Название не ново, но ничего лучше я не могу предложить, так как именно об этом пойдет речь: о профессии критика и о критике как профессии.

Ежегодно — вот уже шесть лет — журнал “Вопросы литературы” принимает участие в Форуме молодых писателей России в Липках, проводимом Сергеем Филатовым и его “Фондом социально-экономических и интеллектуальных проблем”. Наряду с другими “толстыми” журналами мы выступаем в качестве соучредителей Форума. У нас там своя мастерская, соответствующая направлению журнала, — по критике.

Последние годы участники Форума — неизменные авторы материалов по современной литературе на страницах ВЛ. О прозе — несколько статей Жанны Голенко. О поэзии — Владимира Козлова (Ростов-на-Дону), Андрея Рудалева (Северо-двинск), Артема Скворцова (Казань). С их помощью два года подряд в пятых номерах (2005, 2006) делается блок материалов о состоянии молодой (и не только молодой) поэзии. Экземпляры этих номеров даже в редакции уже не находимы — последние хранятся чуть ли не в сейфе.

О состоянии критики, в свете ее сегодняшнего обновления, разговора на страницах ВЛ пока что не было. Но он состоялся в ноябре 2006 года в Липках. На мастерской мы решили, что в этот раз изменим процедуру обсуждения: как всегда, будем обсуждать сделанное каждым, но постараемся найти и какую-то общую проблему. Кто-то пока что остается рецензентом, значит, говорим о жанре рецензии, кто-то — эссеист, кто-то борется с академическим слогом…

Получившийся разговор мы решили перенести на страницы журнала. Жанна Голенко, выступавшая в этом году в качестве ассистента, то есть фактически соруководителя мастер-ской, взяла на себя труд собрать материалы и на первом этапе подготовить их с авторами.

Не все из присланного показалось интересным и будет здесь напечатано. Но мы не стремились ограничиться безусловными удачами. Идет общий разговор, в котором должно стать ясно, что представляют собой сегодняшние критики. Лучше ли, хуже ли, но они, как теперь говорят, репрезентативны. Других критиков (во всяком случае, в этом поколении) у нас нет. Только те, что здесь напечатаны или те, чьи мнения стали поводом для обсуждения.

 

Сначала о том, может ли у нас быть критика.

Если нормальный тираж поэтического сборника — 500 экземпляров, то сколько человек его прочтет и сколько критиков откликнется?

Данная задача в ее простейшем арифметическом выражении решения не имеет. Прежде всего потому, что недостаточны заданные условия. Критик обозревает не один сборник. Он собирает урожай с обширного читательского поля. С пятисот покупателей-читателей каждого сборника. И даже с тех, кто сборника не прочитал, но хочет быть в курсе того, что происходит, что можно было бы прочесть.

Западный рынок уже давно установил более сложные модели подсчета. Там число читателей поэзии не больше, чем у нас, но счет подписчиков поэтического обозрения может идти на тысячи, если не на десятки тысяч.

Невелико число тех, кто читает специальные труды по экономике, политике или даже культуре, но газетную статью на любую из этих тем готовы и хотят прочесть многие. Поэзия и “настоящая” литература также сделались сегодня областью высокой степени специализации.

Основной ролью критики в этих условиях стала информация. Кто-то скажет (и часто говорят) — дезинформация, поскольку к газетной критике есть большие претензии. Даже если на минуту забыть о ее тоне, о ее желтизне, то хотя бы факты излагали точно. Не излагают.

В результате все чаще говорят: критики у нас нет (можно ставить в кавычки как цитату из Пушкина — он действительно так сказал), а если она есть, то такой, какой она есть, лучше бы ее не было. Это говорится о газетной критике, которая востребована и на виду.

Прежнее место обитания критики — “толстый” журнал. Теперь — газета. С местом действия меняется и способ говорения, то есть жанр и стиль. Конечно, какие бы диагнозы ни ставили “толстякам”, как бы ни предрекали их скорый конец, но они все держатся. И критика там есть. Вполне профессиональная критика, но резонанс ее слова уже совсем не тот. Оно звучит только для своего круга, все сужающегося до числа тех, кто каким-то образом имеет профессиональное отношение к литературе.

Раньше было иначе. В 1988 году Сергей Чупринин опубликовал книгу “Критика — это критики”. Теперь критика (та, что на виду, та, что в газете) — это функция того издания, в котором она печатается. Разумеется, с личным оттенком, с оттенком “имени”, но имя забывается через день после того, как критик покидает издание. А о нем, если и вспоминают, то чаще по месту прошлой службы, по имени издания.

Раньше было иначе… “Раньше” — это когда? Громкие критические имена остались от последнего периода литературного успеха — от 60-х. У успеха длинный тормозной путь. Поэт, некогда собиравший стадионы, уже, кажется, давно — вне поэзии, выпал, перестал быть “литературным фактом”, а его покупают, на него идут.

То же и с критиком, если он продолжает печататься, то есть подтверждать свое имя хотя бы фактом формального присутствия. А если с ним еще и не соглашаются, на него наседают, клеймят как носителя, пусть и давно отживших, мнений… Главное, чтобы не забывали.

В общем, критические имена остались от 60-х: Лев Аннинский, Станислав Рассадин, Вадим Кожинов… Добавить еще десять имен не составит большого труда.

Но в следующем поколении перечислительный ряд будет продвигаться туго: Наталья Иванова и… Степень убедительности, пожалуй, любого другого имени пойдет на спад для читателя, находящегося вне литературной среды. Конечно, мелькнуло несколько “прорабов перестройки”, но они быстро забылись. Это была чистая публицистика, а имя критика возникает на обязательном пересечении трех основных составляющих критической профессии: публицистичность, филологичность, информативность.

Выстраивать эти составляющие можно в любом порядке. Порядок будет диктовать не профессия, для которой важно и первое, и второе, и третье, а личность критика, о котором идет речь.

Критиками не родятся. В критику приходят, сохраняя родимые пятна первоначальной профессии: журнализма или писательства...

 

Так критик — писатель?

Поговорим о литературной состоятельности критического жанра.

Те, кто пишут стихи или прозу, конечно, часто так не считают (признаюсь, для меня профессионализм любого литератора, бросающего “критик — не писатель”, становится сомнительным). В отрицании права на писательство для критика внутренне ищут защиты от критического мнения: это ведь не писатель сказал. И, увы, зачастую так оно и есть, поскольку право высказывать критическое мнение сплошь и рядом узурпируют не-писатели.

Когда-то любили говорить, что роман — не поэзия. Роман, действительно, — не поэзия с точки зрения ars poetica. Но теперь роман — это литература в современном смысле слова. Едва ли не главный ее жанр. И критика, конечно, — литература, поскольку сейчас менее чем когда-либо прежде “литература” это только “художественная литература”.

А писатель ли критик?..

Кто из пишущих писатель, а кто нет, решается не жанром и не принадлежностью к какому-либо творческому сообществу. А где? Я не буду ни указывать на будущее, ни воздевать глаза к небу. Обычно вспоминаю ответ Бернарда Шоу на вопрос, должен ли театральный критик быть драматургом: делу не повредит, скорее, поможет. Но, прежде всего, он должен быть критиком. То есть это просто другая и довольно редкая литературная профессия.

Еще недавно критика покоилась на трех китах. Напомню: публицистичности, филологичности, информативности. Если из-под кого-то один из них уплывал, то это отзывалось катастрофическим креном. Именно в равновесии всех трех заключался секрет профессии как дела литературного.

В советские годы критика чаще всего возвышалась своей публицистичностью (от нее такого акцента ожидали и требовали). Теперь же публицистичность для критика (как и для литературы в целом) — дело факультативное, поскольку есть профессиональная публицистика. Чтобы высказаться по вопросам общественности и политики, необязательно ловить их косвенное отражение в литературном зеркале. Можно говорить напрямую. Так что литература перестала быть “нашим всем” — и парламентом, и трибуной, и производственным совещанием.

Прежде в критику иногда заходили “писатели” (авторы художественных произведений)… Теперь, кажется, началось движение в обратную сторону — из критики в художественные жанры. Профессионально это опасный шаг. Критик, пожелавший заявить о своем писательстве не собственным, а чужим жанром, легко впадает в графоманию. Что-то подобное и случилось с критиком умным (остроумным) Владимиром Новиковым, когда он (всей семьей) подался в романисты.

Есть и другие примеры. О чем они свидетельствуют? Безусловно и прежде всего — о кризисе критического жанра. Понизился его статус при переходе из журнала в газету. Это внешний признак. Внутренний же в том, что нечто произошло с самим критическим высказыванием. Критики, похоже, утратили чувство собственного литературного дела, требующего профессиональной гармонии, взвешенности его составляющих.

Из критики уходят в “литературу”, не ощущая более критику литературным жанром. Если теперь нет более склонности к публицистике, то налицо увлечение филологией и информацией.

Критика (какая-то часть ее) усвоила филологический сленг. Она стала дискурсивной, интертекстуальной и прочая, и прочая. Критический филологизм чреват нечитабельностью собственного текста и окончательной девальвацией даже тех терминов, которые, до того как их заболтали на газетной или журнальной полосе, имели какой-то смысл. Есть и противники такой филологизации. Они с энтузиазмом втянулись в спор, что для некоторых обернулось приступом острого дилетантизма. Критика должна быть филологически основательной, но далеко не всякий критик — филолог. Это тоже — другая профессия.

Ни увлечение языком современного филологического дискурса, ни лобовая атака на него лавров критике не принесли, не стали дорогой к успеху. Дорога к нему — в глубине знания, которая должна не более (и не менее) чем ощущаться в критическом тексте, сквозить, вызывая доверие к автору не потому, что он рассыпает горох модных (или недавно бывших модными) терминов. А потому, что, оставив понятийный аппарат для более специального случая, он умеет воспользоваться преимуществом своего знания, чтобы обнаружить его как понимание.

У нас есть пример, на который можно сослаться, — Ирина Роднянская. Два ее тома, недавно вышедших в свет,– пример того, как становится (антоним — “делается”) критическое имя, и того, как критика становится литературой. Общее название двухтомника — “Движение литературы” (М.: Языки славянских культур, 2006). Многие статьи памятны как сопровождавшие и освещавшие пониманием движение русской литературы на протяжении второй половины прошлого столетия, его значительной части. Это литературное имя, это критика как литература. И тираж, вполне подходящий для поэтического сборника, — 600 экземпляров.

А что информативность? Насколько современная крити-ка отвечает этой функции и этой составляющей своего
жанра?

Поскольку владение информацией — знамение времени, то ее привлекательность сказалась на самом верху критиче-ского цеха. Библиография в журнале стала привилегией главного редактора. Сначала в отделе библиографии обосновался в “Новом мире” Андрей Василевский. Затем жанр справочной литературы уже в книжном варианте освоил главный редактор “Знамени” Сергей Чупринин. Дело очень полезное. Со справочниками (а значит, с саморефлексией и культурной памятью) у нас дело обстоит плохо. Тем с большим доверием относимся к любому справочнику, и ошибки откладываются в памяти прочно, надолго.

Чупринина всегда отличала обстоятельность, рачительность в отношении литературы и своего в ней собственного поля — критики. Так что большого сюрприза не было, когда он выпустил в свет “Энциклопедический словарь-справочник” “Новая Россия: Мир литературы” (Вагриус, 2003). Поразила лишь широта замысла — 20 тысяч имен тех, кто пишет и печатается. Поразило и обилие ошибок. Подумалось, что одному человеку такое не под силу.

Чупринин продолжил, уменьшив размах, но добавив к справочнику-путеводителю по персоналиям, премиям, творческим организациям книгу “Жизнь по понятиям” — словарь основных понятий современной литературной жизни. Дилогия вышла под общим заголовком “Русская литература сегодня” (Время, 2007).

Идея — прекрасная. И путеводитель по литературе нужен. И путеводитель по нашему сознанию необходим. Критик Сергей Чупринин, с присущим ему чутьем к потребностям литературной ситуации, угадал идею, но ее исполнение — за пределами критики (и я бы еще добавил — возможностей одного человека). Это относится в первую очередь к “Большому путеводителю”. Достаточно открыть какую-нибудь статью, содержание которой тебе известно, что называется, изнутри, чтобы натолкнуться на ошибку, пропуск, неточность.

Смотрим в разделе “Периодика”. Он открывается журналом “Арион”: “Журнал поэзии. Создан в 1994 году…”

Сверяем с информацией в другом разделе — “Памятные даты”. Он начинается с 1986-го и доходит до 2006 года. Завершает каждый год список “Новые издания”, те, что возникли в течение года. В 1994 году длинный список: и журнал “Барнаул”, и “Десна” в Брянске, и “Отчий край” в Волгограде… И многое что и где еще. Но “Ариона” — единственного в России журнала поэзии, вот уже более десяти лет отражающего состояние ее дел, в списке нет. Может быть, “съехал” в 1993 или 1995 год? И там нет.

Второй в списке “Периодики” журнал “Вопросы литературы”: “…нынешние учредители — ИМЛИ имени А.М. Горького РАН…” Но как же так — в справочнике, увидевшем свет в 2007 году, даются сведения, устаревшие в 2005-м! Принципиальные для нашего журнала: и ИМЛИ имени А.М. Горького более не является учредителем, и редсовета более нет, а вместо него — реально работающая, помогающая журналу редколлегия.

Далее уже просто листаю, запинаясь на ошибках или странностях: редактор вологодского издания “В мире Рубцова” не Белкин, а Белков (с. 37); главный редактор журнала “Диалог. Карнавал. Хронотоп” не Панькин, а Паньков… Справка об Игоре Иртеневе начинается так: “Иртенев (по отцу Рабинович)…” И формулировка (для справочника) странна, и намерение непонятно — это что, раскрытие псевдонима?

Впрочем, я не пишу рецензию, а по-прежнему говорю о судьбе критики и критиков, отправляющихся на поиск новых жанров. В данном случае — в безбрежном море информации.

Более традиционны для критики иные информационные жанры. Скажем, обзор. Он может быть написан, может быть составлен из множества текущих откликов на выходящие книги. Именно так возникли критические “хроники” Андрея Немзера.

 

Это имя заставляет войти непосредственно в сегодняшнее пространство критики.

Впрочем, “имя” ли? Я уже сказал, что критические имена возникали в 60-х. Потом они стали большой редкостью. Немзер — последнее по времени появления критическое имя. В определенном смысле — единственное и почти назывное: Немзер = критик, критик = Немзер. Он — воплощение критиче-ского мнения, успеха, манеры, жанра со всеми сопутствующими реакциями: его боятся, как “человека с ружьем”, им восхищаются как власть имеющим, его презирают как литературного манипулятора… но главное — его знают и читают.

Немзер пришел в критику из филологии. Кто бы в тогдашнем спокойно-деловито-скучноватом филологе предсказал рождение нового неистового? Эту историческую аналогию подсказывает не только темперамент критика, но и магистральный сюжет его творчества — “замечательное десяти-
летие”. Метафора — из названия мемуаров П. Анненкова о 1840-х годах.

Немзер пришел, когда многие критики паковали вещи, поскольку “литература кончилась”. Он пришел и сказал: она только начинается. И объявил “замечательное десятилетие”, которого не было. Сейчас-то ясно, что “замечательного десятилетия” в 90-х не было. Самым замечательным в нем было то, как его хотели сделать и торопились объявить “замечательным”. Литература тем самым пыталась остаться если не “отражением жизни”, то не выпасть из ее стилистики, забурлившей проектами, забивающей память не стихотворными строчками, а слоганами рекламы.

Немзер напомнил, что критика — это особый темперамент, особый склад восприятия, основанного на способности быстро читать, мгновенно продуцировать мнение и складывать его в последовательный сюжет, который называется картиной литературного процесса. “Замечательное десятилетие” — тогдашний сюжет Немзера. Если говорить о нем лично, то интересно, хватит ли у него дыхания и сил на создание нового?

 

Обстоятельства явно изменились, но с новым веком (тысячелетием!) есть новое ожидание, обращенное и к литературе — к литературе XXI века. Пока ее нет, самое время начать ее придумывать, о ней спорить...

Впрочем, чего нет в современной критике, так это полемики, и более того — способности к полемике. Современная без-апелляционность суждения (монологизм) к этому не располагает. Она располагает к тому, чтобы обругать, оскорбить, но спорить — нет. Для этого нужны спокойствие ума и аргументы.

В “Вопросах литературы” мы в этом убедились на собственном опыте. Одной из трибун, с которой литературе в “замечательное десятилетие” пытались диктовать, какой ей быть, стал журнал “Новое литературное обозрение”. Со страниц этого журнала диктовали, какой быть (не быть) и науке о литературе. Поскольку нас это касалось непосредственно, то в ВЛ опубликовали ряд полемических материалов. В ответ лишь однажды прозвучала идеологизированная брань, а потом — молчанье. Только иногда главный редактор НЛО сокрушенно разводит руками на публику, сожалея о своем одиночестве. На всем нашем пространстве, мол, только мы, а вокруг во все стороны — ни души. Все та же сосредоточенность на себе, тот же командный монологизм, но его смысл изменился: поначалу он звучал страшновато (думалось, неужели так и будет?), а теперь, слава богу, — комично, потому что так, как диктовали, не случилось.

Любопытно, что не-встреча ВЛ и НЛО запомнилась как журнальная полемика, уже ставшая предметом академического интереса — в дипломах и диссертациях; в текущей же критике она была представлена как “разборка” между двумя журналами.

Увы, если это и была полемика, то односторонняя, то есть не состоявшаяся — с минус (поскольку молчащим) оппонентом. Но межжурнальной разборкой происшедшее совсем не было. С двух сторон были обозначены позиции, характерные на исходе ХХ столетия для мировой филологии и культуры. Об этом, подводя итог нашей полемике, точно написала Кэрил Эмерсон (“Вопросы литературы”. 2005. № 4). А совсем недавно эту мысль развил в своих теоретических воспоминаниях Сергей Бочаров (“Вопросы литературы”. 2007. № 3).

Итак, в критике мало имен, нет полемики… Да мало ли чего еще нет? Но сама критика все-таки есть. И имена остаются от разных времен и эпох, входившие в литературу и многое в ней определявшие на протяжении едва ли не всей половины прошедшего столетия. Не буду их называть. Они все еще на слуху.

 

На фоне ближайшего и чуть отдаленного наследия, что мы имеем в молодой критике? Кто же пришел? И с чем?

Газету они не любят. Предпочитают журнал. Газетной критикой совсем недовольны. Хотят обстоятельного разговора. Глобального сюжета пока что не придумали. Но локальный имеют — “новый реализм”.

В данной подборке молодые критики говорят не о “новом реализме”, они говорят о ситуации. Самая молодая — Елена Погорелая (в двадцать лет среди ее публикаций — сборник стихов и статья в “Знамени”. 2007. № 3) — предается критическим мечтаниям, предлагая своего рода “стихотворение в критике”.

Андрей Рудалев неоднократно печатался в ВЛ. Он из тех, кто на пути к критике как литературному жанру преодолевает сопротивление социологической теории и тяжеловатого слога. И делает это все более удачно.

В этом смысле (а также и по своей позиции) его оппонент — Наталья Рубанова. Она пришла в критику из прозы. Ее жанр — эссе. Иногда он вынесен в подзаголовок текста, иногда просвечивает сквозь прагматику более привычных критиче-ских форм — статьи и рецензии.

Эссе — свободная форма. Но ничто не требует такой строгой внутренней организованности, то есть ответственности, как свобода. Это общее правило верно и для литературного жанра. Там, где форма задана или достаточно строго предполагается, остается лишь ее исполнить. Там, где она оставлена на усмотрение автора, она будет результатом творческого решения.

Кажется, самое значительное пока что — из появившегося у Натальи Рубановой-критика — публикация в “Знамени” “Килограммы букв в развес и в розлив” (2006. № 5). В этом тексте писатель виден невооруженным глазом. Писатель, который начитался критики и не то чтобы подумал: “так-то и я могу”, — но был задет за живое рассуждениями о “новом реализме” и новой прозе, то есть о его писательском деле, и решил вмешаться в разговор, отрефлектировав массу ранее прочитанного из мировой литературы: Хармс, Дон Кихот, Агутагава, Хлебников, Кузмин, Натали Саррот… В общем, то ли указатель имен к сборнику статей на разные темы, то ли эссе. В данном случае — эссе.

Часто я с Натальей Рубановой не согласен. Но разве мы читаем, чтобы соглашаться? Я и не согласен. Моя редактор-ская привычка побуждает — при чтении ее текста — взяться за ручку, чтобы успокоить ее стиль. Впрочем, бесполезно. Тогда нужно переписывать все с начала до конца. Ее стиль меня скорее раздражает. Ее мысль, как я уже сказал, побуждает к несогласию.

Но у Рубановой есть стиль — размашистый, безапелляционный, избыточный (в полемике порой — безвкусный, как будто автор прибыл к нам не из прозы, а из журналистики)... И безапелляционно или аргументированно высказанная, но есть — мысль. Все вместе встречается не так уж часто. Даже скорее редко.

Совсем иное дело, иной стиль и жанр — Сергей Беляков. То, что он делает, дало повод на мастерской в Липках к обсуждению темы “Критик в журнале”. Сергей Беляков — заместитель главного редактора журнала “Урал”. Он пишет много. Пишет и печатается не только у себя, но у себя он не просто пишет. Там он определяет направление журнала, задает ему тон. Беляков пишет не от случая к случаю, но оценивает происходящее в литературе, то, что несколько академично и старомодно называется “литературным процессом”.

Когда говоришь о Сергее Белякове, слов, несколько старомодных и кажущихся тяжеловатыми, перестаешь опасаться, поскольку к ним побуждает автор. Он их не боится. Он основателен. Все спешат, а он не торопится. У него есть время вчитаться, у него есть пространство неторопливо написать (невольно вспоминаешь — критик в журнале: своя рука владыка).

Литература для Сергея Белякова не представляется угодьями, находящимися под строгой охраной хорошего вкуса и здравого смысла. Хотя для него самого и вкус, и смысл — не пустые слова. Поэтому он особенно заинтересованно вглядывается в пограничные ситуации, в те, где литературное пространство оказывается открытым в бескрайность современной вольницы, представленной массовыми жанрами и расхожими мыслями. Критик строг, но внимателен к тому, что побуждает его быть строгим, как он строг к термину “новый реализм”.

Этот брэнд вообще-то не всем — в молодом поколении критиков — нравится, и менее всего он нравится тем писателям, на которых он был повешен. Двое из них — Денис Гуцко (лауреат “Русского Букера”-2005) и Дмитрий Новиков были приглашены принять участие в разговоре. Гуцко совсем не согласился с “новым реализмом”, а Новиков написал эссе, в котором показал, как делается та проза, которую назвали (пусть и так) “новым реализмом”.

Молодые выбросили, как флаг, свой термин, призванный объяснить современную литературу, но не сплотились, а схватились вокруг него. Они вообще склонны к спору, к противоположным оценкам происходящего. И это уже хорошо и опять ново.

Мы ведь давно не спорили о литературе, справив по ней преждевременные поминки или объявив ее “замечательным десятилетием”. Будем думать, что если есть спор, то существует и предмет для спора.