну, разве не чудак наш мальчик?

А чудак взял да открыл закон притяжения земли.

Или Карл Маркс. Как объясняли себе соседи, почему этот человек, обремененный долгами и семейством, трудился над громадной книгой в несколько толстых томов задолго до существования Госиздата и без малейшего аванса от какой бы то ни было организации?

— Чудак! — говорили соседи Карла Маркса по жилтовариществу. — Вот чудак!

Вы, вероятно, уже заметили, что все чудаки, о которых мы говорим, принадлежат к дореволюционной эпохе.

Где же чудак советский? — вправе вы спросить.

Не беспокойтесь. Он существует”1.

И читатели, поначалу терявшиеся в догадках, с удовлетворением обнаружили:

Открыта подписка на 1929 год

Ч У Д А К

еженедельный художественный журнал сатиры и юмора

Условия подписки: на 1 год — 6 руб., на 6 мес. — 3 р. 20 к.,

на 3 мес. — 1 р. 70 к., на 1 мес. — 60 к.

25 декабря 1928 года в свет вышел первый номер “Чудака”. Тираж — 150.000! Применив цитату из романа “Двенадцать стульев” Ильфа и Петрова к деятельности журнала, можно сказать, что “Чудак” боролся “с врагами общества: плохими кооператорами, растратчиками, Чемберленом, бюрократами. Он уязвлял своими остротами подхалимов, управдомов, частников, завов, хулиганов, граждан, не желавших снижать цены, и хозяйственников, отлынивающих от режима экономии”. Он боролся с пошлостью, невежеством и бездарностью.

Во главе “Чудака” стал Михаил Ефимович Кольцов, отличный газетчик и публицист. Вокруг него сосредоточились превосходные силы юмористов, а среди авторов в первую очередь нужно назвать Горького и Маяковского. Постоянными сотрудниками, приглашенными в журнал лично Кольцовым, были Борис Левин, Виктор Ардов, Ильф и Петров (все четверо в 1927–1928 годах активно трудились в журнале “Смехач”). Писатель и журналист Борис Михайлович Левин, ответственный секретарь и неофициальный заместитель Кольцова, заведовал литературной частью — принимал посетителей, рассматривал рукописи и т.д. Юморист Виктор Ардов с блеском вел театральный отдел с озорным названием — “Деньги обратно!”. Хотя к этому времени Илья Ильф и Евгений Петров были широко известны как авторы романа “Двенадцать стульев” и повести “Светлая личность”, они с энтузиазмом занимались журнальной работой, возвращавшей их к хлопотливым “гудковским” временам.

По счастью, Виктор Ефимович Ардов оставил подробные воспоминания о “Чудаке” и его авторах, и теперь мы можем представить в общих чертах работу редакции.

Самыми интересными были тематические заседания художников, литераторов и “темистов”, проходившие под председательством Кольцова. Читаем в “Золотом теленке”: “А теперь — продолжим наши игры, — как говорил редактор юмористического журнала, открывая очередное заседание и строго глядя на своих сотрудников”. Именно этими словами Кольцов начинал заседания редколлегии. “Игры” заключались в обсуждении тем для заметок, рисунков и подписей к ним. Занятие было трудоемкое. Кое-что было придумано заранее, кое-что приходилось придумывать на месте. Сначала выступали профессиональные “темисты”, за ними — Евгений Петров, который как заведующий отделом мелочей предлагал десяток-другой собственных замыслов. Темы принимались или отвергались, иногда выносилось решение — “доработать”, “добить” (или “сократить”, “усмешнить” и даже “вытоптать”).

Обсуждались фельетоны, рассказы и заметки, предназначенные в номер. Почти все вещи Ильфа и Петрова, рецензии Ардова и рассказы Левина были прочитаны на редакционных собраниях. Неизменным успехом пользовались стихи Маяковского, рассказы Зощенко.

На совещаниях неизменно присутствовал Михаил Александрович Глушков — лучший “темист” советской эпохи и удачливый соперник Маяковского по бильярду. Глушков, по свидетельству А. Крученых, имел титул “короля юмора” (или “короля юмористов”). Ильф и Петров вывели Глушкова в первом своем романе под именем Изнуренкова. Это его портрет, и даже не портрет, а моментальная фотография: “Авессалом Изнуренков — острил <…> На своих плечах он выносил ответственнейшие кампании, снабжал темами для рисунков и фельетонов большинство московских сатирических журналов <…> Изнуренков умудрился острить в тех областях, где, казалось, уже ничего смешного нельзя было сказать. Из такой чахлой пустыни, как вздутые накидки на себестоимость, Изнуренков умудрялся выжать около сотни шедевров юмора. Гейне опустил бы руки, если бы ему предложили сказать что-то смешное и вместе с тем общественно полезное по поводу неправильной тарификации грузов малой скорости; Марк Твен убежал бы от такой темы. Но Изнуренков оставался на своем посту. Он бегал по редакционным комнатам, натыкаясь на урны для окурков и блея. Через десять минут тема была обработана, обдуман рисунок и приделан заголовок”.

В редакции царила атмосфера шуток, острот, розыгрышей. Нередко проходили своеобразные турниры острот — их устраивали Маяковский, Ардов, Глушков. Судьи отсчитывали секунды, как на ринге. Ардов вспоминал: “Иной раз Кольцов нетерпеливо морщился, а Ильф хмурился и говорил сердито (вот так и слышу эту его фразу): “Кончится когда-нибудь этот пир остроумия?” <…> Ильф проявлял наибольшую взыскательность среди всех нас. Рассмешить его было трудно. Случалось даже, что Ильф с самым мрачным видом отзывался о рисунке или юмореске: “Это смешно””. Этой его манере любили подражать юмористы следующего поколения.

Ардов добавляет, что в приемной “Чудака” висели два плаката, сочиненные Ильфом и одобренные Кольцовым:

ПИШИТЕ КОРОЧЕ, ВЫ НЕ ГОГОЛЬ!

и

ГЕНИЕВ И ТИТАНОВ ПРОСЯТ ПИСАТЬ КОРОЧЕ!

Помимо работы “в номер”, четверо членов редколлегии постоянно публиковали собственные фельетоны и рассказы. Для Ильфа и Петрова “чудаковский” период оказался фантастически плодотворным: за четырнадцать месяцев существования журнала они, “оптом и в розницу”, опубликовали более семидесяти вещей, подписанных фамилиями и псевдонимами. Короче: в 56-ти выпусках “Чудака” их сочинений нет лишь в девяти номерах (№ 24, 26, 31, 33–36 за 1929 год и в № 4, 5 — за 1930-й). А еще надо помнить, что в это же время они работали над романом “Великий комбинатор” (будущий “Золотой теленок”) и к концу августа 1929 года закончили первую часть — восемь глав. Можно только удивляться их трудоспособности — и таланту!

В “Чудаке” и родился их псевдоним — Ф. Толстоевский. (Из дневника К.И. Чуковского: “Ильф и есть 1/2 Толстоев-ского”.) Другие псевдонимы — Дон-Бузильо, Холодный философ, Коперник, А. Старосольский, Виталий Пселдонимов и даже Франц Бакен-Бардов. Свои театральные рецензии Петров подписывал — Иностранец Федоров. Обилие псевдонимов объяснялось тем, что в одном номере порой сталкивались новелла из совместного сатирического цикла, рассказ Ильфа, театральная рецензия Петрова да еще фельетон под общим псевдонимом.

Очень много печатались Ильф и Петров и без подписи — главным образом, в тех разделах, которые вели сами. Приходится признать, что оперативные анекдоты-однодневки не выдерживают ни малейшего сравнения с подписными новеллами или фельетонами каждого из них. Тем не менее, эти анонимные “чудаковские” мелочи, насыщенные забытыми или малоизвестными обстоятельствами, фактами и понятиями, представляют подлинный кладезь информации для комментаторов ильфо-петровских произведений.

Для начала обратимся к Календарю ЧУДАКА на 1929 год. Заметки в нем разные — и шутливые, и серьезные. Несколько примеров:

25 декабря 1928 г. Раньше этот день назывался Рождеством Христовым (“С Р.Х., дорогая тетя!”). Теперь тот же день отмечен Рождеством ЧУДАКА (“С Рождеством ЧУДАКА, дорогие читатели!”).

ЧУДАК родился 25 декабря 1928 года в яслях акционерного общества “Огонек”. Сейчас же после рождения малютка приобрел большой вес. В первый же день малютку посетили 150 000 волхвов, которые срочно подписались на ЧУДАК со всеми его приложениями.

Январь 3. 1929 г. Любите ли вы стихи, песни? Например: “Солнце всходит и заходит”? Сегодня оно всходит в 8 ч. 29 м., а заходит — в 15 ч. 40 м. Со своей стороны, отдавая дань стихам, Госиздат определил на сегодня именины Музы. Прекрасное имя! Особенно для комсомолки.

Май 31. По сведениям бюро погоды теплая погода, вероятно, удержится. Это тонкое замечание вызвано тем, что бюро с большим трудом удалось выяснить, что сейчас лето и что ожидать снежной метели не приходится.

30 декабря. Издан в 1919 г. декрет о ликвидации неграмотности. Необходимо теперь же издать декрет об ознакомлении всего населения с декретом о ликвидации неграмотности.

Рассмотрим календарные записи, так или иначе связанные с литературной тематикой Ильфа и Петрова. Начнем с самого страшного мероприятия тех лет — чистки. Тут не до шуток!

27 июля. После чистки 1921 года, за 8 лет, не могло не накопиться мусора, пыли и паутины. Чистка и уборка 1929 г. проводится с особой тщательностью, ибо массы охвачены предпраздничным настроением в связи с проведением пятилетки и социалистическим соревнованием (1929, № 27).

В 1920–1930-е, в ходе “чисток” (называвшихся “фильтром для классовых врагов”) советских государственных учреждений, специальные комиссии выявляли социальное происхождение сотрудников госаппарата, род их дореволюционных занятий, политическую грамотность и т.д. “Вычищенные” по разным категориям лишались тех или иных прав, в частности, быть принятыми на работу в государственные учреждения. Читаем в “Золотом теленке”: “Вы вовремя ушли из “Геркулеса”… там сейчас разгром, чистят, как звери”. Теме чистки и связанных с ней страхов посвящены фельетоны соавторов: “Призрак-любитель” (1929), “Шкуры барабанные” (1929), “Каприз артиста” (1930), цикл гротескных новелл “1001 день, или Новая Шахерезада”. Найдутся вы-разительные записи и в ильфовских блокнотах (1929–
1930).

19 июля. 1927 г. Начало постройки Туркестано-Сибирской железной дороги. Туристы-пешеходы с нетерпением ожидают достройки этой дороги, потому что сейчас им приходится ходить пешком на самом деле (1929, № 27).

Через три года “достройка” состоялась. В мае 1930 года Ильф и Петров ездили на открытие Турксиба, а потом отправили на “смычку” Остапа Бендера и Корейко (“Золотой теленок”). О туристах — пешеходах поневоле — сатирики писали неоднократно: Ильф — “Пешеход” (1928), “Путешествие в Одессу” (1929); Петров — “Путешественник” (1927), “Знаменитый путешественник” (1930).

31 января. Когда-то существовали так называемые герои 20-го числа. Теперь жалованье в учреждениях выдают 31-го. Героев 31-го числа имеется еще немало, и их отнюдь нельзя назвать неизвестными героями, потому что имена их вписаны золотыми буквами в ведомости милицейских камер по вытрезвлению (1929, № 5).

Хотя дни выдачи зарплаты постоянно менялись, Ильф и Петров не забыли о “героях 20-го числа”. В их фельетоне “Каприз артиста” на плакате, возвещающем о чистке в учреждении, “с волнующей краткостью было написано:

ВОН ИЗ АППАРАТА

героев 20-го числа

головотяпов и головотяпок!”

“Какой же я герой двадцатого числа? — жалобно вопиет герой фельетона Сорокин-Белобокин. — Тем более что и жалованье мы получаем первого и пятнадцатого”.

15 января. “Что станет говорить княгиня Марья Алексевна?” — восклицает Фамусов в грибоедовской комедии “Горе от
ума”.

Если бы старик Фамусов жил сейчас в коммунальной квартире и, выходя из уборной, забыл бы потушить свет, он, наверное, воскликнул бы:

— Что станет говорить бывшая княгиня, ныне ответственная съемщица Марья Алексевна! (1929, № 3).

Обывательская среда во всех ее проявлениях вызывала отвращение соавторов. Вечная тема “негашения света в местах общего пользования”, затронутая в фельетонах “Дядя Силантий Арнольдыч” Петрова (1928) и “Разбитая скрижаль” Ильфа (1929), достигает максимальной выразительности в “Золотом теленке”.

“Бывший… а ныне…” — казенная формула послереволюционных лет. Вспомним об ответственной съемщице Люции Францевне Пферд в “Вороньей слободке” — ведь и она “из бывших”! Добавим к этому подпись под “чудаковской” карикатурой “Без роду и племени” (1929, № 26): “А кто это прошел? — Начканц Иван бывший Семенович. — Почему Иван б. Семенович? — А он в анкете заявил, что отец его — не отец его”.

Май 18. В 1921 основан университет “Трудящихся Востока” (1929, № 18).

Всем памятен “бывший князь, а ныне трудящийся Востока, гражданин Гигиенишвили”. Определение, типичное для тех лет, звучит юмористически: слишком далеки друг от друга “университет” и этот обитатель “Вороньей слободки” “в голубых полотняных сапогах и в плоской шапке из коричневого барашка”.

5 января. Еще 12 лет назад в этот день маленькие школьники с красными ушами, печально размазывая по лицу грязные слезы, зубрили следующие идиотские слова с буквой ять в корне:

Б─глый, б─дный, б─лый б─с,

Уб─жал, б─дняжка, в л─с,

Л─шим по л─су он б─гал,

Р─дькой с хр─ном пооб─дал,

И за с─рый тот об─д

Дал об─т над─лать б─д.

Старая орфография упразднена декретом от 5 января 1918 года. Буква “е” заменила опротивевший всем “ять” (1929, № 2).

С незначительными изменениями это, с позволения сказать, “стихотворение” появится в фельетоне Ильфа и Петрова “Отдайте ему курсив” (1932): “В стихотворение входили только слова с ятями. Это было специальное педагогическое произведение, которое в популярной художественной форме вбивало в мозги учеников столь необходимый ять”.

28 февраля. Официальный конец зимы. Судя по установившейся в календарях традиции, в этот день должна гудеть последняя вьюга, и жильцы последний раз должны негодовать на низкую температуру в квартирах. Одним словом, должны прилететь жаворонки с криком: “Мы молодой весны гонцы”. На деле последнюю вьюгу следует ожидать, например, в конце мая. Что же касается жаворонков, то они в города вообще не прилетают (1929, № 9).

11 апреля. В зоомагазинах Москвы появляются радостные плакаты:

ПРИЛЕТЕЛИ

И ПОСТУПИЛИ В ПРОДАЖУ

РЕПОЛОВЫ, ЧЕЧЕТЫ И КРИНОЧКИ.

— Рано, рано запели пташечки! — печально говорят граждане, глядя на плакат и поеживаясь от мокрого снега, падающего за воротник (1929, № 14).

Скорее всего обе “заметки фенолога” написаны Ильфом. По стилю и содержанию они близки его фельетону “Как делается весна” (1929): “Весна в Москве делается так… “Вечерняя газета” объявляет, что прилетели из Египта первые весенние птички — колотушка, бибрик и синайка.

Читатель теряется. Он только что запасся саженью дров сверх плана, а тут на тебе — прилетели колотушка, бибрик и синайка, птицы весенние, птицы, которые в своих клювах привозят голубое небо и жаркие дни. Но, поразмыслив и припомнив кое-что, читатель успокаивается и закладывает в печь несколько лишних поленьев. Он вспомнил, что каждый год читает об этих загадочных птичках, что никогда они еще не делали весны и что самое существование их лежит на совести вечерней газеты”.

Вспоминает Валентин Катаев: идут они с Ильфом по Арбату и видят, что к двери зоомагазина приколот плакатик:

Прилетели и поступили в продажу

скворцы.

“Не успели прилететь — и уже поступили в продажу…”, — печально откликнулся Ильф.

“Мы молодой весны гонцы” — строка из стихотворения Ф. Тютчева “Весенние воды”, перенесенная в фельетон Ильфа и Петрова “Каприз артиста”: “Весна вступила в свои права. По небу катились сдобные облака. Пели птицы. “Мы, — подумал Сорокин-Белобокин, — молодой весны гонцы””.

“Алло, алло, алло! Говорит Москва. Товарищи радиослушатели, начинаем передачу пошлой и бессодержательной оперетты “Роз-Мари”, в которой нет ни одной свежей мелодии, ни одной интересной мысли, ни одного нового положения… Слушайте внимательно, не отходя от приемников…” (1929, № 6. Подпись под карикатурой Бор. Ефимова).

Через несколько лет этот сюжет переместился в фельетон Ильфа и Петрова “В золотом переплете” (1932): “Когда по радио передавали “Прекрасную Елену”, бархатный голос руководителя музыкальной трансляции сообщил: “<…> Музыка оперетты написана Оффенбахом, который под никому не нужной внешней мелодичностью пытается скрыть полную душевную опустошенность и хищные инстинкты крупного собственника и мелкого феодала””.

Советский турист, зайдя в Берлине в универмаг, спросил вязаный жилет. Когда ему предложили десяток на выбор, он воскликнул: “Какие же это заграничные жилеты, когда на них даже пломбы нету!” (1929, № 9).

Советские граждане привыкли видеть таможенные пломбы на заграничных вещах. В записной книжке Ильфа: “Носил все вещи с пломбами” (январь — март 1930). Зачем? А для того, чтобы все окружающие “захирели от зависти”, — как ехидно заметил Ильф в фельетоне “Молодые дамы” (1929). “Пломбы” тех далеких времен — все равно что “лейблы” наших дней.

Фельетон Ильфа и Петрова “Московские ассамблеи” (1929) начинается фразой: “В тот вечерний час, когда в разных концах Москвы запевают граммофоны-микифоны…”. Что такое граммофон, мы знаем, ну а микифон?.. Ни один комментатор не разорился на комментарий. В “Чудаке” находим объяснение с фотоиллюстрацией (это нечто вроде небольшой консервной банки) и заголовком: “А вот, а вот — хватай, налетай! 9 900 патефонов-микифонов!” (1929, № 7). Литературная манера не вызывает сомнений в авторстве Ильфа и Петрова:

ВВОЗИМ ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ ИМПОРТНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ!

РАСТЕМ! ШАГАЕМ! НАГОНЯЕМ И ПЕРЕГОНЯЕМ!

Информация у нас поставлена отвратительно. До сих пор многие граждане не знают, что, благодаря высокой деятельности и богатой инициативе Центросоюза, нам удалось вывезти из Швейцарии 9 900 микифонов.

Многие граждане, вероятно, и не знают, что такое микифон. И чтоб эти граждане не думали, что это какая-нибудь сеялка или какой-нибудь винт от трактора, — микифон — это маленький беструбный граммофон.

Понятно? Ну, вот, теперь колхозники могут спокойно выехать в поле — микифонами их Центросоюз обеспечил.

И рабочие тоже могут смело индустриализировать нашу республику под шум фокстротов и чарльстонов... Завел микифон, и, пожалуйста, — вот тебе: “Сладкая негритянка”, “Я самый вспыльчивый человек в Нью-Йорке”… и т.д.

В России 1920-х кремация была новшеством2. Соавторы скептически отнеслись к этой новации, введенной в Москве в 1927 году, и незамедлительно осмеяли ее в своих сочинениях. Пивная “Огненное погребение”, радушное приглашение: “Пора, батюшка, в наш совецкай крематорий. В наш-то колумбарий!” (новелла “Собачий поезд” из цикла “Необыкновенные приключения из жизни города Колоколамска”. 1929), пассажи об “огненном погребении”, крематории и колумбарии в “Золотом теленке” до сих пор вызывают смех читателей. Смех переходит в хохот, когда узнаешь, что в число персонажей “выдержанных советских снов” монархиста Хворобьева входит председатель общества друзей кремации (“Золотой теленок”). Читатель твердо уверен, что это написано “в плане юмора”. Спасовал даже великолепный комментатор ильфо-петровских романов Ю. Щеглов: “Идет ли речь о реальной или вымышленной организации, мы сказать не можем, но во всяком случае название ее следует известному образцу: были общества “друзей Доброхима”, “друзей детей” и др.”3. Еще дальше пошел М. Долинский, утверждая, что “такого общества, конечно, не было. Однако авторы очень близки к реалиям своей эпохи”4.

Как это верно! Но… в одном из номеров “Чудака” (1929, № 10), в разделе “Семейный альбом”, под фотографией благообразного господина в пенсне стоит:

“С.С. Войт — председатель добровольного общества друзей кремации”.

Что и требовалось доказать!

“Где вы храните свои тугрики?” — интересуется Бендер при встрече с Корейко на Турксибе (“Золотой теленок”). Это, действительно, вопрос вопросов: откуда в “Золотом теленке” взялись тугрики?

Ну, во-первых, соавторы, люди образованные и любознательные, могли знать, что тугрики — это монгольские “рубли”, появившиеся в 1921 году (до этого собственной денежной системы у Монголии не было).

Во-вторых, как патетически восклицает один из комментаторов, “Можем ли мы не любить “Торжественный комплект”, вставленный в главу “Потный вал вдохновения”, если из него мы узнаем слово тугрик!”5. И все-таки вышесказанное не объясняет причину появления в романе этих экзотических денежных единиц.

Но журнал “Чудак” объясняет все!

Сначала — патриотический призыв редакции:

НАШ ОТВЕТ НАНКИНУ

Броневая машина

Ч У Д А К

Читатели!

Шутки в сторону. Давайте соберем деньги и подарим Красной Армии броневую машину. Для этого необходимо, чтобы каждый читатель внес или выслал не менее 50 коп. по адресу: Москва. Страстной бульвар, 11 (1929, № 33).

Броневик ЧУДАК предназначен для обороны страны. В этом, конечно, нет ничего смешного. В особенности для наших врагов (1929, № 36).

Отлично! Тогда было принято собирать средства на постройку самолетов, танков и пр. Но в чем же суть? А суть в том, что мы нашли тугрики! Вот они!

БРОНЕПОДРОСТКУ ЧУДАКА НА ПОМОЩЬ ПРИШЛИ ЕЩЕ

ТУГРИКИ И МУНГУ

Что такое тугрики?

Что такое мунгу?

Не будем томить вас, товарищи! Настоящие, подлинные чудаки живут не только в СССР, но и в Монгольской Народной республике. Их там много.

И вот что они нам пишут:

НА ВАШ ПРИЗЫВ ОТВЕТИТЬ НА ГРУБЫЙ НАЛЕТ КИТАЙСКОЙ ВОЕНЩИНЫ И РУССКОЙ БЕЛОГВАРДЕЙСКОЙ СВОЛОЧИ НА КВЖД ПОСТРОЙКОЙ БРОНЕВИКА ЧУДАК — МЫ ПОСЫЛАЕМ 125 ТУГРИКОВ И 10 МУНГУ
(125 р. 10 коп.)” (1929, № 36).

Тогда-то, я думаю, это уютное, игривое слово (не то игрек, не то тигрик), пришлось по вкусу соавторам и обогатило словарный запас Остапа Бендера. Надеюсь, комментаторы оценят.

ИЛЬФ-АНОНИМ (“ПОТАЕННЫЙ ИЛЬФ”)

В “Чудаке” Ильф заведовал разделом “Слезай, — приехали!”, обрабатывая фактический материал, поступавший от читателей: это было его привычным делом за время долгой службы в газете “Гудок” (1923–1928). Кстати, сотрудничая в журнале “Смехач” (издатель — родной “Гудок”), он вел раздел “Тараканы в тесте”, посвященный книжным и газетным ляпсусам, и печатал мелочи в разделе “Смехач на рельсах” (1927–1928)6.

Продолжая традиционную линию, в “чудаковском” разделе “Рычи — читай” Ильф публиковал литературные рецензии. Почти каждая заметка была немедленным откликом на то или иное событие литературной жизни. “Появляется на полках магазинов низкопробная книжонка, — сатирики встречают ее уничтожающей насмешкой <…> Краткое пародийное изложение <…> опуса отлично заменяет обстоятельную рецензию”7. Обнаруживаются ильфовские заметки и в других разделах.

Вспоминает Виктор Ардов: “Вообще говоря, обработка смешных или подлежащих осмеянию фактов, поступающих в редакцию сатирических журналов, полагается работою второго, что ли, сорта и чаще всего ее поручают второстепенным сотрудникам. Но у Ильфа дело было иначе. Он вкладывал в крохотные заметки весь свой талант, острое ощущение действительности, всю изобретательность зрелого мастера. И воистину же отклики на печатные нелепости или происшествия, что выходили из-под пера Ильи Арнольдовича, были на редкость удачны. В комментариях Ильфа вырастало и значение описываемого факта, и самый текст заметки поражал богатством фантазии и глубоким проникновением в суть дела. И, разумеется, всегда была на высоте сатирическая сторона заметки”.

Очень хорошо написал Виктор Ефимович, душевно. Однако, говоря о бесчисленных анонимных заметках Ильфа (особенно в разделе “Слезай, — приехали!”), нельзя не заметить, что написаны они торопливо (нужно успеть в номер!), не всегда изящно, не всегда увлекательно. Это своего рода “литературное сырье”. Ардов по дружбе преувеличил: ““По когтю узнаем льва”, — пишет он, — талантливого нашего сотоварища легко опознать даже в этих нескольких строчках”. Справедливости ради скажем, что рука Ильфа узнается не сразу, но все-таки узнается. К примеру, смутно знакомым кажется такой пассаж: “Пробег проходил под лозунгом “Спиртом, самогоном и водкой — по бездорожью и бюрократизму!”.

Участники пробега останавливались в каждом селе, — как больших, так равно и маленьких. В селах они проводили небольшие агитационно-пропагандистские беседы с распитием крепких напитков. Эти собеседования с местным населением затягивались далеко за полночь” (1929, № 40).

Как выражались литературоведы прошлого столетия, характерный язык “изобличает” автора, “подозреваемого” в написании этих заметок, и “свидетельствует в его пользу”. Но все-таки можно понять, почему авторство Ильфа и Петрова в течение полувека оставалось под вопросом.

И тем не менее… В одном из блокнотов Ильфа (октябрь 1928 — апрель 1929) встречаются некие подсказки. Сначала:

Рычи, читай.

Но-но, без хамства!

Куси, куси.

Три эти строки вычеркнуты: так обычно поступал Ильф с использованными записями. Это наброски заголовков для будущих “чудаковских” рубрик (разумеется, “Куси, куси” отпало). Когда журнал начал выходить, появились разделы: Деньги обратно! Слезай, — приехали! Веселящий газ. Шевели ногами. Свинья под дубом. Сквозь розовые очки. Крики с мест. Семейный альбом. Зоосад. Биржа Чудаков. Биржа сплетников. Говорящее фото.

В той же книжке, на внутренней стороне задней обложки, — перечень заголовков, на которые никто не обращал внимания:

Во всех городах танцевали

Холостой мальчик

Бяка-музсектор

ГУС

Нарсудья — победитель факиров

Киевская сатира

Журнал для некоторых

Девушка-мужчина

Тайный трезвенник

Ниже — подсчеты полученных гонораров на 1 ноября 1928 года:

“30 дней” — 30

“Смехач” — 50

“Смехач” — 50

“Смехач” — 100

“Смехач” — 50

“Чудак” — 15

Тут в голове моей что-то щелкнуло, и я бросилась к “Чудаку”. И в первых же номерах нашлись заметки под знакомыми заголовками:

№ 1. Холостой мальчик. Нарсудья — победитель факиров. Девушка-мужчина. Во всех городах танцевали. Бяка-музсектор.

№ 2. Канцелярист у кормила (у Ильфа — “ГУС”). Киевская сатирка (у Ильфа — “Киевская сатира”). Брак по расчету (у Ильфа — “Тайный трезвенник”).

№ 5. Скромные люди (у Ильфа — “Журнал для некоторых”).

Судя по всему, девять заметок, предназначенных для “Смехача”, пригодились для нового журнала. Пять из них напечатаны в разделе “Слезай, — приехали!”, две — в разделе “Но, но, — без хамства!”, по одной — в разделе “Сквозь розовые очки” и на юмористической страничке Петрова “Веселящий газ”. Имея в руках собственноручную запись Ильфа, будем считать его авторство доказанным. По свидетельству Виктора Ардова, ему же принадлежит заметка “Забывчивый “Огонек””. Лично я ручаюсь головой за анонимный фельетон “Обновленные валеты”. Безусловно Ильфу принадлежат и другие публикуемые мелочи, выбранные из разделов, которые он вел.

В заметках нет сенсаций. В них — давно забытые события, давно забытые деятели, давно забытые авторы с их давно забытыми произведениями. Реалии!

ДОКАЗАНО: ЭТО — ИЛЬФ!

1928, № 1. СЛЕЗАЙ, — ПРИЕХАЛИ!

ХОЛОСТОЙ МАЛЬЧИК

Если человек глуп, то это надолго.

Если же человек дурак, то это уж навсегда, на всю жизнь. Тут уж ничего не поможет. Проживет такой человек на земле семьдесят лет, из школьного возраста перейдет в зрелый, будет подвизаться в области государственной службы, состарится, станет благообразным старцем с розовыми ушами и благовонной лысиной и все это время, каждый день своей жизни будет дураком.

Недавно в 25 отделение московской милиции привели подозреваемого. Этот подозреваемый в преступлении гражданин назвал себя Рапопортом, Давыд Ароновичем, холостым и беспартийным.

Время от времени беспартийный холостяк испуганно посматривал на учнадзирателя, снимавшего с него допрос, и оглашал прокисшее помещение милиции отчаянным ревом. Тогда из носа преступника выбегали на верхнюю губу густые изумрудные сопли. Это не казалось удивительным, потому что преступнику было только 14 лет и он еще состоял на иждивении родителей, проживающих на 3-й Мещанской улице, в доме № 53. Отрок по делу своему показал следующее:

“Виновным себя в мошенничестве признаю. Какого числа не помню, месяца два тому назад я узнал из газет, что есть приемная во ВЦИКе, куда я явился и рекомендовал себя, что состою в газете “Пионерская Правда”, для чего стал просить дать бесплатный билет на трамвай, чтобы ездить по городу и собирать материал в газету. Мне в этом поверили со слов и дали на руки отношение с ходатайством выдать билет ездить в трамвае.

Я получил в правлении ГЖД бесплатный проезд на трамвае, сроком на один месяц. После Октябрьских торжеств я явился в ВСНХ, рекомендовал себя деткором “Пионерской Правды”, сказал им, что к нам прибыли немецкие пионеры, которым надо показать город. Они мне также поверили со слов и предоставили легковую машину на 9 и 10 октября с.г., на определенные часы. Машину условились подать к дому № 47 на 3-й Мещанской улице, откуда я сел вместе со своим товарищем Шнидко Анатолием.

Стали кататься по городу, подвез неизвестную старуху во Всесвятское, а также на другой день катался с указанным товарищем и посторонних никого не катал. Взяток я ни с кого не брал, лишь был один случай во ВЦИКе — с неизвестного гражданина за то, что пропустил его без очереди на прием, взял три рубля. Вообще я пользовался везде авторитетом, и мне все верили со слов. 2 ноября я явился в Наркомфин, откуда взял машину, чтобы кататься с пионерами, где мне поверили со слов, дали машину, на которой я катал всех мальчиков знакомых без разбора”.

Для подтверждения наших суждений о дураках никаких показаний больше и не надо.

Можно подвизаться на поприще государственной службы, можно сидеть в кабинете с пятью сверкающими телефонами и цветными диаграммами на стенах, и все это время, каждый день своей жизни оставаться дураком, которого обморочит любой из холостых, еще состоящих на иждивении родителей мальчиков.

Аферисты, прикидывавшиеся родней видных деятелей партии и революции или сами наделявшие себя фальшивыми полномочиями, были характерным явлением советской эпохи. Четырнадцатилетний иждивенец, сам того не ожидая, превратился в “сына лейтенанта Шмидта”. “Жало сатиры” Ильфа направлено не против мальчика, а против дураков, находящихся на государственной службе.

Два первых абзаца и последний — юмористические отступления, характерные для писательской манеры Ильфа.

 

НАРСУДЬЯ — ПОБЕДИТЕЛЬ ФАКИРОВ

Три года гражданин Дубров был нарсудьей на Волыни и судил людей, провинившихся перед законом.

А потом нарсудья вдруг почувствовал в себе колоссальную силу воли и решил поделиться новым своим дарованием с широкими массами населения.

Многое пришлось изменить. Нарсудья стал гипнотизером. Дубров стал Сен-Вербудом.

Сен-Вербуд, победитель факиров, начал разъезжать по городам. Его афиши утверждают, что наркомздрав Семашко обращает внимание невропатологов на эти опыты и выражает свое удивление тому, как Сен-Вербуд мог закрепить свою волю до таких ужасающих размеров.

Во время сеанса он вызвал из публики зрительницу, служащую Козловского ЦРК. В этот вечер она решила скрасить свою серую жизнь гипнозом.

— Высуньте язык! — строго сказал ей победитель факиров.

Гражданка из ЦРК доверчиво показала гипнотизеру язык. Сен-Вербуд не стал медлить и проколол гражданке язык большой иголкой, отчего гражданка до сих пор ходит с распухшим фиолетовым языком.

Граждане, если в ваш город приедет Сен-Вербуд, — не показывайте ему языка, но и не держите язык за зубами. Бегите прямо в милицию.

Сюжетная ситуация заметки вместе с фамилией “Сен-Вербуд” перемещается в роман “Золотой теленок” (афиша Бендера с анонсом: “Приехал жрец!”) и в сценарий кинокомедии “Однажды летом” (1932), где мошенник Сен-Вербуд занят разоблачением “жрецов и факиров, этого проклятого наследия старого режима”. (В рукописном варианте сценария на сеансе гипноза он заставляет одного из зрителей высунуть язык.)

Ильф — автор нескольких фельетонов, посвященных “садовой культработе”: “Фокусники теперь выступают под культурно-просветительным флагом разоблачителей чудес и суеверий” (“Источник веселья”. 1929). “У нас развелось множество липовых лекторов, которые играют на самых низменных страстях некультурного слушателя”, — предупреждал Ильф своих читателей (“Чудак”, 1929, № 30).

 

ДЕВУШКА-МУЖЧИНА

Французский анекдот сообщает о молодом человеке, который до двух часов дня был юношей, а после этого времени становился девушкой. Это будто бы причиняло ему большие неудобства в быту.

У нас нет таких легенд и сказок. Мы верим только голым фактам. Но факты эти бывают иногда легендарными и сказочными.

Советская девушка-мужчина подвизается в селе Ново-Алексеевке Октябрьского района, Мариупольского округа. Это — товарищ Чумак, единственный коммунист в селе.

Жизнь его раздирается противоречиями.

До 5 часов дня он торгует водкой в лавке Госспирта. Служебное его рвение изредка подхлестывают цидулки от начальства:

Нами замечено, что во вверенной Вам лавке значительно стал понижаться сбыт товара. Обратите максимум внимания на увеличение сбыта.

Целый день Чумак, согласно директиве, убеждает вверенную ему паству пить как можно больше, а вечером идет читать этой же пастве доклад о вреде пьянства, потому что, кроме наставления из Госспирта, он получает письма еще и по партийной линии:

Уважаемый товарищ. Нами замечено, что в Вашем селе значительно увеличилось потребление водки. Обратите максимум внимания на борьбу с алкоголизмом, этим бичом…

Все замечено. Не замечено только, что одиночка-Чумак поставлен в неудобное положение девушки-мужчины, и что борьба утреннего Чумака с Чумаком вечерним вызывает у ново-алексеевских крестьян весьма иронический смех.

Авторство Ильфа подтверждается его недатированным наброском на полях старого письма: “Есть у нас легенды-сказки? Нет у нас легенд и сказок. Мы верим только фактам. Но факты эти иногда так же легендарны и сказочны, как история о молодом французе, который до двух часов был юношей, а после этого часа становился девушкой” (Архив А.И. Ильф).

Откуда взялись “легенды-сказки”? В тетради Ильфа “Зеленый мыс” (июнь 1927) один из рисунков украшен надписью “в восточном вкусе”: “Еще есть у нас легенды-сказЕки”. См. также очерк Петрова “Долина” (1929): ““Есть у нас легенды, сказыки!” — пропел Полуотбояринов противным голосом”. Популярная песенка тех лет?

 

ВО ВСЕХ ГОРОДАХ ТАНЦЕВАЛИ

Титаническая борьба преподавателя бальных танцев Ойстача с Бердичевским отделом народного образования ведется уже несколько лет. Легкомысленное искусство гражданина Ойстача было реабилитировано только в 1925 году речью Томского. Со слезами радости на глазах преподаватель танцев прочел золотые слова:

— Рабочий должен жить полной жизнью. Если у человека здоровые ноги, если он молод и хочет танцевать, то почему бы ему не танцевать?

Долго не верил старый Ойстач наступлению танцевальной эры и приступил к действиям только через год — выбрал патент за 5 рублей 55 копеек и подал окринспектору наробраза просьбу о разрешении ему обучать граждан города Бердичева танцам и пляскам, а буде пожелают, то и хороводам.

— Ни под каким видом! — сказал инспектор.

— Почему же? — робко возразил Ойстач. — Рабочий должен жить полной жизнью. Жизнь — это фонтан. Если у человека здоровые ноги и он хочет танцевать, то почему бы ему не танцевать?

Инспектор сгоряча обещал за такие слова сообщить куда следует и успокоился только, когда узнал, что это сказал председатель ВЦСПС. Но разрешения так и не дал, заявив, что танцы — грех.

Огорченный Ойстач написал заявление в ВУЦИК т. Петровскому. По всей Украине ужасно заскрипели перья. Летали и пропадали бумаженции. Имена Томского и Ойстача склонялись во всех падежах. Через полгода дело об опальном искусстве вернулось назад к окринспектору товарищу Соя.

— Бердичев танцевать не будет! — настаивал он. — Не разрешаю!

Преподаватель плясок, рыдая, боролся за идею.

— У нас же в городе мыловаренные и пивоваренные заводы. Молодежь страдает из-за незнания этого искусства.

Тогда Соя заявил, что квалификация Ойстача недостаточна для преподавания. Напрасно Ойстач показывал аттестат, выданный ему одесским учителем танцев еще в 1893 году, и свидетельство о том, что он с успехом и уменьем преподавал танцы ученикам Луцкой прогимназии, подписанное директором оной прогимназии, статским советником Лукой Орда в 1898 году, — Соя не сдавался. Может быть, ему требовалось, чтобы старый Ойстач окончил какой-нибудь танц-университет.

Годы шли, Ойстач писал. Угрюмый Соя отказывал. Во всех городах танцевали, а молодежь города Бердичева так и состарилась, не узнав очарования бальных танцев.

Соей называется также приправа к кушаньям. Видом своим она напоминает горчицу, а вкусом — динамит. Добавленная в небольшой порции к блюду, она делает его острым. В большом же количества соя очень жжет и вредна.

Кажется, что в Бердичеве слишком много сои.

1928, № 1. НО-НО, — БЕЗ ХАМСТВА!

БЯКА-МУЗСЕКТОР

В люльке лежит полугодовалый ребенок. Пеленки благоухают детским одеколоном. Счастливый отец сюсюкает и показывает рожки. Все обычно и понятно.

Но если вдруг эта же детка вдруг откашляется и поведет из люльки речь о стабилизации капитализма в Средней Европе, отец испугается и побежит за доктором.

Таких малюток пока нет, но если добрые дяди из Муз-сектора Госиздата поработают еще немного, то они поя-
вятся.

Музыкальные дяди выпустили в свет “Красные песенки” для детей дошкольного возраста. Петь их надо “одноголосным хором, сопровождая звуками фортепиано”.

Дошкольные малютки в коленкоровых слюнявках собираются в кружок и поют песенку “Загадка”. Музыка и суровый текст С.В. Клячко.

Кто нас первый приютил?

Кто нас больше всех любил?

Чье учение есть свет?

Кто нас спас от многих бед,

Кликнув клич международный:

“Встань, проклятьем заклейменный”.

Кто же кликнул этот клич?

До-ро-гой наш вождь Ильич!

Засим детки, не подозревая, что закаленный в боях с капиталом С.В. Клячко скроил этот замечательный стишок из древней песенки: “Кто вас, детки, крепко любит? Кто вас, детки, приголубит? Мама дорогая!”, исполняют следующий красный опус под названием: “Песенка без конца”:

Ай! Ай! Ай! Ножкой топ туда-сюда.

Мы в Республике Труда!

Живем, поживаем! —

Снова начинаем:

Ай! Ай! Ай! Ножкой топ туда-сюда.

Мы в Республике Труда!

И так далее. Судя по названию, можно топать без конца.

Гражданин С.В. Клячко! Представьте себе на минуту, что вы не С.В. Клячко, что вам только три года, что вы еще ребенок, не искушенный в халтуре.

И вот к вам приходит дядя Музсектор и заставляет вас топать ножками туда-сюда.

Вы, конечно, топали бы, выкрикивая при этом непонятные маленьким детям слова о республике труда. Но можно поручиться, что вам не понравился бы этот Музсектор. И вы первый сказали бы:

— Музсектор — бяка! И Клячко — бяка! И ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УЧЕНЫЙ СОВЕТ, который разрешил ему эту халтуру, тоже большая БЯКА!

Развитие этой темы см. в фельетоне Ильфа и Петрова “Детей надо любить” (1932).

1928, № 1. ВЕСЕЛЯЩИЙ ГАЗ

БРАК ПО РАСЧЕТУ

К брачному столу В-ского ЗАГСа подошла парочка. У невесты в волосах дрожали бумажные розы. Лицо жениха было сизовато-красным. Он заметно пошатывался.

— Уходите, уходите, уходите! — сказал заведующий столом брака. — У нас не кабак. Приходите через неделю.

И неделя прошла.

Перед столом брака появилась та же парочка. Никаких особых перемен в состоянии брачущихся не произошло, если не считать большой красной царапины, появившейся на щеке жениха.

— Пьяных не венчаю, — коротко сказал заведующий.

Через неделю положение не изменилось ни на йоту. Жених по-прежнему был пьян, как стелька. Невеста бодрилась.

— Понимаете ли вы, — воскликнул, обратившись к невесте, заведующий, — что в таком виде регистрировать невозможно! Неужели этот человек никогда не бывает трезвым?

Невеста заплакала. Потом сказала:

— Трезвым он бывает, но тогда он, подлюга, не хочет жениться.

Бумажные розы на голове невесты тихо покачивались.

1929, № 2. НО-НО, — БЕЗ ХАМСТВА!

КАНЦЕЛЯРИСТ У КОРМИЛА

Государственный ученый совет (ГУС) не всегда добр. Вообще говоря, он довольно суров к детским книгам.

Отзывы гусовских рецензентов (и они решают судьбу книги) пишутся в необыкновенно капризных, иногда просто непонятных выражениях. Преобладающий стиль — канцелярский. Речь идет о книжке А. Введенского “Кошка”:

Ярко дана бездомная кошка с ее установкой. Рассказ вызовет самое положительное отношение к кошке.

Кошку с какой-то установкой сменяют туманные, невнятные рецензии о сказках “Во-первых и во-вторых” и “Железная дорога”:

Не выпячены в достаточной степени неясности поло-
жений… Все стихотворение основано на динамике и рассужде-ниях.

На книжку инженера Ильина “Вездеход” дана рецензия-ребус:

Знаем также, что сейчас, благодаря ежеминутно усложняющимся мировым конъюнктурам, момент особо острого выяснения классовых задач пролетариата, задач борьбы — и если перспективы вездеходства могут кого-то утешить, успокоить, подменить собой задачи борьбы, это тоже, конечно, нежелательно.

После этого нелепого заявления, что книга о прогрессе и перспективах техники подменяет задачи классовой борьбы, ничуть не удивительна судьба рассказов Эдгара По. С гениальным писателем расправа была коротка:

Запутанная тяжеловесная фабула. Растянутое изложение. Ненужные отступления. Тяжелый язык.

Рассказы, что и говорить, дрянцо! “Золотой жук”, “Система доктора Деготь”, “Очки”, “Лягушонок”, “Спуск в Маль-штрем”. Ясно, что “штампа секции на эти рассказы не следует давать ни в коем случае”.

О книге “Путешествие в Крым” отзыв написан не только игривый, но и нагловатый:

А мы-то, олухи, и не знали, что так просто поехать в Крым!

Чтобы детская литература не захирела, нужно устроиться так. Не допускать к рецензированию людей:

1. Неумных,

2. Малограмотных.

Кроме того, распубликовать для всеобщего сведения имена авторов изречений о бездомной кошке и Эдгаре По.

И ЧУДАК обращается с просьбой ко всем учреждениям и организациям оказать должное содействие в поимке рецензентов.

1929, № 2. СЛЕЗАЙ, — ПРИЕХАЛИ!

КИЕВСКАЯ САТИРКА

И случилось так, что перед репертуарной комиссией предстал для исполнения своего номера работник эстрады, автор-юморист.

На пианино сыграли отыгрыш. Работник эстрады, притопывая ножками и победоносно поглядывая по сторонам, спел свои куплеты, нечто очень глупое и непонятное.

— Что это такое вы пели? — спросила удивленная комиссия.

— Как что? — возопил автор-юморист. — Сатирка! Сатира.

— На кого?

— На наркома.

И работник эстрады приложил ладонь ребром к животу, что значило: “Ну, как вы не понимаете? Ну, на этого наркома… с бородой до пупа!”

— На какого наркома?

— На Луначарского! — гордо ответил работник эстрады.

Он считал, что блестяще знает советский быт, и никак не мог понять, почему его номер все-таки забраковали.

Но он не пал духом, не приуныл, не положил зубов на полку, не повесил носа. Недавно перед киевским реперткомом скакал и пел куплеты некий сатирик:

Полпред наш Красин (знает всякий)

Фашистам грозен и опасен.

Ему я пожелаю так я:

Пусть будет впредь он так же красен.

Когда утих гром музыки, репертком спросил:

— Это по какому же поводу куплеты?

— К одиннадцатой годовщине Октября! — гордо ответил автор-плясун.

Нет, гениальный сатирик не пал духом, хотя уже чувствуется в нем какой-то надлом. После неудачных попыток подвязать окладистую бороду Луначарскому и поздравить умершего два года назад Красина, он приготовил новый номер:

Хорошо, коль ты философ,

Плохо, что не всех берет,

Хорошо, что есть холера,

Плохо, если идиот.

Чувствуется в этих стихах какой-то лирический надлом, печальная песнь угнетенного невежества.

“Недавно перед киевским реперткомом скакал и пел куплеты некий сатирик”. — Фраза воскрешает в памяти эпизод из “Двенадцати стульев”: “Перед следующей машиной… плясал и скакал сам технический директор”.

1929, № 5. СКВОЗЬ РОЗОВЫЕ ОЧКИ

СКРОМНЫЕ ЛЮДИ

В одной из европейских столиц (мы не можем утаить того, что под этой столицей подразумевается Москва) издается ежемесячный журнал. Мы не желаем также скрывать его название. Это “Журнал для всех”.

Каждый выпуск этого журнала открывается статьей, посвященной творчеству какого-либо видного писателя нашей страны. Статьи снабжены портретами, автографами писателей, и мы вынуждены сознаться в том, что статьи эти написаны в неумеренно хвалебных выражениях.

По случайному недосмотру или недосмотру редакции эти очерки обычно живописуют членов редакционного совета “Журнала для всех”.

В широких и живо-заинтересованных кругах читателей опасаются за дальнейшую судьбу издания, так как наличие не расхваленных членов Редсовета иссякает.

И мы не можем скрыть того, что “Журнал для всех” гигант-скими шагами приближается к кризису тем.

Вспоминает летописец “Чудака” Виктор Ардов: “В очередном номере “Огонька” весною 1929 года что-то написали неправильно по географической части. Тогда Ильф сделал ехидную сатирическую заметку на эту тему для “Чудака”. Заметка кончалась так: “Изложенное показывает, что редактор “Огонька”, хотя он является и нашим редактором, что-то путает в географии”. И заметка увидела свет. Кольцов со смехом пропустил критику в свой адрес на странице любимого им сатирического еженедельника…”.

Обнаружив ардовское “воспоминание”, я бросилась листать “Чудак”. Спасибо Виктору Ефимовичу. Нашла:

1929, № 9. РЫЧИ — ЧИТАЙ

ЗАБЫВЧИВЫЙ “ОГОНЕК”

В номере 3-м этого журнала поэт Иван Молчанов уверенным тоном сообщает заведомо неверную вещь:

На окнах от снега нависшие тени…

Жестокую весть принес телеграф:

В МОСКВЕ сегодня скончался Ленин!

“Скончался Ленин” — гудело в ушах.

Не мог никакой такой вести принести телеграф. Ленин скончался не в Москве, а в Горках — это следовало бы помнить не только Ивану Молчанову, но и редактору “Огонька”, который, хоть и является одновременно редактором “Чудака”, но явно путается в истории и географии.

1929, № 49

ОБНОВЛЕННЫЕ ВАЛЕТЫ

Много есть на свете тошнотворных благотворительных затей, вроде филантропических балов с “танцами до утра в пользу узников капитала”.

Граждан заботливо извещают о том, что на балу будет буфет с крепкими напитками и буде кто пожелает выпить за здоровье вышеупомянутых узников, то может не беспо-
коиться.

Есть и буфет, можно и надраться в честь революционеров, томящихся в тюрьмах капиталистического Запада.

Открытки, прибыль с которых должна пойти на усиление средств “Общества спасания на водах”, вам предлагает субъект, лоб которого настолько изрыт пивными морщинами, что невозможно поверить в то, что ваш двугривенный дойдет до симпатичного Общества, озабоченного спасением утопающих. Не дойдут до Общества и двугривенные ваших сограждан.

Вернее всего, что пойдут эти деньги на углубление пивных морщин на лбу благотворительного субъекта. Выпьет он на эти деньги.

Как видно, такой же изворотливый, напичканный новыми идеями мужчина пробрался недавно в Гос-карточную монополию. Это можно заметить по метаморфозе, происшедшей с картами.

Танцы сами по себе вещь невинная, но танцы в пользу голодающих вызывают отвращение.

Карты сами по себе вещь довольно гнусная, но карты с пришитыми к ним “культурными заданиями” совершенно невыносимы.

Но гос-карт-монополия решила работать “в плане культурного похода”. И вместо королей с дворницкими бородами, вместо надменных дам и валетов с блудливыми глазами появились представители национальностей нашего Союза.

Новая колода называется красиво и благозвучно:

“Народности СССР”.

Бубнового короля заменяет старый узбек в халате и чалме.

Нет больше валета с веревочными усиками. Вместо него — белорус в бараньей шапке.

Нет также и пиковой дамы. В нашей стране нет места таким дамам. Ныне имеется молодая украинка в расшитой рубашке, молодая украинка пик.

Остальные фигуры подстать. Есть и раскрепощенные женщины Востока (дамы, сбросившие чалму), есть и таджики (короли и валеты, образовавшие колхоз). Представлены почти все нацмены.

Говоря коротко:

— Четыре сбоку, узбека нет!

Как, должно быть, обрадуются нацмены! То-то будет ликование в республиках, когда появятся там обновленные короли. Трудно даже себе представить, как благодарны будут нацмены валетам из Гос-карт-монополии.

Авторство Ильфа не подлежит сомнению. “Валет с веревочными усиками”, “короли с дворницкими бородами”, “пивные морщины” найдутся и в ильфовском фельетоне “Для моего сердца” (1929), и в его записных книжках, и в “Золотом теленке”.

“Узники капитала” — постоянная тема агитпропа того времени, вызывавшая ядовитые насмешки Ильфа и Петрова: “Большое масленичное гулянье в пользу узников капитала”, “Господин Фунт, узник частного капитала” (“Золотой теленок”), “Счастливчик получит право участия в танцевальной игре “Узники капитала”” (“Веселящаяся единица”, 1932).

СЛЕЗАЙ, — ПРИЕХАЛИ!

1929, № 2

МАЛЬЧИКИ ИЗ ПОЛОСЫ ОТЧУЖДЕНИЯ

Подойдите к любому итальянскому мальчику и спросите его:

— Знаешь ли ты, малютка, кто такие красинцы?

— Конечно, — ответит мальчик, — кто же их в Италии не знает?

— А Чухновского знаешь?

— Пожалуйте! С таким вопросом могли обратиться к мальчику помоложе!

Подойдите затем к французскому, немецкому, английскому и шведскому мальчикам, задайте им такие же вопросы, и вы получите такие же основательные и точные ответы.

О наших советских мальчиках и говорить нечего. Совет-ские мальчики у нас, слава богу, газеты читают и на элементарный вопрос о красинцах только плечами пожмут. Дескать, не морочьте голову, не мешайте прорабатывать тезисы к VIII Всесоюзному съезду профсоюзов.

Но есть среди советских мальчиков двое малюток, поведение которых внушает серьезнейшие опасения.

Не так давно граждане города Днепропетровска собрались на вокзале для торжественной встречи героев ледового похода. Но в этот день красинцы не приехали.

Днепропетровцы бросились к прямому проводу. Позвонили в Киев, откуда должны были выехать красинцы.

— Когда выедут красинцы?

На этот вопрос начальник станции Киев осторожно ответил:

— Кто такие красинцы и что мне предложено будет сделать, если они появятся?

Позвонили на промежуточную станцию Знаменку.

Знаменский начальник оказался не менее сообразительным малюткой. Он ответил:

— Не могу знать, кто такой Чухновский, а если вы интересуетесь Красиным, то таковой, как мне доподлинно извест-но, уже скончался.

“Красин” — линейный ледокол Арктического флота СССР. В 1928 году участвовал в спасении итальянской экспедиции Умберто Нобиле к Северному полюсу на дирижабле “Италия” (1928).

Чухновский Борис Григорьевич (1878–1975), полярный летчик, обнаруживший и спасший участников экспедиции Нобиле. “О т. Чухновском, его мужестве как о самоотверженной и умелой работе всего экипажа “Красин” говорит весь мир” (Огонек, 1929, № 31). Литературной параллелью этому событию стал эпизод в “Золотом теленке”, посвященный полярному летчику Севрюгову: “Весь мир, волнуясь, следил за полетом Севрюгова. Пропала без вести иностранная экспедиция, шедшая к полюсу, и Севрюгов должен был ее отыскать” и т.д. История самого Севрюгова, разумеется, вымышлена.

1929, № 5

ПОД ВЕСЕЛЫМИ СВОДАМИ

Увлекательнейшее чтение представляют собой “Своды тарифов”, выпущенные НКПСом. Даже самому разочарованному в жизни гражданину эта книга подарит, как пишут в рекламах, несколько минут веселого, оздоровляющего смеха.

В своде 1928 года значится тариф на перевозку кандалов. Просто и деловито — по столько-то копеек с тонно-километра кандалов.

Какой сюрприз для руководителей ВСНХ! Они ведь и не знают, что наши железные дороги предлагают свои услуги по перевозке кандалов за минимальную цену. Придется, как видно, приступить к постройке кандальных заводов. Не гнить же тарифу без дела!

Свод за 1929 год тонко отделяет лук от цибули. Лук можно перевозить по 12,5 тонн в вагоне, а цибулю — только по 10 тонн. Между тем разница между луком и цибулей такая же, как разница между дамской уборной и “жiночiм туалетом” или “поштовой скринкой” и почтовым ящиком.

Дальнейшая прогулка под веселыми сводами НКПС сулит новые радости.

Крупное удовольствие обещает, например, тариф по перевозке бриллиантов повагонно, в навалку. Одной из лучших страниц можно считать также и ту, на которой помещен тариф по перевозке икон.

Вообще вся книга пропитана бодрым юмором, и ее смело можно выпустить в продажу под иным, более соответствующим названием, а именно:

— Вагон смеха! 1000 новых анекдотов и острот, или что делает тарифовед, когда РКИ дома нет. Вместо рубля — пять копеек!

“Что делает тарифовед...” — пародия на традиционное: “Что делает жена, когда мужа нет дома? — Читает сочинения графа Льва Николаевича Толстого, вместо рубля — 20 копеек”. В “Двенадцати стульях” упоминаются “сочинения графа Салиаса, купленные вместо рубля за пять копеек”.

1929, № 39

ТАКОВА ЛЮБОВЬ

“Любовь, что такое любовь?.. Она заставляет короля подметать своей бородой придорожную пыль…”, — писал когда-то Гамсун. Однако, короли теперь не в моде, поэтому мы предлагаем заменить их нарсудьями. В новой редакции это будет звучать так:

“Любовь, что такое любовь?.. Она заставляет даже нарсудью рассыпаться “божественным глаголом” перед дочерью торговца…”:

Я коммунист, а ты — лишенка.

Какая разница, скажи, —

Скажи, красавица-девчонка,

И путь мне к счастью укажи.

Таковы результаты вдохновения нарсудьи Шуйского района Вологодской губернии Жукова.

Если качество стихов определяется их искренностью, содержательностью и экономностью формы, — то нужно признать, что приведенные стихи гениальны.

Они вполне могут заменить практикующиеся у нас во время чистки длиннейшие автобиографии. Они могут быть даже вписаны красными чернилами в послужной список народного судьи-поэта.

“Лишенка”, “лишенец” означает лицо, лишенное избирательных прав по суду или из-за социальной принадлежности к “эксплуататорским классам”. Уничижительная кличка немедленно влилась в разговорный язык: “Один знакомый лишенец по фамилии Нерыдайло…” или “На турецком диване сидели два лишенца и беседовали с лишенкой” (Б. Левин. Наивные лишенцы // Чудак. 1930. № 2). “Пусти, тебе говорят, лишенец!” — покрикивает Бендер, протискиваясь сквозь толпу (“Золотой теленок”). Однако пишется лишЕнец, читается лишОнец. В “Записных книжках” Ильфа (январь — март 1930): “Дорогая тетя, с сегодняшнего дня я уже лишОнец”, “ЛишОнец, лишОнцу”. Такое произношение и подтверждают стихи нарсудьи Жукова.

РЫЧИ — ЧИТАЙ!

1929, № 33

ЧТО ТАКОЕ “СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА”

Казалось бы, понятие “современность” подвижно и текуче, как сама жизнь. Но не так полагает Наркомпрос в лице Главпрофобра, ежегодно издающего “Программу испытаний для поступающих в ВУЗы РСФСР”.

Поступающие должны, например, прочесть следующие пять прозаических произведений:

Серафимович — “Железный поток”, Сейфуллина — “Правонарушители”, Либединский — “Неделя”, В. Иванов — “Бронепоезд”, Гладков — “Цемент”.

Вот пять корифеев! Напрасны усилия всех прочих попутчиков и пролетписателей — Шолоховых, Фадеевых и Фединых. В бесплодных словесных турнирах пусть ломают бумажные копья налитпостовцы с лефовцами — пути советской литературы точно проверены, оценка произведена и на ближайшую пятилетку пересмотра не предвидится.

Упомянутые же пять прозаиков могут не беспокоиться. Они твердо включены в штат “современных классиков”.

Заметка написана в год Великого перелома, когда писательская масса состояла из “пролетарских писателей”, “попутчиков” и прочих, перечисленных в заметке. (Фамилии пяти “корифеев” еще можно воскресить в памяти, но их сочинения прочно забыты.) После постановления ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций” (апрель 1932) появляются новые, “современные классики”, в том числе и Федин с Фадеевым. Это и есть, по определению соавторов, “литературная обойма”: “Ну, знаете, как револьверная обойма. Входит семь патронов — и больше ни одного не впихнете <…> И вообще вся остальная советская литература обозначается значком “и др.”” (“На зеленой садовой скамейке”, 1932).

1929, № 46

КЛЕОПАТРА В АРМАВИРЕ

К чему изучать историю и географию, когда паноптикум в Армавире дает несравненно более полные и верные сведения о народах и знаменитых людях.

Армавирский паноптикум помещается в цирке. Три десятка восковых бюстов и фигур расположены вокруг арены.

Не обошлось и без традиционной Клеопатры с цветком от кулича в золотистых волосах.

Фигуры снабжены весьма поучительными надписями: “Индейцы так добры, что дети из любви к отцу убивают его, чтобы не дать ему умереть от голода и холода”.

Что скажут наши дети о такой любви?

Историки из паноптикума сообщают, что в Америке имеются “американские баронеты, как, например, Монтефиори, боровшийся против еврейских погромов в царской России”.

Есть еще Ян Гус.

“Ян Гус был голландским художником, сожженным в 1838 году за пропаганду против религии”.

Ой ли!

Был ли Гус голландским художником? Был ли он сожжен в 1838 году?

Кто из армавирских деятелей разрешил паноптикуму это унылое, вредное вранье?

Монтефьоре был не американским баронетом, а английским бароном. Сэр Мозес Монтефьоре (1784–1885), дипломат и государственный деятель, родился в Италии, воспитывался и жил в Англии. Королева Виктория пожаловала его рыцарским званием и титулом барона. Дважды был приглашен правительством России (1846, 1872) для урегулирования еврейского вопроса. Выступал против ассимиляции россий-ского еврейства и против его угнетенного положения в царской России (да, в том числе и против погромов!).

Голландским художником оказался Хуго ван дер Гус (1535/40–1482), а сожгли Яна Гуса (1371–1415), вдохновителя чешского национального движения против католиче-ской церкви. Откуда взялся 1838-й год — загадка!

1929, № 18

ПОСТЕЛЬНАЯ БИБЛИЯ

Новый роман Рюрика Ивнева представляет собой унылое, но зато полное и подробное описание половых эксцессов одного молодого человека.

Все персонажи романа русские, но для элегантности действие перенесено за границу, и половые курбеты совершаются поочередно в Германии, Франции, Англии и Италии.

Стареющая девушка Настя знакомится в Париже с молодым человеком Виктором Стражевским. Виктор работает в цирке наездником. У него высокая, стройная фигура и слегка изогнутый прямой рот. Оценив эти подробности, Настя на 35-й странице вступает с Виктором в интимнейшую связь.

На 88-й странице романа Настя начинает подозревать, что Виктор, возможности которого, как видно, весьма обширны, живет также и с танцовщицей Зизи. Виктор от этого не отпирается. Шевеля своими слегка изогнутыми губами, он убеждает Настю в том, что так надо. Начинают кое-как жить втроем и живут так до страницы 172-й.

Здесь появляется еще одна девушка — Элиза Чеванская. Она называет Виктора “сыном солнца”. Это высокопарное прозвище наводит Настю на мысль, что Виктор живет и с Элизой.

Этого рода своей половой деятельности Виктор, впрочем, не отрицает. Начинают кое-как жить вчетвером.

Утомленный читатель забегает вперед, чтобы узнать, не произойдет ли каких-нибудь изменений. Но от Рюрика этого не добиться. У него живут на всех страницах.

Для разнообразия введен родственник Насти, мальчик. Этот живет с мужчиной. Есть еще бывший генерал Бутягин. Генерал — совсем пошлый человек. Водит к себе проституток и, добившись от них порочных ласк, денег не платит. Кроме того, он торгует порнографическими карточками.

Для усиления идеологической части по страницам романа движется большевичка Мариша, служащая в берлинском торг-предстве.

Мариша время от времени убеждает Виктора, Настю и Элизу вступить в компартию, уверяя, что им откроется новый мир. Но герои, занятые физиологическими переживаниями, в партию не спешат.

Поведение Виктора Мариша оправдывает. По ее словам, “такие отношения между мужчиной и женщиной, несмотря на их кажущуюся неряшливость, на самом деле чище и лучше прежних”.

Заявление это приходится оставить всецело на совести автора. Окончательно запутавшись, он отправляет Виктора в СССР для работы на некоей концессии.

Что же касается издательства Товарищества Писателей в Ленинграде, напечатавшего книгу Ивнева, то приходится с печалью заметить, что товарищеские отношения между писателями зашли слишком далеко.

Рюрик Ивнев (Ковалев Михаил Александрович, 1891–1981). Поэт-имажинист, прозаик. Рецензируется один из трех его романов (“Герой романа”, 1928), посвященных жизни богемно-артистических кругов при советском режиме.

1929, № 18

КУРСКИЕ СОЛОВЬИ

В Курске вышел сборник стихов некоего Еськова “Сквозь бури и туманы”. На обложке — портрет. В книжке два предисловия.

Первое — курского союза крестьянских писателей:

Лицо автора, встающее на фоне его творчества, имеет привлекательный вид…

Второе — какого-то Стрельского:

Скромный биограф с нескрываемой радостью ставит свое имя под именем любимого поэта…

А вот и поэзы “любимого поэта” (цитируем по воронежской “Неделе”):

В темной и дикой каюте (?) глумленья

Гордо один выношу я и смело,

Цепи не сдержут порывов решенья…

Все! Не утрачу души я к великому делу!

И еще:

Железной жизнью

Весь я в кровь избит,

Но пусть!

Я не скажу про то другому

И не смирюсь под бременем борьбы.

Еськов, смиритесь! Смиритесь под бременем борьбы с рифмой, формой и грамотностью.

Кланяйтесь также “скромному биографу”!

1929, № 9

ШАГАЯ ЗА ПЛУГОМ

В издательстве ЗИФ вышла книжка Кибальчича — “Поросль”. Она посвящена новой деревне. Кибальчич описывает психологические переживания сознательного советского пахаря.

…Гребенкин, шагая за плугом, чувствовал, как черноземные перезвоны бурлят в его душе. По черноземным полям, по лугам и равнинам, по высоким холмам и сопкам звенят перезвоны. Выше и выше заливают душу Григория черноземные перезвоны. Хотелось плакать, рыдать.

Волнующая, правдивая сцена явно не доработана. Автор скуп на бытовые подробности. Идеологическая линия страдает отсутствием достаточной четкости.

Почему, спросим мы, за кооперативным кушаком налегающего на плуг Гребенкина не торчит политграмота Бердникова и Светлова? Где серп и молот?

Почему вместо неопределенных перезвонов в душе середняка за пригорком не звучит Интернационал? Где кумачовое знамя, бодро реющее на ветру?

Умученный вышеназванными перезвонами, Гребенкин умирает. Испуская последний вздох, он говорит окружающим его мужикам:

Следите за развитием животноводства!.. Развивайте площадь посевов!.. Сейте чистосортные культуры!..

И умер…

Как говорится, его счастье. Предусмотрительно скончался, не дожидаясь, пока в ЗИФе выйдет эта книжка. Покойники не обязаны читать! Везет людям!

Подобные сочинения (см. также следующую рецензию) безусловно вдохновили авторов “Золотого теленка” на пассаж о крестьянском писателе-середнячке из группы “Стальное вымя”, начинающего свою новую повесть словами: “Инда взопрели озимые…”.

Политграмота Бердникова и Светлова. — Речь идет об учебнике А.И. Бердникова и Ф.Ю. Светлова “Начала политграмоты (Введение в курс политграмоты)”, содержащем начатки учения о классовой борьбе и строительстве нового общества.

1929, № 20

ВРЕДНАЯ ЧЕПУХА

В книгу Глеба Алексеева “Свет трех окон” вошли 8 рассказов. Все они одинаково плохи и написаны одним и тем же “черноземным” языком:

— Ты послухай-ка сюды…

— Карасину ни икономно жгешь!

— Не оммани!

— Аюшки!

Во всех рассказах описывается современная деревня, которая отличается от старой только тем, что автор описывает все деревенские зверства по новой орфографии.

В каждом рассказе мужик, конечно, зверь и, конечно, бьет жену.

Он долбанул кулаком по крепкому ее заду.

Евстигней, подмяв под себя жену, сел верхом на ее плечи, не спеша засучил рукава, поглядел поверх крыши, вздохнул с сокрушением — и уж тогда нанес первый удар в лицо, норовя своротить скулу.

И только рассказ “Жертва” автор насытил густой идеологией Комсомола.

Тося, заметив, что деревенские парни целуют девок и поют похабные частушки, — начала агитировать ребятам, что они являются пережитком отсталого царизма.

Ребята соглашаются с Тосей и совместно с ней организуют “красные посиделки”. На этих посиделках Тося зачитывает книжечку, в которой говорится:

Наша точка зрения на любовь может быть лишь революционно-классовой. Если то или иное половое проявление содействует обособлению человека от класса, уменьшает остроту его научной пытливости, лишает его производственно-творческой работоспособности, необходимой классу, понижает его боевые качества, — то такое половое проявление долой!

Тут парни говорят, что, конечно, с такими взглядами жить легче, и очень жалеют, что не знали этого взгляда раньше из-за царского произвола.

Кончается весь этот бред тем, что Тося забеременела от самого активного парня — Бронзового. И когда у нее родился от него ребенок, то он упрекает ее в мещанстве:

— Родила кутенка и назад обеими ногами в болото… Солнце вокруг, а ты сама в нору ползешь!

А еще через несколько страниц он просто убивает Кимчика…

Единственное достоинство всей книги Глеба Алексеева то, что она издана только в количестве 3000 экземпляров. Но все-таки 3000 экз. по 142 страницы это — 426000 страниц вредной чепухи и пошлятины.

1929, № 20

ГОРОД КИЕВ

Киевский Сорабкооп обнародовал полное мудрости сообщение:

С 1 апреля в магазины Сорабкоопа будут выдавать чай по заборным книжкам

1 категории только тем пайщикам, которые имеют семью.

Неженатым чай отпускаться не будет.

Среди холостяцких масс сообщение Сорабкоопа вызвало оживленную деятельность. Молодые холостяки, привыкшие к чаю с детских лет, с воинственными криками бегали по Крещатику и, хватая под руки первых попавшихся девушек, волокли их прямо в ЗАГС. Что же касается старых опытных холостяков, то, промучившись несколько дней без чая, они перешли к массовому потреблению более крепких напит-
ков.

ГОРОД ВЛАДИМИР

Город был взволнован широковещательными афишами о научно-популярной лекции профессора хиромантии Кожеваткина.

Граждан несколько пугало страшное слово — хиромантия, но успокаивало то обстоятельство, что вечер устраивался ГСПС в весьма почтенном здании Дворца Труда.

Народу собралось много. Научный характер лекции привлек даже преподавателя школы второй ступени с учениками старших классов.

На эстраде появился молодой человек, который мелодичным голосом сообщил, что он и есть профессор.

— Свою лекцию, — сказал он, — я буду сопровождать туманными картинами.

Зрители навострили уши.

— Известно ли вам, граждане, — воскликнул профессор, — что гадалка предсказала Наполеону неудачу в жизни? Неизвестно? Так вот-с, прошу убедиться.

И на экране появился портрет Наполеона.

— Портрет гадалки я, знаете ли, потерял во время гастролей в Рио-де-Жанейро, но я думаю, что вы убедитесь в правоте моих слов, ознакомившись с портретом великого полководца.

Или, например, возьмем Пушкина. Даже многим пушкинистам неизвестно, что насильственную смерть предсказала Александру Сергеевичу его сестра Ольга. А между тем — это факт. Ей-богу. Не верите? Пожалуйста!

На экране появился портрет Пушкина.

— А теперь, граждане, я определю желающим по линиям рук их индивидуальные особенности. Вот вы там, брюнетик! Идите сюда! Дайте руку! Ну, так и есть! Вы любите купаться.

Брюнетик потупился и сообщил, что купаться не любит и никогда не купается.

— Поз-звольте, — пролепетал профессор, — ведь у вас во Владимире река протекает. Клязьма. И в географии сказано, даже странно как-то…

Лекция окончилась.

Владимирцы шлют пламенный привет своему ГСПС и надеются, что впредь во Дворце Труда будут устраиваться не менее популярные и не менее научные вечера.

Снова неистощимая тема “культработы” (см. также следующую заметку).

Первое упоминание о Рио-де-Жанейро — городе, куда с самого детства стремится Остап Бендер в “Золотом теленке”. “Это факт” — выражение, которым он будет пользоваться (варианты: “это медицинский факт”, “это научный факт”).

НО-НО, — БЕЗ ХАМСТВА!

1929, № 4

ВЕЛИЧИЕ ХАОСА

Ялтинцы — народ тихий и пугливый. Таким сделал его мягкий и ласковый крымский климат, а пугливым — землетрясение. Оно еще памятно в умах ялтинцев. Страшные слова — “9 баллов”, “толчок”, “оседание” и “трещина” до сих пор звучат в ушах.

По ночам, ворочаясь под одеялами, ялтинцы по привычке прислушиваются к отдаленным шумам.

Однажды солнечным зимним утром ялтинские улицы покрылись довольно внушительными афишами:

Единственная лекция прибывшего из Киева

физика Ильи Мануиловича Калины

Т А Й Н А М И Р О З Д А Н И Я,

или

Н Е И З Б Е Ж Н Ы Й К О Н Е Ц М И Р А

Загадка небесных вихрей. Медленное опускание дна Черного

моря. Вероятное столкновение земли с кометой в 1933 году.

Земля перед смертью, расплавленная внутренним жаром.

Беспорядочные массы газов на месте мировых морей.

Величие хаоса и красота мироздания.

Видавших виды ялтинцев не смутило “вероятное столкновение земли с кометой 1933 года”. (Ведь не скоро! Через четыре года!) Но зато “медленное оседание дня Черного моря” чрезвычайно их заинтриговало.

Заинтригованные женщины плакали. Заинтригованные мужчины, бледные и мужественные, подыскивали удобные для жилья местечки на набережной. Неприятно поражало уверение физика Калины, что все гадости, связанные с исчезновением гор, воды, воздуха и жизни, явятся только предпоследней фазой в истории земли. О последней фазе прямо-таки противно было думать.

“Величие хаоса” не успокоило ялтинцев. С хаосом им уже приходилось сталкиваться, и они не находили в нем ничего великого.

Физик Калина собрал большую мзду и, нехорошо улыбаясь, уехал.

— Крепитесь — сказал он ялтинцам на прощание, — любуйтесь пока что красотой мироздания. Не долго уже осталось. Хи-хи…

Рекомендуем физику Калине ближайший маршрут:

1) Наманган в Фергане, 2) Ленинакан в Армении и 3) Японские острова.

Успех лекций обеспечен.

“Видавшие виды ялтинцы” — свидетели “большого крым-ского землетрясения 1927 года”, так выразительно описанного авторами “Двенадцати стульев”.

1929, № 3

ГРОМОВАЯ КАРТОЧКА

Наряду со стремительным движением вперед во всех областях науки, ясно обозначился прогресс даже в таком консервативном, казалось бы, деле, как изготовление визитных карточек.

И вот роскошный плод прогресса:

Александр Михайлович

Демин

П р о л е т а р с к и й п о э т

Москва 4. Бол. Коммунистическая ул.,

д. 27, кв. 108

Автобус: № 7 и 12

Трамвай: 2, 27, 13, 21, 16, 15

Стоит только всем писателям обзавестись такими визитными карточками, как сразу исчезнет путаница в школах и направлениях.

Всеволод Иванов

Писатель-попутчик

Правое крыло левого центра

или:

Константин Федин

Беллетрист. Левое крыло

правого центра

Ленинград

Трамваи: 7, 19, 21, 32

Поезда: Сибирский и Атлантический экспрессы

От экватора четыреста дней езды на верблюдах

Впрочем, для некоторых поэтов визитная карточка просто единственный случай увидеть свое имя в печати.

1929, № 13. КРИКИ С МЕСТ

ФЛОРА И ФАУНА ГОРОДА ЕЛЬНИ

Странные люди живут в городе Ельне, Смоленской губернии. Странные и недоверчивые.

В четвертой группе местной школы-девятилетки за короткий промежуток времени сменились семь учителей.

Чтобы не засиживались!

— Здравствуйте, дорогие дети! — говорит вновь назначенный учитель. — Для первого урока я задам вам по географии реки Африки и Аме…

Но тут на кафедре появляется новый учитель.

— Дети, дети! — говорит он. — Не изучайте рек Африки и Америки. Это потом. А изучайте названия мысов и заливов Австра…

— К черту Австралию! — заявляет новый учитель. — Потом Австралию! Сейчас нужна Азия. Ее флора и фауна. Вот что вам нужно, дети!

Седьмой по счету учитель с места в карьер вызывает малышей к черной доске, дабы выявить их знания. Дети путают Африку с Австралией, реки с мысами, флору с фауной.

— Какие тупицы вас учили? — ужасается учитель.

— Учили нас не тупицы, — хнычут дети, — но учителей назначали тупицы.

И размазывают по лицу грязные слезы.

За один год в Ельне сменилось также восемь председателей Горисполкома.

Тут в детей превратились все граждане города.

А, — говорит председатель № 1.

Б, — говорит председатель № 2.

В, — говорит председатель № 3.

З, — говорит председатель № 7.

И, — говорит председатель № 8.

Странные, недоверчивые люди населяют город Ельню!

1930, № 5

МУСОР СОРТА № 2

“Индейцы курят табакус”.

Из дневника Христофора Колумба

“Что это: головотяпство или вредительство?”

Из речи общественного обвинителя

т. Взрывай-Ангелиди

Советские граждане тоже курят табакус. Многие из них, зачастую ответственные работники, прямо-таки обожают это зелье. Даже некоторые товарищи вовлечены в курение.

Необходимо заметить, что по линии табака, как любят выражаться в экономических кругах, дело обстоит сравнительно благополучно.

Но вот совершенно неожиданно было замечено, что линия табака, с которой так недавно все обстояло благополучно, заехала чорт знает куда.

Сперва табачные неполадки были замечены некурящими товарищами.

Придя в гости к знакомому, некурящий товарищ тревожно внюхивался в квартирный воздух и вскрикивал:

— У вас пожар!

Испуганный хозяин с воплями принимался отыскивать очаг огня, но, не найдя такового, успокаивал гостя:

— Никакого пожара нет. Вам почудилось. Садитесь, Агафангел Кузьмич. Выкушайте чайку.

— Нет, нет, нет, — верещал гость, — ничего я у вас не стану выкушивать. Я задыхаюсь. У вас пожар!

— Агафангел Кузьмич…

— Да никакой не пожар. Может быть, это с моими “Дели” что-нибудь случилось?

— А-а-а! Тем хуже. С человеком, который курит “Дели”, я не могу иметь ничего общего. Прощайте навек!

Матерые курильщики с прожженными легкими стали в свою очередь замечать, что папиросы или взрываются во рту, или ежесекундно тухнут, или же совсем не горят, так как у них по шву распорото брюхо.

Нет ничего более издевательского, чем товар, который выпускается сейчас под названием папирос ценою в 29 коп. и меньше за 25 штук.

Давно уже назрела необходимость поговорить по ду-
шам.

Весь тот отвратительный хлам, который выдается за папиросы, изготовлен якобы по стандарту. Но мы утверждаем, что никто такого стандарта никогда не устанавливал.

Нет и не может быть стандарта, который предписывал бы изготовлять папиросы поломанные, набитые мусором, сучками и сухой капустой, папиросы, которые тухнут, или вовсе не зажигаются, или выпаливают прямо в лицо курильщика. Нет и не может быть стандарта, который допускал бы, чтобы папиросы были набиты только на половину, высыпались или были бы упакованы в клозетную бумагу.

Все это просто обман потребителя. Папиросные фабрики, выпускающие на рынок сплошной брак и прикрывающиеся флагом стандарта, делают злое вредительство. Они дискредитируют самое понятие стандарт.

Слово стандарт, по милости табачных головотяпов, становится кличкой дурного по качеству товара. Когда хотят сказать, что это папиросы плохие, о них говорят:

— Это стандартные папиросы. Что хорошего можно ожидать от стандартизации?

В течение дня редакция ЧУДАКА закупила в разных частях города дюжину пачек сигарет “Дели” сорта № 2 — 25 шт. 29 к. треста “Моссельпром”.

И во всех этих пачках на каждые 25 шт. приходилось не менее 20 шт. абсолютно негодных папирос, разодранных по шву сверху донизу. Оставшиеся целые единицы — отвратительны. Ужасно набиты. Тухнут. Стреляют. Воняют.

Необходимо заметить, что этими же качествами обладают не только “Дели”, но и многие другие названия папирос в ту же далеко не малую цену.

На обороте этих возмутительных пачек красуется надпись:

“Продажа по цене выше обозначенной на этикете карается по закону”.

А мы требуем, чтобы карали по закону за продажу этих папирос даже по цене, обозначенной на этикете.

Ибо цена им не 29 к., а грош им цена. Остальные 281/2 к. отняты у потребителя самым злодейским образом. 

В набросках к своей книге “Мой друг Ильф” (М.: Текст, 2001) Евгений Петров упоминает “ужасные папиросы” (запись относится к 1929 году).

“По линии табака… дело обстоит сравнительно благополучно”. — Этот канцелярский оборот неоднократно высмеивался соавторами. В ильфовских записных книжках: “Из статьи в газете: По линии огурцов дело обстоит благополучно” (1928–1929), “По линии наименьшего сопротивления все обстоит благополучно” (1930). В фельетоне Ильфа и Петрова “Авксентий Филосопуло” (1929): “По линии колбасы у нас не всегда благополучно”.

“Товарищ” (“некурящий товарищ”, “партийный товарищ”) — неологизм, черта “демократизированного” совет-ского быта. Ср.: “Сон, предназначенный для ответственного, быть может, даже партийного товарища, попал не по адресу” (“Золотой теленок”).

“ВЕСЕЛЯЩИЙ ГАЗ” ЕВГЕНИЯ ПЕТРОВА

Евгений Петров руководил отделом юмористических мелочей — “Веселящий газ”, с остротами, рисунками, подписями к рисункам, эпиграммами, анекдотами, афоризмами. Можно подумать, что он делал это “как бы резвяся и играя…” Нет, это было не просто. По словам Ардова, Кольцов как-то сказал “немного в шутку, но и всерьез:

— Бывает в журнале и крупная мелочь, а бывает и мелкая мелочь. Так вот, мелкая мелочь нам важнее. Ее создавать трудно, но без нее сатирический журнал существовать не может…

Именно потому, что “мелкие мелочи” нелегко находились, работа Петрова в редакции была столь трудоемкой. Ему приходилось многое придумывать самому, теребить всех нас, но с неукротимой энергией Петрова, с его удивительной добросовестностью он добивался того, что в каждом номере его отдел был представлен полноценной страницей…”. Здесь он проявлял все свое трудолюбие, умение организовывать материал. Антиобывательская тематика, свойственная журналу, была актуальной как никогда. Большим спросом пользовались юморески на литературно-театральные темы.

“Все мелочи печатались на одной странице — для того времени это было новшеством, — рассказывал Ардов. — Набрать шуток и карикатур на целую полосу было нелегко, и, если не хватало материала, Петров придумывал половину страницы самостоятельно и требовал того же от своих коллег.

До сих пор в ушах у меня звенит требовательный голос Петрова:

— Витя, опять вы ничего не дали мне для “Газа”! Это просто некрасиво, если хотите знать!.. Надо, надо, надо что-нибудь написать!..

И напрасно я отговаривался тем, что мне для моего собственного отдела “Деньги обратно!” (отдел занимался искусством и театром) нужны мелочи. Евгений Петрович был неумолим”.

Публикуемые миниатюры с их легкими, забавными сюжетами, обильными диалогами, большой комической фантазией, характерными юмористическими приемами позволяют, при сопоставлении с рассказами молодого Евгения Петрова, достаточно уверенно говорить о его авторстве.

1929, № 2

ЧЕЛОВЕК В ДРАПОВОМ ПАЛЬТО

В Госстрах вошел человек в драповом пальто.

— Тут, что ли, страхуют? — спросил он.

— Как же, как же, тут! — любезно ответили ему. — Присядьте, пожалуйста.

Человек в драповом пальто минуту подумал и произнес:

— Скажите, можно у вас застраховать обстановку в две тысячи рублей?

— Пожалуйста!

— Какую угодно обстановку?

— Какую угодно.

— Гм… Так-с… А скажите, если обстановка… сгорит, то тогда как? Заплатят?

— Конечно, заплатят.

— Две тысячи?

— Две тысячи!

— Та-а-ак. Но небось, в случае пожара, будут приходить, расспрашивать, что да почему, да как? Будут расспрашивать?

— Конечно.

Человек в драповом пальто быстро поднялся.

— Так и знал, — сказал он, — что у вас тут дело нечистое!

1929, № 3

ДОМОХОЗЯЙКА-ОТРАВИТЕЛЬНИЦА

С тех пор, как жилец Андрей Иванович начал худеть, в квартире установилось бодрое, оптимистическое настрое-
ние.

— Теперь недолго протянет! — решила домашняя хозяйка Обуялова. — Освободит площадь.

Жизнь Обуяловой стала сложной и интересной. Слежка за худеющим Андреем Ивановичем превратилась для домохозяйки в захватывающий спорт.

— Опять ничего не ел, — шептала Обуялова утром на кухне, — теперь, я думаю, он и недели не протянет.

Днем она заходила к жильцу и участливо спрашивала:

— Чего это вы, Андрей Иваныч, так мало едите? Почти весь обед целиком обратно уносят.

— Аппетита нет, — глухо отвечал жилец,— голова болит.

— Ай-ай-ай! — радостно восклицала Обуялова. — Нехорошо это, Андрей Иваныч. На кого вы только перевелись!

И бежала в кухню.

— Дня три протянет, — шептала она, тыкая пухлым пальцем в дверь, — а там и перекинется. Комнату, я думаю, можно будет розовыми обоями оклеить. В цветочках…

Но Андрей Иваныч упорно продолжал жить, худеть и жаловаться на головную боль и отсутствие аппетита.

Тогда домашняя хозяйка Обуялова решила принять срочные меры.

С замиранием сердца она бросила в суп Андрея Ивановича порошок мышьяку. Всю ночь она не спала и, приложив ухо к стене, слушала. В комнате жильца было тихо. Однако утром он был еще жив. Обуялова снова насыпала в суп мышьяку. Двужильный Андрей Иванович не сдавался.

Глухая борьба продолжалась целый месяц. Обуялова ежедневно бросала в суп мышьяк. Она стала нервной и раздражительной. Андрей Иваныч, хотя и продолжал жаловаться на головную боль, но зато много и с аппетитом ел.

Прошло еще две недели. Обуялова рыдала по ночам. Андрей Иваныч стал появляться в кухне. Головные боли исчезли совершенно. К концу второго месяца он занялся гимнастикой по системе Мюллера.

Обуялова превратилась в тень. Однажды она услышала, как Андрей Иванович говорил:

— Не верю я этим докторам. Ведь болен был, чуть не умер, а докторов не слушался. Ни одного рецепта не выполнил. Мне мышьяк велели пить, а я не пил. И хорошо сделал.

К утру домашняя хозяйка Обуялова умерла от горя.

Гроб несли жильцы.

— Разрешите, я крышечку понесу. Я теперь сильный, — сказал Андрей Иванович.

И заплакал.

1929, № 11

ШАПКА

Брызгалов, утомленный дюжиной пива, устало брел домой.

Иногда он придерживался за водосточные трубы, ходившие по улице трамваи сливались в его глазах в одно сверкающее пятно.

Наконец он не выдержал и бессильно опустился на приступочек чьего-то парадного.

Голова его поникла, шапка-уханка упала на панель.

Легкие сумерки окутали его согнувшуюся задремавшую фигуру.

— На-ка копеечку! — сердито сказала проходившая мимо старушка, приняв его за нищего. — Не сладко на холоду-то сидеть!

И бросила в шапку копейку.

— Наверное, интеллигентный нищий! — подумала через минуту проходившая дама. — И лицо скрыл!

И бросила две копейки.

— Обещала я свечку поставить, если операция пройдет благополучно, — мысленно сказала какая-то девушка, кидая в брызгаловскую шапку пятак. — Свечки не поставила, подам нищему.

— Толкуют, собесы, собесы! — громко проговорил толстый гражданин, — а нищие на улице!

И оставил в шапке три копейки.

Через час Брызгалов, освеженный уличным воздухом, проснулся. Он оглянулся по сторонам, потом испуганно схватился за голову, отыскал шапку и с удивлением заприметил в ней деньги.

— Это откуда же? — дико вскрикнул он. — Чудо просто!

И, подсчитывая на ходу деньги, пошел в ближайшую пивную опохмелиться.

1929, № 20

ВЕЧЕР САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Попал я на этот вечер самодеятельности случайно. Чужой город, тоска, некуда деваться.

Первой вышла девица с розовым бантом. Девица скромно и не торопясь затянула: “Спите, орлы боевые…”

Приглашались спеть, собственно, всего четыре боевых орла: я и еще трое. Остальные орлы бодро сидели в буфете.

Мало-помалу зал начал, однако, заполняться. Трещали стулья — публика рассаживалась. Кто-то сделал знак — в зал больше никого не впускать. Явно готовился центральный номер программы — гвоздь, так сказать.

Вдруг зал грянул аплодисментами. Заорали “бис”, забили ногами. На сцену, кланяясь, вышел невысокий куплетист в толстовке, изящно украшенной вечными перьями и карандашами.

Куплетист откашлялся и властно поднял руку. Наступила гробовая тишина. Тогда куплетист махнул рукой побледневшему от волнения пианисту и начал:

Ах, Чемберлены все на нас,

А, впрочем, это ерунда-с,

Ты подожди грозить, мусью,

Тир-лим-пам-пам, тир-ли-тю-тю!

Шаляпин, Собинов (когда-то), Моисси, Анна Павлова, Яша Хейфец — все их успехи были жалкой пародией, нулем перед успехом этого безвестного куплетиста. Это был неслыханный, оглушительный, ослепительный успех. Люди задыхались от смеха, сморкались, плакали, блеяли и неистово, отчаянно кричали:

— Урра! Еще-о! Бра-аво!! Е-ще-о!!!

— Послушайте… — бледнея, пролепетал я. — В чем дело? П… почему так хлопают этому парш… би… др…

Я захлебнулся. Кто-то заткнул мне рот. Кто-то ахнул в самое ухо:

— Вы с ума сошли! Этот парш… этот куплетист — заведующий нашим учреждением!!

Говоривший снова бешено зааплодировал, высоко задрав руки вверх, чтобы хорошо было видно куплетисту.

1929, № 20

ГИМНАСТИКА

— Почему у американцев щеки красные, как морковь? — воскликнул он. — Потому что они занимаются гимнастикой! Утром, например! Наши Обломовы валяются в кроватях, блох кормят, а американец, как проснется, соскочит и гимнастикой заниматься начнет…

— Советую вам, — продолжал он, — вставать на десять минут раньше обычного и перед службой проделывать вольные движения…

— Неправда!.. Как раз наоборот! — перебил оратора некий гражданин цветущего вида. — Наоборот! Вставайте на 10 минут позже обычного, и вы будете так же здоровы, как я! Я встаю на 10 минут позже; боясь опоздать на службу, я бегу до трамвайной остановки рысью. Подстегиваемый страхом получить прогул, я лезу в трамвай, как бы полон он ни был!.. Взгляните, каковы мои бицепсы, закалившиеся в трамвайной борьбе, посмотрите на мои ноги!.. Натренированные ежедневным бегом, они крепки, как сталь!.. Вставайте на 10 минут позже обычно!.. У нас не Америка!..

1929, № 31

СТЕНГАЗЕТА

Сотрудники не желали писать заметок в стенгазету. Напрасно просил их об этом редактор газеты — счетовод Урна.

— Да некогда… Отвяжись… — бормотали сотрудники.

Однажды, тяжело задумавшись, шел Урна по учрежденче-скому коридору. Прошел мимо только выкрашенной свежей стены и сердито остановился. Огромными меловыми буквами было нацарапано:

Казенный автомобиль — не игрушка! Сердюков — сволочь!

Сначала просто зло взяло Урну. “Новую стенку, де-мол, пачкают”. Но потом почему-то усмехнулся Урна, вынул записную книжку и аккуратно занес туда надпись.

На следующий день, однако, на чисто вытертой стене кто-то опять расписался. И даже стихами:

В бухгалтерии, ха-ха,

Шурит-мурит Ваня Х.

И уже не сердясь, опять усмехнулся тов. Урна и опять вынул записную книжку. И так, почти каждый день, кто-нибудь портил стенку. И всегда приходил и списывал появлявшуюся надпись странный счетовод Урна.

А в конце месяца, как всегда, вышла учрежденческая стенгазета. Но не в обычном, хилом размере, а в двойном, увеличенном.

И потрясенные сотрудники читали на всех четырех страницах:

Зав. общим отделом Сердюков пользуется вне служебного времени казенной машиной. Одернуть!

Иван Хрюкин, из бухгалтерии, вместо работы разводит шуры-муры с машинистками…

И очень многое другое…

1929, № 38

ОБМЕН

После службы Супцов и Шутихин зашли в столовку. Приятели сложили на отдельный стул свои портфели и кепки. А когда собирались уходить, вышло так, что Супцов взял кепку Шутихина и наоборот.

— Чорт,— сказал Супцов, — а кепочка у тебя почти новенькая.

— Ну где же новенькая, — отозвался Шутихин, — ты погляди, подкладка начисто выдрана.

Быстрый Супцов первый снял головной убор и вдумчиво завертел его перед собою. То же стал делать и Шутихин.

— Знаешь что, — сказал небрежным тоном Супцов, — давай, брат, поменяемся кепулями, а?

Шутихин метнул на друга подозрительный взгляд и осторожно выдавил:

— Давай!

Придя домой, Супцов не без удовольствия показал жене вымененную вещь.

— Вот, — сказал он, — взял у Шутихина вместо моей.

— То-есть как? — насторожившись, спросила жена.

— Очень просто. Обменялись. Он будет носить мою, а я — эту. Новая совсем. Дурак — Шутихин, моя-то уж салиться начала.

— А ну, покажи!

Жена недоверчиво взяла кепку и в свою очередь начала осмотр. И — странное дело — в ее руках кепка решительно теряла все те качества, какие прельстили Супцова в столовой.

— А где же в ей подкладка? — выкрикнула вдруг жена. — Подкладка где?!

Супцов почувствовал в животе внезапную тяжесть, и во рту у него пересохло.

— Подкладка того… нет подкладки, — прошелестел он, — она, понимаешь, без подкладки, но гораздо новее, чем моя…

Но жена не дала ему говорить. Начиная с этого мгновения, она высказывала ему самые обидные упреки и предположения в течение двух часов кряду, затем после десятиминутного перерыва (перерыв был для информации соседей о случившемся) упреки возобновились на полчаса и потом спорадически повторялись, пока Супцов не уснул. Даже окончательно засыпая, он слышал откуда-то сбоку:

— Вот у людей муж как муж. А у меня? Кепку, паршивую кепку, и ту уведут. Вот уж дурак! Много у тебя их, кепок?.. А? Кепок?

Утром, едва проглотив полстакана чаю, наш герой с особенным рвением побежал на службу — выручать свое добро. Ему посчастливилось: у подъезда он встретил Шутихина, как будто чем-то расстроенного и запыхавшегося от быстрой ходьбы.

— А у меня, брат, к тебе дело! — несколько конфузясь, обратился к нему Супцов.

— Постой, до дела: на тебе твою кепку, а мне давай мою! — мрачно сказал Шутихин и протянул заветную супцовскую кепку, которая в его руках казалась на редкость элегантной.

Супцов со вздохом радости и облегчения исполнил это требование. Шутихин прояснился в свою очередь.

— Ну, то-то, — ласково сказал он, — а то, бандит, всучил мне бог знает что… Я всю ночь не спал из-за этой дурацкой кепки. Так какое у тебя дело?

1929, № 45

ОКНО

Наступила скучная осень.

Иногда Карпов заходил на квартиру сослуживца Черепенникова и, подмигивая, говорил:

— Пойдем, Вася, пройдемся! Подышим воздухом!

Черепенников уже брался за шапку, но жена говорила:

— Василий! Посмотри в окно!

Черепенников смотрел в окно и, вздохнув, откладывал шапку.

— Нет… Я уж посижу, Сеня, дома…

Карпов недоуменно смотрел в окно и бормотал:

— Что ты там особенное увидел? Маленький дождик. Так мы не сахарные и долго ль до угла добрести?

— Не в том дело! — пояснил Черепенников. — Ты погляди, что жена между рам положила. Как посмотрю на эту заметку, так вспомню происшедшее и данное потом слово…

Между рам находился мох, покрытый газетой. Часть газетной хроники была отчеркнута синим карандашом. Карпов прочитал сквозь стекло:

“Вчера 18 августа оштрафован за появление в пьяном виде на улице и за приставание к женщинам В.В. Черепенников (ул. Марата, д. 6, кв. 10)”.

1929, № 15

АВТОР ТЕКСТА

Существующие скромные наименования работников сцены уже не удовлетворяют иных профессиональных новаторов. Недавно появились новые термины для обозначения театральных функций: режиссер называется теперь автор спектакля, художник — автор макета, монтер — автор световых эффектов, бутафор — автор вещественного оформления.

Правда, при всех этих авторах остался и автор текста, но… так называется теперь суфлер.

См. “Двенадцать стульев”: на афише спектакля “Женитьба” указаны и “автор спектакля” (Ник. Сестрин), и “вещественное оформление” (Симбиевич-Синдиевич), и “текст” — Н.В. Гоголя.

1929, № 2

НЕСЧАСТЬЕ

— Вышла я замуж за писателя, а он меня в 28-ми своих романах вывел. Теперь все знакомые перестали со мной раскланиваться.

1929, № 40

ЛИТЕРАТУРА ФАКТА

— А вот собрание сочинений всех классиков в одном томе за 15 копеек. Издание Лефа… А вот собрание сочинений всех классиков…

— Врете вы все! Не могут быть все классики в одном томе! Лев Толстой, Гоголь, Достоевский?!

Он раскрыл книгу и прочитал:

Из отдела хроники:

Гр. А. Каренина из-за несчастной любви бросилась под поезд (“Анна Каренина”. Л. Толстой).

У гр. Башмачкина украдена шинель стоимостью около 400 рублей (“Шинель”. Н. Гоголь).

Студент Раскольников в целях ограбления убил стару-
ху.
Дознание производится (“Преступление и наказание”. Ф. Достоевский).

1929, № 35

НЕКРАСОВ ПО-НОВОМУ

Давным-давно когда-то мы

Читали у Некрасова:

“Придет ли только времечко,

Когда мужик не Блюхера

И не Милорда глупого –

Белинского и Гоголя с базара понесет?”

Теперь сказать нам хочется:

Придет ли только времечко,

Когда не Гумилевского,

Не “лунного” Малашкина,

Не сладкого Романова,

Не Глеба Алексеева,

Не Пильняка—Замятина —

Зелинского и Бабеля

С базара понесут?..

Сведения о давно забытых авторах берем из “Чудака” (1929, № 18. Семейный альбом): “Пресловутый писатель Лев Гумилевский, автор “Собачьего переулка”, разошедшегося в десятках тысяч экземпляров”. “Известный писатель Сергей Малашкин, повесть которого “Луна с правой стороны” вышла в пяти изданиях”. Что касается Пантелеймона Романова, речь идет о его рассказе “Без черемухи” (1926) и романе “Новая скрижаль” (1928), где “нравственные проблемы любви и секса… — в соответствии с нормами морали первых советских лет — рассматривались в физиологиче-ском плане и вне брачных отношений” (В. Казак. Лексикон русской литературы ХХ века. М.: РИК “Культура”, 1996. С. 353). C литературными эксцессами Глеба Алексеева можно ознакомиться по рецензии “Вредная чепуха” (см. выше). Упоминание “Пильняка—Замятина” — следствие ожесточенной травли этих писателей.

1929, № 5

ХРОНИКА

В связи с постановкой в Камерном театре “Багрового острова”, наш сотрудник беседовал с небезызвестным театральным автором Булгаковым.

— Наше драматическое дело — хлопотливое, — сказал автор, — пока напишешь пьесу, пока ее возьмут, пока ее запретят, пока она пойдет…

(P.S. Сотрудник наш, конечно, не беседовал. И Булгаков не высказывался. Но мог бы высказаться. И именно так, как указано выше.)

1929, № 3

ЛИТСПЛЕТНИ

На днях известный поэт Д.Б. совершал обычную свою утреннюю прогулку по Москве со своим другом Е.

Поравнявшись на Красной площади с памятником Минину и Пожарскому, Е. заметил:

— Не понимаю, почему это никому не нужное сооружение загромождает одну из лучших площадей Москвы. Какой интерес для нашего времени представляют Минин и Пожар-ский?

— И в самом деле, — улыбнулся в ответ поэт Д.Б. — Почему бы этот памятник не реформировать, превратив его хотя бы в литературный монумент? Ведь так просто… Стоит только изменить надпись: вместо “Минин и Пожарский” начертать “Безыминин и Жарский”.

Речь идет о поэтах А. Безыменском и А. Жарове. Д.Б. — Демьян Бедный.

1929, № 17

ГОЛОВОЛОМКА

На последней странице журнала была помещена головоломка. Требовалось в квадрате расставить так буквы, чтобы, читая их сверху вниз и справа налево, получить фамилию известного писателя и наименование его произведения.

Никто из читателей не решил этой головоломки. Когда был напечатан ответ, в редакцию посыпались письма.

— Так это очень легко! — сообщали читатели. — Но мы не знали, что есть какой-то Гоголь и какие-то “Мертвые души”?! Это и у нас выходило, только мы думали: бессмыслица!

1929, № 2

САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ

Был недавно в Эрмитаже,

Вел себя вполне культурно

И, представьте, плюнул даже

В древнегреческую урну.

1929, № 4

В юбилейные дни.

— Смотрела “Горе от ума” Грибоедова. Вещица ничего себе, только сплошь поговорки и всем знакомые цитаты.

1929, № 4

В редакцию журнала “Огонек” принес свои стихи молодой, но уже популярный поэт С. К-ов. Продекламировав несколько последних поэм, С. К-ов начал рассказывать свою биографию.

— Недавно мне исполнилось 18 лет. Кстати, — добавил он, — я родился в тот день, когда умер Лев Толстой.

— Вот уж подлинно, — воскликнул секретарь редакции, — беда никогда не приходит одна!

1929, № 8

В редакции толстого журнала.

— Скажите, как вы стали литературным критиком?

— Я, знаете ли, с детства чувствую отвращение к литературе.

1929, № 40

Рецензент вбегает к редактору.

— Ради бога! Надо в мой отзыв внести поправку: оказывается, вчера шла не “Любовь Махровая”, а “Снасти трещат”. Остальное все так и оставьте.

1928, № 1

ВЕЛИКИЙ И МОГУЧИЙ РУССКИЙ ЯЗЫК

— Ты меня уже не любишь, — грустно сказала жена, — вчера, когда поздно ночью ты вернулся домой, ты уверял меня, что был в клубе ТЭЖЭ, а сегодня утром неосторожно сказал, что был в клубе Госпромцветмета!

— Но, милая, вчера я не мог выговорить это слово.

1928, № 1

ЗАВИСТЬ — МЕЛКОЕ ЧУВСТВО

При посещении комнаты своего приятеля по службе обладатель партбилета № 0035934 завистливо воскликнул:

— Культурно живет, собака! Стены у него газетами оклеены.

1929, № 4

— Где вы достали масло?

— В магазине случайных вещей.

1929, № 2

ПРОВИНЦИЯ

— Купите, гражданин, курочку!

— А свежая ли она?

— Будьте благонадежны. Прямо из-под автомобиля.

1929, № 4

А в водку, не иначе, подмешивают что-то: вчера выпил две бутылки и почувствовал себя скверно.

1929, № 5

— Дайте мне что-нибудь такое, чтоб с одной стороны было бы веселым, а с другой — идеологически выдержанным.

— Возьмите граммофонную пластинку. С одной стороны фокстрот, а с другой — речь тов. Калинина.

Публикация и комментарии Александры ИЛЬФ.

1 Смехач, 1928, № 44. В.Е. Ардов вспоминает: “Объявления о предстоящем выходе “Чудака” заслуживают того, чтобы о них рассказать. По инициативе Кольцова обычной рекламе, которая предшествует подписке на периодические издания, придан был шутливый характер. В сочинении текстов объявлений принимали участие В.П. Катаев, И.А. Ильф, Е.П. Петров, сам Кольцов и другие. Пишущий эти строки также вложил свою лепту… Я написал для рекламы “Чудака” целый трактат о том, кто был чудаком в мировой истории…”. Здесь и далее воспоминания извест-ного юмориста цитируются по изданию: Ардов Виктор. Великие и смешные. М.: Вагриус, 2005 (эссе, посвященные М. Зощенко, И. Ильфу и Е. Петрову, М. Кольцову; страницы не указываются).

2 См. документ: О порядке сожжения трупов в петроградском государственном Крематориуме. 20-го декабря 1920 года // Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М.: Русский путь, 2006. С. 260.

3 Щеглов Ю.К. Комментарии // И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок. М.: Панорама, 1995. С. 419.

4 Долинский М.З. Комментарии // Илья Ильф, Евгений Петров. Двенадцать стульев. Золотой теленок. М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2002. С. 647.

5 Вентцель А.Д. И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев. Золотой теленок. Комментарии к комментариям, комментарии, примечания к комментариям, примечания к комментариям к комментариям и комментарии к примечаниям. М.: НЛО, 2005. С. 56.

6 Записи, связанные с анонимными публикациями Ильфа и Петрова в “Смехаче”, см.: Ильф Илья. Записные книжки. Первое полное издание / Сост., предисл. и комм. А.И. Ильф. М: Текст, 2000. С. 62, 210, 303–306.

7 Вулис А. И. Ильф, Е. Петров. Очерк творчества. М.: Гослитиздат, 1960. С. 320.

Версия для печати