Ниже публикуются пять писем Всеволода Вячеславовича Иванова Алексею Николаевичу Толстому из собрания Отдела рукописных фондов Государственного Литературного музея1 .

Письма 1922 года адресованы Толстому в Берлин и отправлены Ивановым из Петрограда, куда молодой писатель переехал из Сибири в феврале 1921 года с одобрения и при помощи М. Горького. Велико число молодых литераторов, которым Горький помог “выйти в люди”, однако, по замечанию К. Федина, Всеволод Иванов был, “может быть, одним из самых счастливых открытий, которые сделал Горький среди писателей”2 . Горький же познакомил Иванова с членами литературной группы “Серапионовы братья”.

В 1922 году Толстой был редактором “Литературного приложения” к берлинской газете “Накануне”, которое знакомило русскую эмиграцию с литературными новинками из Советской России, и Иванов посылал Толстому для публикации свои рассказы и повесть.

Первое письмо датировано 15 мая, последнее — 8 декабря 1922 года. К этому времени Иванов уже был известен как автор повестей “Бронепоезд 14-69”, “Партизаны”, “Цветные ветра”. Как бы то ни было, с первых же строк молодой писатель обращается к Толстому как к равному товарищу по литературному цеху, и все письма проникнуты доверительной интонацией и глубокой симпатией к адресату.

Литературная среда Петрограда, кризис искусства и литературы в России, собственные творческие планы, оригинальные суждения о произведениях А. Толстого — вот темы, которых касался Иванов в своих письмах.

Публикуемые письма Иванова столь же самобытны, сочны, цветисты, как и его ранняя проза. Они не нуждаются в особом представлении, и все же нельзя не подчеркнуть их главную мысль. Это тревога за Россию, за судьбу ее молодой литературы. “Я глубоко верю в Россию, — писал Иванов Толстому, — оттого-то, м[ожет] б[ыть], и работаю, что нужно”.

Письма публикуются впервые по автографам и авторизованной машинописи (письмо от 8 декабря), печатаются без сокращений, с сохранением (насколько возможно) авторской орфографии и пункту-
ации.

---

1 ГЛМ. РОФ. Ф. 186. Оп. 3. Ед. хр. 230.

2 Федин К. Горький среди нас. М., 1967. С. 62.

---

 

1

Петербург, Выборгская ст.,

пр. К. Маркса, д. 4, кв. 27

15 мая 1922

Дорогой Алексей Н. …

(отечества не ведаю).

Хотел я Вам послать повесть свою “Цветные ветра”1 , но долгая и хлопотливая штука. Надо в Чека, Внешторг, еще и еще куда-то. Везде барышни и везде шпентеля2  в баранье копыто. Едет скоро — на месяце — издатель “Эпохи” Белицкий3 . Тогда пришлю.

Примите — “Дите”4 . Рассказ имеет долгую историю. Сначала Р.В.Ц. не пропускала, тогда я дал его в “Красную газету”, и там напечатали. А потом — скандал.

Цензура запретила здесь “Новую Россию”5 .

Хоша Пильняк и хвастается засранной — своей — Россией, от этого не веселей. Такое уж наше писательское ремесло. Хвастались ране богатырями, похвастаемся большевиками.

Приезжайте в Россию! Здесь весело, и очень люди научились поддавать кровушки, как ране поддавали пару в баню.

А люди кровь любят. Надо.

— Зовут меня Всеволод и по отечеству Вячеславович. Родов буду казацких, с Иртыша. Перешел много дорог, а с 17-го года одна дорога — смертная. Это делается очень просто. История жизни моей веселая и страшная. О ней после.

У Пильняка вышел “Голый год”6 . В Москве мы с ним в дни приезда встретились — немного выпили — говорили. Рассказывал о Вас7 , и пожелал я, грешный, выпить с Вами Россею потливую и коротконогую.

Да.

С № 7 “Красной нови” будет печататься мой роман — “Голубые пески”8 , в четырех книгах. Монголия. Сибирь. Снега. 40°. Поленницы трупов. Тифозные поезда и революции. Широколобый Восток и узкозадый Запад.

Читали ли Вы мой “Бронепоезд № 14.69”9 ?

Устройте мне высылку “Накануне”, а я Вам на днях вышлю для печати рассказ — “Пегий берег”10 .

Не научил меня Господь писать письма, не осудите. Написать удумал сам, ей Богу.

На днях после четырехлетнего перерыва, как ране, в первый раз пьяный попал в участок. Умилительно.

В Питере почки сосут сок, душистое солнце над форточкой, и хлеб стоит 150 т[ысяч] фунт, а книги печатать издатели тормозят, ибо покупать некому.

Меня весна любит, и я живу хорошо, но многим очень плохо, и в нашем доме, в квартире, умер татарин от голода.

В Доме искусств открылось казино, но официально разрешенных бардаков еще нет. Не знаю, почему. Надо бы. Сифилис стал столь же широк, как и насморк.

Туземцы в Сибири вымирают и вымирали от сифилиса, водки и русской пули.

Мы очень долго были туземцами. Многие полюбили шаманов…

Все к […] матери должно быть прокалено, и тогда только выжимем11 .

И будем жить!

Привет Вам и любовь.

Приезжайте к[о] мне в Питер. Ежели Горького увидите, скажите, что у меня родилась дочка, Ольга, и кумом я его поставил. Пили за его здоровье. А кума, Жихарева12 , жена В. Шишкова, ему земно кланяется. Очень я его люблю13 .

Видите, сколь написал, а самое-то главное в сердце. Не напишешь. Не выдавишь.

Из Олонецкой губ. выехал Алексей Чапыгин. Выделывал там мужикам за хлеб шкуры. Постарел, а юрок. Такие есть под-пеньковые — из-старички-медвежатники. Сапоги до колен, на овчине пиджачок и шляпе 700 лет.

Жму руку.

Всев. Иванов.

 1 Повесть “Цветные ветра” окончена в октябре 1921 года; впервые опубликована в издательстве “Эпоха” (Пг., 1922).

 2 Так в оригинале.

 3 Ефим Яковлевич Белицкий (1895—1940) — зав. отделом Петроградского Совета, глава издательства “Эпоха”.

 4 Рассказ “Дите” опубликован в “Красной газете”, 1922, 9 и 12 февраля. Критика осудила писателя за излишне натуралистическое изображение жестокостей Гражданской войны.

Толстой напечатал рассказ в “Литературном приложении” к “Накануне”, 1922, № 7, 11 июня.

 5 После выхода в мае 1922 года второго номера журнал “Новая Россия” был закрыт решением Петроградского губкома ВКП(б). Издание журнала возобновилось в августе 1922 года под названием “Россия”.

 6 Главы из романа Б. Пильняка “Голый год” напечатаны в первой книжке “Красной нови” за 1922 год, в 1923 году роман вышел в издательстве “Круг”.

 7 Весной 1922 года Пильняк побывал в Берлине и встречался с Толстым.

 8 “Голубые пески” — первый роман Иванова; опубликован в “Красной нови”, 1922, № 3—6 и 1923, № 1, 3 с посвящением Анне Весниной, первой жене писателя.

 9 Повесть “Бронепоезд 14-69” впервые полностью опубликована в “Красной нови”, 1922, № 1(5), январь-февраль.

 10 Рассказ “Пегий берег” опубликован в журнале “Современное обозрение”, 1922, № 1, в собраниях сочинений и в сборниках писателя не переиздавался.

 11 Так в оригинале.

 12 Ксения Михайловна Жихарева (1873—1953) — переводчица.

 13 Об отношениях Вс. Иванова и Горького см.: Иванов Вс. Переписка с А.М. Горьким. Из дневников и записных книжек. М., 1985.

2

23 июня 19221

Уважаемый Алексей Николаевич!

Сегодня в “Накануне” нашел свое “Дите”. Благодарст-
вую.

Но только откуда Вы взяли, что я пришел пешком из Сибири? Поди, Горький сказал. Чудак. А я приехал в международном вагоне. Впрочем, это дело плевое, ибо пешком мне пришлось пройти много больше, чем до Петербурга.

На той неделе приедет в Берлин Еф[им] Як[овлевич] Белицкий, издатель “Эпохи”. У него есть для Вас моя повесть “Цветные ветра”. Прочтите.

А с письмом Чуковского в П.2  — переполох и вздохи. Чуков[ский] трус, бегает, дает объяснения, и вообще тоскливая ерунда. А ведь хуже всего, что все почти соглашаются, что все правда.

Не точно только, что мы в “нищете и заброшенности”. Плохо живет только Мих. Зощенко — он болен, но все-таки все живем не так, как в прошлом году, например. Гораздо лучше. Все желают страстно, что[бы] Серапионы распались, ибо поодиночке удастся их прилепить к кадетствующему идолу (у него такая буддийско-металлическая усмешечка) Замятину, а может, и еще кому поглубже. А мы не хочем и не будем.

Пишу роман — “Ситцевый зверь”3 (так в Манчжур[ии] крестьяне зовут тигров). Работа экзотическая, и мужики у меня, как индейцы куперовские. Весело.

Хотел поехать на лето в Сибирь, а надо на это полмилльярда, и никто мне этих денег не дает. Дорого очень стоят железн[ые] дороги и пароходы. Сижу и тоскую.

Пишешь, пишешь, и все никакого толку. За год написал 30 листов, да считайте, что я каждый лист переписывал по 3—4 раза, да еще на машинке перестукивал. А идиот В. Ирецкий4  в какой-то статье сообщает: “Иванов пишет невероятно много и может обратиться в газетн[ого] рассказчика”. А сам ничего моего, кроме двух-трех рассказов, не читал — вот блядословы. А я написал “Цветные ветра” — второй такой вещи мне не написать.

Все литература, о литер[атуре], литературное — и мне бывает очень скучно, а я люблю ездить и ходить. Ничего — прошло.

При сем прилагаю — “Рассказ о себе”5  для “Накануне”.

Тут еще Пильняк дурит. Нэпманы.

Ведь добро бы хоть в России нас знали, Пильняка, меня — всех молодых. Никто не знает и никому мы (кроме писателей же) не нужны. Никакой мы общественной силы не представляем, и с декларациями выступать нам очень глупо.

Ничем никого в России не удивишь. Литература не нужна — ее никто почти не покупает, и занимается народишко блядовством, картишками и выпивкой — больше, чем всегда.

Я это не в отчаянии пишу, а так, в спокойствии — т.к. сознаю, что нужно исполнить какую-то огромнейшую работу. И вот поэтому немножко жутко, и работу-то мы все-таки выполним.

Я очень люблю пиво, а стоит оно 2 мил[лиона] бутылка, а за лист плотят 50 мил[лионов] — в Москве, а [в] Петерб[урге] продавать некому и нет денег. Да-а!..

Кабинет у меня в бывш[ей] домовой церкви, и как раз над затылком парит Дух Святой в виде голубыни.

“Рассказ о себе” — не выдуман.

А вы знаете, что я был клоуном и факиром “Дервиш-бен-Али-бей”. Глотал шпаги, прыгал в огни и прокалывал мышцы булавками от дамских шляп. Выходил в красном трико и зеленой чалме — это я вспомнил, когда прочел в Вашей статье о “чертях в дыме” и т.д.

Хороший у Вас рассказ “Смерть поэта Санди”6 .

Санди — это Кусиков7 ?

Из окошка вижу: на бочке с гавном (sic!) едет мужик. В одной руке кнут, а другая отставлена, и в пальцах — за хвост — держит кошку, вниз головой. Кошка трепещется и бьет головой о колесо, а рядом девочка — маленькая, русокудренькая — бежит и ласково: “Кис… кис… кис…”.

Пильняк сказал бы — вот Россия, а по-моему — не скажу. Возьме[те] да и напечатаете.

Ну, ладно. Жму руку.

Всев. Иванов.

А из-за чего письмо хотел писать — самое главное-то забыл. Вспомню, напишу.

Получил Ваше письмо сейчас. Отвечу особо и подробно.

 1 Об этом письме Иванова Толстой сообщал Горькому: “Получил письмо от Вс. Иванова — высылает повесть “Цветные ветра”” (см.: Литературное наследство. Т. 70. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М.: Изд. АН СССР, 1963. С. 402, а также в кн.: Переписка А.Н. Толстого. В 2 тт. Т. 1. М.: Художественная литература, 1989. С. 344). Письмо Толстого Горькому датируется октябрем-ноябрем 1922 года, однако, исходя из точной даты, проставленной на письме Иванова — 23 июня, это письмо следует датировать июлем 1922 года.

 2 Речь идет о частном письме К. Чуковского А. Толстому, адресованном в Париж, в котором он выражал поддержку Толстому в связи с “Открытым письмом” последнего Н. Чайковскому, но в то же время резко отзывался о членах Петроградского Дома искусств, в том числе о Е. Замятине. Отрывки из этого письма Толстой опубликовал в “Литературном приложении” к газете “Накануне” 4 июня 1922 года (полностью письмо Чуковского см.: Переписка А.Н. Толстого. Т. 1. С. 310—313).

3 Роман “Ситцевый зверь” написан не был.

4 Виктор Яковлевич Ирецкий (Гликман) (1882—1936) — прозаик и журналист, один из активных участников комитета Дома литераторов в Петрограде; осенью 1922 года выслан за границу.

5 “Рассказ о себе” (другие названия: “Отец и мать”, “В дни бегства”) напечатан в “Литературном приложении” к “Накануне” 27 августа 1922 года; ранее публиковался в журнале “Грядущее” — 1921, № 9-12 и в “Красной газете” — 1922, 21 мая.

 6 Рассказ Толстого “Санди” (другое название “На острове Халки”) впервые опубликован в “Литературном приложении” к “Накануне” 7 мая 1922 года под заголовком “Последний день поэта Санди”.

 7 А. Кусиков, находясь в 1922 году в Берлине, сотрудничал в “Накануне” и в “Литературном приложении” к ней.

3

17 июля 1922

Пбг., Выборск[ая] ст.,

пр. Маркса (б. Сампсониевский),

д. 4, кв. 6.

Дорогой Алексей Николаевич!

Где-то в Вашем письме говорится, что Россия должна взять на плечи груз мирового искусства. А в России почти нет писателей. Пять-десять писателей, когда любая — Польша, скажем, — имеет их больше. Конечно, не в количестве дело, но и качество… Я, грешный мужик, сомневаюсь в этом. Кризис искусства в России искусственно сдерживается большевиками, но рано или поздно — он придет. Этому новому волку — нэпману, буржую — тоже не нужно даже, как говорил Щедрин, “драчильно-психологического” романа. Он отъестся, потребует Конан-Дойля и будет доволен. Россия будет сыта, толстобрюха и спокойна. Я не знаю, может, и не так, но то, что я наблюдаю, очень подтверждает мои выводы. Новая интеллигенция: из низов, на нее надежда. Ее можно взять романтизмом. Но это[й] надежды и этой инт[еллигенции] очень мало, и она — оженившись — будет тоже у ног К[онан]-Дойля — я гов[орю] К[онан]-Д[ойль] — как тип.

Да и потом, в России никого и ничем не удивишь. А искусство должно удивлять. М[ожет] б[ыть], на Запад и повлияет то, что мы пишем, а здесь мы чувствуем себя очень одинокими, я бы сказал, ненужными. Волчья жизнь. Испытали мы, верно, много. В № 3 “Лит[ературных] зап[исок]” будут напечатаны биографии Серапионов1 , вы увидите, что это такое. Но насколько это повлияет на создание твор[ческих] форм, еще неизвестно. Я думаю, немного.

Я глубоко верю в Россию, оттого-то, м[ожет] б[ыть], и работаю, что нужно. Я ведь казак, лентяй, писать заставляю себя силой, и в мирное время в год я написал бы 2 листа, а теперь 30. И не потому, что нужны деньги, а вот — скучно, надо утвердить что-то и, м[ожет] б[ыть], на самом себе — поверить в кого-то… В социализм я не верю, в науку тоже, в Бога тоже, а человек — человек пыль. Попробуем [в] искусство и в национальную Россию. Впрочем, и без веры жить можно хорошо, это не обязательно и вовсе не с целью “наплевать на себя” говорится, а — истина. Полгали, будет. Мы им такую правду покажем — со стыда пуп кровью покроется.

Прочитал я В[аше] “Детство Никиты”. Удивился. Оказывается, есть такой русский — который словно с Пушкиным спал. Очень хорошо, а главное — большущая любовь к жизни и человечишку. И написана очень хорошо. — “Хождение по мукам”2  у Вас словно, — грубо, — перевод с немецкого. А здесь короткий, расхлябанный русский язык. Очень рад. Понравились мне главки — “Желтухин” и “Битва”, где мальчонки дерутся. Здоровый Вы человек, только будучи физически здоровым, можно написать такие хорошие вещи — да.

Я же все людей расстреливаю да кишки выматываю — так им и надо!

А глав из “Голубых песков” я пришлю. Буде можно хорошо издать, к осени думаю двинуть роман за границу. Он большой, листов 15—18.

Горького здесь здорово ругают. Несчастливый он человек: дочка у меня родилась, я его кумом поставил, а она прожила три месяца, улыбнулась и умерла.

Подумал: когда я буду писать простые, радостные, не жестокие вещи.

Не скоро. Мне от этого тяжело.

У меня есть рассказы, написанные в 1917 году, веселые и милые. Хотел переделать, и ничего не получилось, а в старом, наивном, виде печатать нельзя. Так и лежат.

Целую Вас.

Всеволод

Иванов.

 1 В журнале “Литературные записки” (1922, № 3, август) напечатаны автобиографии участников группы “Серапионовы братья” и статья Л. Лунца “Почему мы Серапионовы братья?”.

 2 Речь идет о первой редакции романа, вышедшей отдельным изданием в Берлине в 1922 году.

4

15 авг[уста] 1922

А.Н.!

Письмо это пролежало очень долго1 , т.к. я уехал в Москву и забыл его отправить.

С многим, что я в нем написал, теперь, наверное, я не согласен, а перечитывать не хочется.

Организуется в Москве огромное издательство — Пильняк, я, Воронский, Асеев и т.д.2 

Были мы — Пильняк и я — у Троцкого, книгу он пишет о современной литературе3  и посему пожелал ознакомиться с нами. Превосходный человек!

И вообще выводят меня “в люди”.

Кроме всего прочего, думаю переехать в Москву4 . Т.е. жить буду в Москве и Пбг.

Сейчас перепечатываю “Голубые пески” — 3 и 4 часть романа. Пошлю Вам отрывки.

Целую Вас.

Всеволод.

Пишите мне. В Пбг. Скучно. Дождь идет целый месяц. И тучи, как бардаки для бедных…

1 Скорее всего, имеется в виду предыдущее письмо от 17 июля.

2 Речь идет об организации в августе 1922 года издательства артели русских писателей “Круг”.

3 Троцкий Л. Литература и революция. М., 1923. Отдельные главы из будущей книги печатались в газете “Правда” осенью 1922 года.

4 Иванов переехал в Москву в конце 1923 года.

5

8 декабря 1922

Выборгская сторона, просп. К. Маркса,

дом 4, кв. 6.

Петроград

Дорогой Алексей Николаевич!

Сердечно рад Вашей “Аэлите”. К сожалению, прочел немного: то, что напечатано в “Накануне”. Начало великолепно, а в общем, прекрасно Ваше намерение о вселении в России утопического романа. Публика не привыкла, столетие ее пичкали общественностью, и продолжают пичкать, и продолжаем (я тоже весьма виноват в этом) посейчас. Привить утопию будет очень трудно — и боюсь, что роман за границей будет иметь успех больший, чем здесь.

Я с “Серапионами” весьма воюю за быт и против сюжета, но происходит это от других причин. Я полагаю, что идеи русской революции могут проникнуть на запад в форме и быте русского романа. Надежда сия на “Серапионов”, кажется, тщетна, один Федин Костя сможет принять и вынести эту обузу. Все же остальные не были за границей, и для них идеи русской революции — газетная, а не душевная истина. Пильняк национален — и не искренне, — ибо какой же национализм в Интернационале. Уездное.

Ваш же роман есть выход из того, что легко может назваться историчностью, что просеивается скрозь1  быт и уходит. Хотя бы мои “Партизаны” — временное, ушло. Единственно всунуть быт революции и войны, это сюжет. Фантастический сюжет особенно. Скоро выйдет “Красная новь”, и я смогу с большим удовольствием прочесть “Аэлиту”2 .

Посылаю Вам книгу моих рассказов “Седьмой берег”3 . Очень не браните, рассказы написаны год или полтора назад, и теперь написать так я бы не смог. Но в них есть пафос и кое-какие утверждения, те, которых я сейчас усиленно ищу. Был я на положении лыжника, со снега попавшего на камень. Лыжи мои сломались, обувь тяжела, а камень ядовит и темен. Сейчас я переобуваюсь.

Романтика революции необычайно трудна. Усваивается она легче, и я постоянно боялся не усвоить лишнее. Меры весов наших убоги и заржавели.

Работаю над романом “Северо-сталь”4 . Есть это петербургская фантастика сталелитейного завода. В феврале роман будет окончен, и я продемонстрирую свои новые ботинки. Сколь интересны сейчас люди в России, дорогой Алексей Николаевич! Одно хотя бы то, что существуют некие, обретшие абсолютную истину. Были они и ранее, восхищался ими, кажется, один только Алексей Максимович, а сейчас они прут вовсю. В романе они неподвижны, прямы, и тогда вокруг них начинают вращаться вещи. Во время войн вкруг них вращались орудия (наиболее легкая и наиболее нужная [вещь] для созидания), ибо так и надо при рождении. Теперь же пошли фабрики, машины, и недаром же промышленность питер-
ских заводов переходит на выработку тракторов вместо пулеметов.

Вот это вращение вещей — “Северо-сталь”.

Между всем этим брожу по Петрограду: пока наружно очень много вывесок и почему-то все люди в галошах, хотя нет в этом особенной надобности, а просто вроде вывесок — чтобы внизу блестело и было тепло. Окраска идет снизу. Книги печатаются туго, один Госиздат, и к нему ползут почти все.

О писателях если писать, то не значит ли это повторять старые песни и сплетни, да и живут писатели (я думаю, везде так) очень тускло и сплетнешно.

Анекдот: в одной из библиотек книгу Ленина “Детская болезнь левизны в коммунизме” записали в отдел “Медицина и ветеринария”.

На днях в Госиздате выходит моя книжка “Сопки”5 , партизанские повести. Я ее вам вышлю. Нового там, правда, ничего нет, все уже было напечатано и выпущено отдельным изданием, все же пришлю.

Хочется мне за границу съездить, да пугают: говорят, у вас скоро октябрьская революция начнется. А я не верю.

В Россию вы, по-видимому, не скоро явитесь, а вы — на несколько дней. Угостил бы я вас пельменями, карасями с кашей и всем необходимым к сему. А приехать повидаться стоит. Меня от заграницы удерживает: уж больно все писатели туда едут. Это что-то вроде кабачка получается, бог с ней.

Думаю я в январе на Кавказ или [в] Крым скатать, очень хочется на Дальний Восток, а жена не пускает — японцы, говорит, отравят. Японцев я не люблю, точно, очень не люблю. Вот и сижу и мечтаю об охоте на тигров. Японцы в Корее сейчас перепалили и перерезали леса, и тигры бежали. Охотник я никакой, а в камышах постоял бы и погрел бы приклад дыханьем и “человеческим теплом”, как говорит Соколов-Микитов. Дополняя: тигры бежали в Уссурийский край или куда-то сюда, к нашим.

Простите, что пишу на машинке: почерк у меня расхлябался и було б очень неразборчиво. Ошибок-то насадил и то ведь — собственноручно.

Привет всем, кто меня знает, а Вас позвольте поцеловать.

Всеволод Иванов.

 

1 Так в оригинале.

2 Роман “Аэлита” с подзаголовком “Закат Марса” впервые опубликован в журнале “Красная новь”, 1922, № 6 и 1923, № 2. Сохранилась записка А. Воронского Толстому в связи с публикацией “Аэлиты”: “Уважаемый Алексей Николаевич! Книга шестая “Кр. нови” с первой половиной В/романа вышла и посылается Вам. Я еще не слышал плохих или кислых отзывов, зато хороших сколько угодно. Очень занятен у Вас Гусев. Остальное сдано в набор. Прошу прислать конец. Следующий номер выходит 1-го февраля, и хотелось бы закончить скорее роман. Это и для вас лучше. Поторопитесь с последними главами. Ждем Вас сюда. Я еще не доплатил Вам за 2 листа. Вышлю, если задержится В/приезд. До свидания. Привет от Вс. Иванова — сидит рядом и переписывает свой роман (“Голубые пески”. — Е.П.). А. Воронский. 26/XII-1922 г.” (ГЛМ. РОФ. Ф. 186. Оп. 3. Ед. хр. 181).

3 Иванов Вс. Седьмой берег. М.—Пг.: Круг, 1922.

4 Роман “Северо-сталь” печатался в отрывках в “Красной нови”, 1924, № 5, 12. Рукопись была сожжена автором.

5 Сборник “Сопки. Партизанские повести” вышел в Госиздате в 1923 году.

 

Вступительная заметка, публикация и комментарии

Е. Погорельской.