— Мы семьсот лет строили нашу демократию, а посмотришь на нее — о, Боже!

У. Черчилль

В этом мире граждане, глядя, скажем, на безрукую Венеру Милосскую, грезят о сексе с калекой или по-фарисейски прикрепляют фиговый лист к статуе Давида, предварительно отломив его член на сувениры.

Д. Коупленд. “Generation Икс”

1

Прощай, оружие!

Дж. Пил

Весна 2006-го. В Париже жгут Сорбонну. Бьют витрины. Строят баррикады.

Закон первого найма, придуманный специально, чтобы перераспределить структуру молодежной занятости, на деле лишил выпускников прав на хорошую работу. Студенты в ответ бросили учебу. Попросили отцов вспомнить 68 год. Те вспомнили, хотя оговорились: сорок лет назад мы выступали против общества, вы, наши дети, сейчас хотите, наоборот, войти в него.

Античужеродность — новая реакция на мир, который разумнее не стал. Даже Камю удивила бы абсурдность такого ответа на абсурд. Правда, итог один. Вполне реальный: сорок лет назад из-за студенческих волнений де Голль вынужденно ушел в отставку, сегодня Жака Ширака заставили отправить злополучный закон на пересмотр.

Итог с английским обратным адресом: бунт выпускников послевоенных “краснокирпичных” университетов Великобритании, открытых благодаря либеральной реформе, но не давших первым должного статуса и работы.

“Нас обманули! Предали!” Когда в пятидесятые годы продемократические молодежь и общество Альбиона, проголосовавшие в сорок пятом против лорда-“победителя” в пользу лейбористской “настоящей” реформы, свободы, демократии, наткнулись на финансово-социальный кризис и внешнеполитический конфликт, а последовавшие метаморфозы с возвращением консерваторов не оправдались (Черчилль, не уловивший “ветер перемен”, отставлен, уступив “молодым тори”), — молодые безработные “не тори”-интеллектуалы — наследники “потерянного поколения” Дос Пассоса, Каммингса, Фицджеральда, Фолкнера, Хемингуэя, Ремарка, Олдингтона — вынуждено заявили себя XX веку!

За ложь, отторжение, чужесть, хаос аngry young men ответят миру не поджогами кирпичных кембриджей-оксфордов, а страницами, полными драматизма, иронии, гнева, брани, тоски и претензий.

Другой, но снова войной, системы поколения, ценностей, гуманизма — выбиты. “Тридцатилетний” автор, его герой, вступившие в жизнь или взрослевшие среди развалин, пепелищ, — отказываются следовать “отцам”. “Счастливчик Джим” (1953) К. Эмиса, “Спеши вниз” (1953) Дж. Уэйна, “Путь наверх” (1957) и “Жизнь наверху” (1959) Дж. Брейа, “Оглянись во гневе” (1956) Дж. Осборна.

Из руин иных — битв “холодной”, “горячей” (в Корее с 1950 по 1953 г.), “полицейской” (кампания преследования за инакомыслие) — им откликнутся битники, Дж. Сэлинджер с “Над пропастью во ржи” (1951). В Европе — чуть рань- ше “Посторонний” (1944) и “Бунтующий человек” (1951) А. Камю.

Поэтому читать о “бесплодности литературных бунтов молодежи 50-х”, якобы не знавших по причине отсутствия идеалов ни против чего, ни за что бороться, скепсисом и критикой без выводов в сложной послевоенной обстановке загнанных в тупик, — комично.

Во-первых, метафизический бунт, творческий поиск, экзистенциальный опыт направления воспитал более молодую, если не авторскую, то персонажную смену: “двадцатилетних” героев — мятежников-“тинейджеров”, хотя и отбросивших с (бессмысленным, как им ошибочно казалось) гневом саму надежду на переустройство. Мир — чужой. Герой — посторонний. Раньше времени созревший, пресыщенный подросток из “В субботу вечером, в воскресенье утром” (1958) А. Силлитоу, “Абсолютных новичков” (1960) К. Макиннеса, “Дня сардины” (1961) С. Чаплина скрывает растерянность под маской нигилизма, пренебрежения или жестокость дикаря под внешностью милых, безобидных детей из “Повелителя мух” (1954) У. Голдинга.

Во-вторых, вегетарианская фаза лимитирована. Впереди — упомянутый 68-й год.

Кроме того, при всей разности природы мятежа (следовательно, литературы “гневных”, битников, “тинейджеров” и т.д.), поставленный новыми двадцатилетними-тридцатилетними вслед за “потерянными” вопрос о разрыве-связи поколений на фоне войны-мира, или принятие-неприятие мира-социума через призму “молодежного сознания” — до сих пор открытая категория с рядом значений от каждого отдельного художника.

2

Я рос с моими сверстниками под бой барабанов первой мировой войны, и наша история с тех пор не переставала быть историей убийств, несправедливости или насилия.

А. Камю

Со Второй Отечественной в нашей более чем сложной политико-экономической и пр. жизни тотальной мобилизации не было.

Но как оценить в контексте исторического культурно-социологического опыта парижские события 2006 года, студентов Сорбонны, премьеру в кинотеатрах США фильма Г. Рэнджа “Смерть президента” или современную российскую молодежь, способы, степень проявления активности которой с недавних пор перманентно в фокусе?

По ТВЦ по пятницам идет ток-шок “Народ хочет знать”.

Выбор темы — “Может ли молодежь влиять на политику?” — не удивляет: в Яndex результат поиска на “молодежные политические организации”: страниц — 31888, сайтов — не менее 1768! Если побродить по паутине дальше, — впечатлит и масштаб: от Архангельска до Молдавии, от Карелии до Казахстана, от Ленинграда до Владивостока следы активной жизнедеятельности различных МПО. “Новые Известия” даже выбросили на свой сайт слоган: “Создавать политические организации стало новой молодежной модой!”. Но, думается, не в результате моды в горячей десятке от ВЦИОМа на первых местах по популярности “Наши” и Национал-большевистская партия (“лимоновцы”). Потом идут молодежные “Яблоко”, “Союз правых сил”, “Идущие вместе”, “Соколы Жириновского” (есть оказывается и такое) плюс еще четыре-пять союзов. Манифесты у всех разные, ведущие позиции кое-где занимают дети Явлинского, Гайдара, Немцова.

Могут ли вчерашние школьники влиять на политику?

На сцене с утвердительным ответом пытался справиться один из спикеров “Родины”. Пытался без успеха. И не он один. Судя по результатам голосования в конце передачи: доводы, программы юных “революционеров” показались сидящим в зале и у телеэкранов не убедительными. Поскольку, отрезюмировав одной фразой все возглашаемое, имеем: “Миру мир, войны не нужно — вот девиз отряда “Дружба”!” Нашему же дотошному зрителю пионерской речевки мало. Ему факты подавай, что ты конкретно сделал для страны. Ничего? Тогда нет тебе веры! Как не было ее ораторам независимо от прокламаций: не типичными показались для типичной сегодняшней молодежи. “Слишком узок их круг, и слишком далеки они от народа”. А потому: “Наша интеллигенция сама толком не знает, что хочет: то ли революции, то ли севрюжины с хреном”. Не ясно, что движет мальчишками-девочонками: патриотизм, гормоны, романтика или тоска.

С другой стороны, в Яndex просто на “молодежные движения”: страниц — 444729, сайтов — не менее 1381. Перманентное весеннее обострение, при котором возможно все: от Православной “Молодой Руси” и Крымского “Времени” с проектом “Будильник — разбудим совесть” до Московского “Да!” против коррупции в вузах.

Пока социологи, врачи нервничают: в чем причины современного юношеского экстремизма, агрессии, в которые все чаще выливаются подобные социальные игры с такими четкими, императивными заголовками: “Энергия ЖИЗНИ”, “Идущие вместе”, “Мы”, “Зубр”, “Наши”, “Да!”, “Пора!”, — в России для последних открываются партийные школы, шумят Форумы молодых лидеров. Выпускник-управленец “поколения ответственности” должен уметь с трибуны обсудить “трудовую миграцию, интеграцию на постсоветском пространстве, создание единого образовательного пространства”.

Немногим раньше аналогичное — случавшиеся в истории и запомнившееся эффектом Роландова рога — “стряслось” в культурной жизни.

Я,

обсмеянный у сегодняшнего племени,

как длинный

скабрезный анекдот,

вижу идущего через горы времени,

которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый,

главой голодных орд,

в терновом венце революций

грядет шестнадцатый год.

А я у вас — его предтеча <…>

Нет, это не юбилей “Облака в штанах”. Хотя отношение самое прямое.

В декабре 2003 года в интерне появился сайт Российской Ассоциации Футуристов (Р.А.Ф.)! На Первом — в лучших традициях, с задачами, стратегиями и т.д. — РАФовском съезде в чате идеолог-вдохновитель Пегор манифестировал:

“Сегодня, именно сегодня, переломный, решающий момент в судьбе искусства! Перед нами стоит выбор: или продолжать копаться в ГРЯЗНЫХ ЛОХМОТЬЯХ, сброшенных XX веком. Или создать НОВОЕ, совершенно новое, ИСКУССТВО. Мы, ФУТУРИСТЫ XXI века, уже начали это дело. Но многое зависит от тебя. Сейчас или никогда! Если ты хочешь оставить СТРАНИЦУ в фолианте НОВОГО ИСКУССТВА, то приходи к нам! Наша главная цель работать с попсой в мозгах и искусстве”1.

Демократия — власть цифр.

Демократия, по Т. Карлейлю, приходит “опоясанная бурей”.

ВЦИОМ — штука серьезная. Разнопартийцы из ток-шоу не убедили. Очевидная же массовость, популярность МПО, наоборот, — вдохновляет возможностью типологии, оценки, прогноза. Своего определения современного “молодежного сознания” и ответа на брошенный аngry young men (last, beaten, teen age… generation) вопрос.

3

Так, на смену эпохе, не знавшей юности, пришла эпоха, в которой юность стала наиболее ценным возрастом.

Ф. Ариес

— Ну, что у тебя не так?

— Все… От всего я устал.

— Не преувеличивай. Разве можно так говорить в двадцать лет?

— Все время чувствую себя лишним.

— В твои годы это нормально — чувствовать себя лишним.

— Я не знаю, кто я такой. Не знаю, что со мной будет через месяц. Девушки меня не замечают. И отец ни на минуту не оставляет в покое.

— Не обращай внимания. Успокойся. Ты молодой, умный, впечатлительный. Я в тебя верю.

— Серьезно?

— Ну конечно.

Сам я не верил в себя ни на грош. Но было приятно слышать, что кто-то верит.

Дж. Куликкья. “Все равно тебе водить”

Если для историка, психолога, демографа “молодежное сознание” — порождение Первой мировой, философия бывших фронтовиков, описанная литературой “потерянных” в качестве особого историко-культурного и политического феномена; если одни социологи видят сегодня эту же грань явления в нигилизме, другие, исследующие “ценностные ориентиры молодежи в условиях социального риска”, определяют социально-психологическую сторону феномена через духовный кризис молодых, обогащение и жизненный успех любой ценой; когда педагоги права связывают “молодежное сознание” с расизмом, а психиатры с мониторингом распространения наркотиков, — литературоведы молчат.

Социологическое, культурологическое, “психологическое” понятие “молодежное сознание” в литературоведении, в теории литературы — чужое. К сожалению. Поскольку искусство едино, “никаких особенных искусств не имеется” (А. Блок).

Не намериваясь кому-либо возражать, со своей стороны полагаю не совсем верным, продуктивным, в частности для теории литературы и критики, введенный в иной круг феномен, изначально возможный лишь на стыке ряда наук, искусств, сразу ограничивать временными рамками (например, начало 20-х — 30-е годы XX века) или привязкой к конкретному факту (к Первой мировой). Это обедняет и сам термин.

В данном случае, полнее, нагляднее дать определение “молодежного сознания” не константами специалистов по возрастной психологии, а через категорию поколения с двумя переменными, дифференцирующими величинами — время и бунт, используя, помимо физики одного и историчности друго-
го, их роль в теории экзистенциализма. Это заменит квадратные скобки жизни имплантата в теории литературы на круглые.

Поколение определяется степенью (формой) бунта, входящего в состав “молодежного сознания”. В разное время степень (форма) разные — бунт отстранения, переустройства, принятие по ситуации, знание абсурда, диалог — поскольку смена времени, эпохи влечет изменение трактовки трансцендентности, следовательно, трансцендирования (то есть “направленности-на”).

В рамках поколения (исполнителя “направленности-на”) бунт*  определяет, диктует содержание “молодежного сознания”, не наоборот. Рамки, название поколения дают “молодежному сознанию” форму, имя.

Образно говоря, алхимик-время разливает эссенцию ““молодежное сознание” + бунт” по амфорам-поколениям. Отсюда так важно в разговоре о двадцатилетних-тридцатилетних определиться с влиянием философии существования, поскольку бунт рассматривается исключительно как категория-экзистенция с рядом значений. Время — обязательная переменная t, контекст рассмотрения, влияющий на значения. При этом необходимо отметить, что в моем решении бунт берется шире теории Камю об универсальной природе человека: мятеж определяет трансцендентность не изолированно, а наряду с другими трактовками, прежде всего с учением Сартра (акт выбора и ответственность, проект человека и пр.), особенно, если эти “пограничные ситуации” (К. Ясперс) описываются через модусы М. Хайдеггера (страх, решимость, “немотивированное преступление”).

Иллюстративным рядом “молодежного сознания” (поколения) выступает соответствующая авторская литература с главным героем — представителем поколения: типология отчетливее различима через призму современного ей материала.

В России внимание к подобной литературе растет.

Каждый год — слеты, премии, дебюты.

Почти в каждом “толстяке” надлежащий раздел, конкурс, автор.

Отечественная Букеровская премия 2005 года досталась молодому прозаику Денису Гуцко.

Все вместе не случайно. В литпроцессе давно ощущается потребность четкого определения материала из-под пера двадцатилетних-тридцатилетних, того места, что они занимают.

На Западе (судя лишь по годам изданий) обеспокоились, стали выпускать, пропагандировать соответствующую литературу, в частности, прозу, лет пятнадцать—двадцать назад:

“Дневник Алисы”2 [Аноним] — 1971 год,

“69”3  Р. Мураками — 1987 год,

“Кухня”4 Б. Ёсимото — 1988,

“Generation Икс”5  Д. Коупленда — 1990,

“Все равно тебе водить”6  Дж. Куликкьи — 1994,

“Новенький”7  У. Сатклиффа — 1996.

Эти двадцатилетние-тридцатилетние в ту пору авторы, переведенные-напечатанные у нас сейчас или совсем недавно, сделали неоценимый подарок русским коллегам (В. Пелевину, А. Геласимову, Н. Лухминскому, Д. Гуцко, братьям Пресняковым и др.) в виде стилевых, стилистических приемов, позиции-интонации, глосс, слоганов, подсказок в форме экзистенциальных, романтических сем: лирический герой 20 — 30 лет, одиночество, страх, несчастная любовь, “двойное религиозное сознание”, “триумф нервов над кровью”, мотив смерти, поиск своего “Я”, инфантилизм, акт выбора, бунт отстранения или диалог (“Кухня” Б. Ёсимото) и т.д.

Сказали (подсчитали) то, что предшественники не могли:

“Число работающих по отношению к одному человеку, получающему пособие:

в 1949 — 13;

в 1990 — 3,4;

в 2030 — 1,9.

Процент мужчин в возрасте 25 — 29 лет, которые никогда не состояли в браке:

в 1970 — 19;

в 1987 — 42.

Процент женщин в возрасте 25 — 29 лет, которые никогда не состояли в браке:

в 1970 — 11;

в 1987 — 29.

Процент людей в возрасте до 25 лет, живущих в бед-
ности:

в 1979 — 20;

в 1984 — 33.

Процент граждан США в возрасте 18—29 лет, согласных с утверждением, что “нет смысла выполнять работу, которая не может принести тебе полного удовлетворения”: 58; несогласных: 40.

Процент граждан США в возрасте 18—29 лет, согласных с утверждением, что “при нынешнем положении дел нашему поколению будет гораздо труднее добиться комфортной жизни, чем предыдущим”: 65; несогласных: 33.

Процент граждан США в возрасте 18—29 лет, ответивших “да” на вопрос: “Хотите ли вы, чтобы ваша супружеская жизнь была похожа на жизнь ваших родителей?”: 44; ответивших “нет”: 55” (Д. Коупленд “Generation Икс ”).

“Может быть, первое поколение Новых Мужчин лишь только появляется сейчас — мы, дети семидесятых, первое поколение, выращенное матерями-феминистками, — мы явились, дабы ниспровергнуть десятилетия клеветы в адрес мужских генов. Дождитесь нас! Мы сильно отличаемся от всего, с чем вам доводилось сталкиваться” (У. Сатклифф “Новенький”).

“Честно говоря, невозможность работы не слишком меня огорчала. Каждое утро дрых до десяти. Потом весь день читал. Хемингуэй. Фицджеральд. Гинзберг. И каждый вечер ругался с отцом <…>

На самом деле слово “карьера” меня просто пугало. Я знал, что я сын рабочего и что мне надо шевелиться самому, но я не хотел делать карьеру, не хотел, чтобы меня распылила в порошок и закатала в вакуумную упаковку машина, настроенная на размер, который не был моим размером. Испугать меня было не трудно. Я боялся, что сам засажу себя в камеру-одиночку и потом выброшу ключ своими собственными руками, как это случается во сне.

<…> Пока что, однако, моей клеткой был город. Его улицы, всегда одни и те же, были моим лабиринтом. Но путеводной нити не было. И смотреть было не на что” (Дж. Куликкья “Все равно тебе водить”) .

“Больше всего на свете я люблю кухни.

Если это кухня — место, где готовят пищу, — где и какой бы она ни была, мне все едино. Конечно, лучше, когда она функциональна и ею удобно пользоваться. Хорошо, когда под рукой всегда есть несколько сухих чистых салфеток, а свет отражается на белом кафеле.

Но даже если кухни ужасно грязные, я все равно их люблю. По полу могут быть разбросаны очистки от овощей, подошвы шлепанцев становятся черными — но такие кухни мне кажутся до странного просторными. Там может громоздиться холодильник, в котором столько продуктов, что хватит на всю зиму, и я прижимаюсь щекой к его серебряной дверце. И когда я вдруг поднимаю взгляд от забрызганных жиром газовых горелок, поржавевших кухонных ножей, то вижу как за окном грустно сияют холодные звезды.

Я остаюсь наедине с кухней, а это уже намного лучше, чем быть одной. Когда я остаюсь одна, то часто погружаюсь в грезы, представляя, что когда мне настанет срок умереть, я смогу испустить последний вздох на кухне. И мне не важно буду ли я совсем одна в холодном помещении, или с кем-то еще в теплом месте. Главное — что бы это была кухня” (Б. Ёсимото “Кухня”).

Про автора “Generation Икс” писали, что он перевернул сознание западной молодежи начала девяностых, его книжка — пролог эпохи, начавшейся интернет-бумом, завершившейся “Trainspotting”. По “Все равно тебе водить” и “Новенькому” сняли фильмы. “Кухня” удостоилась престижнейших международных литературных премий.

В девяносто пятом Коупленд объявил о конце Поколения Икс, но не учел законы инерции, “творческий” тормозной путь.

“Дрессированные сучки”8  (1999) В. Депант, “Последний предел”9  (2001) Д. Кельмана, “Любовник №1”10  (2001) Б. Дютёртра, “Туристы”11  (2003) К. Валла, “Мемуар двадцатилетнего”12  (2003) Н. Лухминского, “Год обмана”13  (2003) А. Геласимова.

Те же, что у старших “иксеров”14  — Куликкьи, Сатклиффа, Мураками и других — юные герои, модусы существования. Но форма бунта, выбор прописаны не четко. Импрессионизм. Прием “скольжения”. В отличие от “тинейджеров” английской литературы 60-х, “иксеровские” герои растерянности, неприятия, позиции к миру и прочего не скрывают. “Робинзонады” не нужно, чтобы сорвать маски. Так же во всех смыслах бегут от ложного (не случайно роман Валла называется “Туристы”), предпочитая мир иллюзий абсурду реальности. Но пустыней, увольнением или сказочками “побег” не ограничивается. Абсурд почти в зените. Дом, ключ, друзья, беседы, принадлежность кому-то, свое “я” — сковывают, мешают, не нравятся. Скольжение бессрочно. На грани фантастики. Желание пре-ступить последний предел, законы физики, пройти черные дыры и выйти на том конце галактики не щелкунчиком, а принцем. Почти по Гофману. Удается лишь Юлиану, главному герою Д. Кельмана, что делает повесть похожей на сказку.

“Официальной” периодизации XX века нет. Помимо брендов, лейблов с “Х” (вкупе с другими инородными буквами, терминами) стали модны различные культурологические, социологические цепочки. Яппи, хиппи, бумеры, X, Y, Z.

Конец 60-х — начало 70-х: хиппи (культ переустройства)  70-е: яппи (культ индивидуализма), панки (культ агрес- сии)  80 — 90-е: иксеры (экс-хиппи, экс-яппи, экс-панки)  90-е: рейверы (культ агрессии).

Периодизация “потерянных” (предтечи хрестоматийного экзистенциализма) и Камю: до и после Первой мировой; тридцатилетнего панка Брюно Мартена из “Teen Spirit”15  В. Депант: до и после падения Стены; его тринадцатилетней дочки Нанси: до и после одиннадцатого сентября.

“Мы часто спорили о том, когда именно все покатилось под откос: после падения Стены, после появления CD, смерти Курта Кобейна или после Второй мировой войны… Наши мнения об истоках великого бардака не совпадали” .

4

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: “смотри, вот это новое”; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Экклезиаст

Но человек XXI века — наблюдательный и с памятью. Ему не нужно ничего выдумывать, а нужно только всмотреться, понять: почему, в чем отечественный, зарубежный писатель-“бунтарь”, РАФовец настоящего повторяют футуристов, “бунтарей” столетия прошлого, которые, в свою очередь, — инфернального романтика века XIX? То, что перечисленные авторы-“герои” (в специальной литературе, под разными этикетками их прописано больше) есть реакция на переходное время, стык веков или декаданс с триумфом слабого над сильным; меняются лишь названия, переводы архетипа на язык современности, сам же архетип, “форма” внутренняя (А. Потебня), остаются прежними, — бегло, сухо. А, возможно, для кого-то не убедительно: разбираемые ниже “РАФовец”, “человек–ek-sistence”16 , “блудные дети” прежде всего как литературные поколения — “ноу-хау” данной работы, этого дня. Они свободны от стереотипов. Открыты разговору-спору.

У сюжетной “повторяемости”, “общности” (А. Веселовский) две традиции17  возникновения-распространения сквозь века, страны — “сознательная”, “бессознательная”.

“Бессознательная” традиция объясняется теорией коллективного бессознательного К.Г. Юнга.

“Сознательная” — концепцией А. Веселовского об эволюции поэтического сознания и его форм, изложенной в “Исторической поэтике”18 , в основе которой культурно-исторический принцип и сравнительно-исторический метод.

В решении вопроса заимствования (бродячих сюжетов)*  и психологического самозарождения19 , говоря на примере материалов древности о “ряде формул и схем”20 , “сюжетной схематизации”, о “словаре типических схем и положений, к которым фантазия привыкла обращаться для выражения того или другого содержания”21 , Веселовский отталкивается от четкого разделения мотивов и сюжетов, представляющих те же признаки общности и повторяемости от мифа к эпосу, сказке, местной саге и роману.

Только мотивы (простейшая повествовательная единица) при сходстве или единстве бытовых, психологических условий могли у разных народов создаваться самостоятельно и вместе с тем представлять сходные черты. Чем сложнее комбинация мотивов (сюжет — комплекс мотивов), чем “они нелогичнее и чем сходных мотивов больше, тем труднее предположить, при сходстве, например, двух подобных, разноплеменных сказок, что они возникли путем психологического самозарождения на почве одинаковых представлений и бытовых основ. В таких случаях может подняться вопрос о заимствовании в историческую пору сюжета, сложившегося у одной народности, в другую”22 .

Заимствование возможно литературным путем или устным23 . Схема проста, эффективна, в ее многовековом багаже миллион примеров: “народно-культурная сфера” (А. Веселовский), лидирующая в понимании жизни, постановке идеалов, адекватно им выработавшая новый схематизм поэтического выражения, действует на более отсталую среду “заразительно”, вместе с идеальным содержанием усваивается выразившая его сюжетность.

Разработанное применимо и к современной литературе. Без ограничений. Молодость автора, недостаточная “сложность” текста — не причина отталкивания: чем проще состав элементов, чем легче его разнять, тем виднее ход новообразования. Можно выработать новые приемы исследования, необходимые для анализа более сложных комбинаций.

Сюжетная “общность” прозы “двадцатилетних-тридцатилетних” — заимствование (бродячие сюжеты) литературным путем из страны, опережающей в социальном, политическом, психологическом и т.д. развитии. В частности, русский футуризм — бродячие сюжеты из Италии.

Избежать появления “бродячего” сюжета невозможно. Данную физику с позиции психологии через “коллективное бессознательное” обосновывает К. Юнг, вводя понятие архетипа (прообраза)24 .

Все самые действенные идеалы — более-менее откровенные разновидности архетипа. Новая жизненная, “мифологическая ситуация” (К. Юнг) заставляет человека в борьбе за адаптацию искать типического. “Что значит для своей эпохи реализм? Что значит романтизм? <…> Это направления искусства, принесшие с собой то, что больше всего было необходимо современной им духовной атмосфере”25 .

Если отталкиваться от теорий “о двух стилях”, или “двух типах творчества” (Г. Вельфлин говорит: классика, барокко, В. Жирмунский: классический, романтический, Ф. Ницше: “аполлонийское”, “дионисийское”, А. Блок: романтизм, классицизм) “мифологическая ситуация” начала, 20 — 30-х, 40 — 50-х, 60 — 70-х, то есть пост- или пост-пост-военных лет XX и начала XXI веков есть романтизм, где символизм (“неоромантизм” по В. М. Жирмунскому), акмеизм, футуризм, сюрреализм и пр. — его стилевые разновидности с набором общего, различного. То есть являются локальными переводами архетипа “романтизм” и составляющих его архетипов-сем (“протестующий индивидуалист”, “ощущение непрочности мира”, “взаимосвязь и единство искусств”)26  на язык конкретного дня. В настоящем наборе стилевых разновидностей (подстилей) есть, разумеется, и сам подстиль романтизм, как в семействе кошачьих помимо львов, тигров, леопардов и т.д. имеются сами кошки. Время подобного в истории — революция (война), после революции. Кстати, это же место на звездной карте ему отводит и А. Блок. Поколение так и называется — “революционные романтики”.

Использование соотношения историзма, сравнительных методик и фрейдистско-юнгианской линии в теории литературы, в критике не ново и является одним из направлений уже упоминавшейся английской ритуально-мифологической школы. Г. Мэррей в “Гамлете и Оресте”27  (1927) рассматривает первого как двойника Ореста, созданного благодаря способности Шекспира улавливать “архетипные” аспекты человеческого бытия. М. Бодкин в книге “Архетипы в поэзии”28  (1934) соединяет теории Фрейда и Юнга с “практической критикой” (методом анализа читательских реакций) А. Ричардса. К. Стилл в “Вечной теме”29  (1936) определяет глубинность произведения причастностью его к этической и художественной общечеловеческой “архетипной” традиции; “вечная тема” — библейский мономиф о падении-воскресении, к которому сводятся все произведения.

В сумме, с примерами заимствования прозаических сюжетов “двадцатилетних-тридцатилетних” литературным путем с Запада, опережающего в социальном, политическом, психологическом — в том, с чем только начинаем сталкиваться мы, изложенное дает возможность составить литературную (хотя крупные течения озаглавливают поколения и в жизни) типологию конца XX и начала XXI века.

А) Архетип романтизма “протестующий индивидуалист” в символизме (“неоромантизме”) как подстиле первого адаптирован литературой архетип-поколения “Гамлеты — художники” со степенью (формой) бунта — отстранение. Литература конца XIX — начала XX века прекрасно это иллюстрирует.

“Прообразы” на языке современности:

зарубежная проза, конец XX века — символизм, поколение “блудные дети” (“иксеры”): Д. Коупленд “Generation Икс”, Аноним “Дневник Алисы”, Дж. Куликкья “Все равно тебе водить”, У. Сатклифф “Новенький” и др. — бунт отстранения. Но Р. Мураками “69” — бунт переустройства, Б. Ёсимото “Кухня” — диалог 

зарубежная проза, начало XXI века — символизм, поколение “блудные дети”: В. Депант “Дрессированные сучки”, Д. Кельман “Последний предел”, К. Валла “Туристы”, Б. Дютёртр “Любовник №1” и др. — бунт отстранения 

русская проза, начало XXI века — символизм, поколение “блудные дети”: Н. Лухминский “Мемуар двадцатилетнего”, А. Геласимов “Год обмана”, др. — бунт отстранения.

Б) Архетип “протестующий индивидуалист” на стыке символизма и романтизма как подстилей адаптирован литературой архетип-поколения “Мятежные денди” со степенью (формой) бунта — переустройство. Иллюстративный ряд: футуризм начала XX века.

Следующее на языке современности:

русская проза начала XXI века — символизм-романтизм, поколение “РАФовцы” (“футуристы XXI века”): http://www.futart.narod.ru, бунт переустройства.

В) Архетип “протестующий индивидуалист” в романтизме-символизме адаптирован литературой архетип-поколения “экзистенциалисты” (“Гамлеты — художники” — “Мятежные денди”) с рядом степеней (форм) бунта: или переустройство, или знание абсурда, или отстранение. Иллюстративный ряд: романтизм начала XIX века, литература “потерянных”, проза А. Камю, Дж. Сэлинджера, аngry young men, beaten, teen age.

На языке современности:

зарубежная проза начала XXI века — символизм-романтизм, поколение “человек–ek-sistence” (В. Депант “Трахни меня!” — бунт переустройства, “Teen Spirit” — знание абсурда) 

русская проза, начало XXI века — символизм-романтизм, поколение “человек–ek-sistence” (Д. Гуцко “Русскоговорящий”, драматургия бр. Пресняковых, в частности “Изображая жертву”), знание абсурда.

5

У дьявола две руки — “тоталитаризм” и “секуляризованный релятивизм”.

С. Аверинцев

Все, конечно, наблюдали фокус сезонных распродаж: “цена: ...9,999 руб.”. Известная обманка. Сняли из десятка тысяч всего единичку, а покупателю уже кажется: цены упали, пора отовариваться.

Реклама тоже обманка. Все знают: разница между обещанным и реальным огромна, но все равно на крючке.

Девять — число магическое, мистика мира. Две девятки — мистика в квадрате или цена книжки рекламиста Октава, которая пишется, для того чтобы его уволили с выходным пособием. Но и здесь прием. Настоящее имя рекламиста — Фредерик Бегбедер, “99 франков” не цена книжки, а название. Ну, а то, что Бегбедера уволили накануне ее публикации из рекламного агентства, что он может быть соотнесен с прозой “молодых” только в качестве “капитана сборной” (ему больше тридцати) или как автор антиэкзистенциального романа — портрета современного бытия, “поля”, на которое чуть позже выйдут основные участники, — правда.

Мы живем во времена IV Рейха — нового тоталитарного режима. Вместо идеологии фашизма — идеология рекламы. Вернее, реклама есть разновидность фашизма, хорошо усвоившего провалы предыдущих режимов (в Берлине 1945-го и 1989-го, в Москве 1985-го и 1991-го). Фашизма, осознавшего, что управление государством с помощью репрессий и казней, арестов и ссылок негуманно, а главное — в эру передовых технологий — неэффективно. “В тоталитарном государстве, по-настоящему эффективном, всемогущая когорта политических боссов и подчиненная им армия администраторов будут править населением, состоящим из рабов, которых не надобно принуждать, ибо они любят свое рабство. Задача воспитания в них этой любви возложена в нынешних тоталитарных государствах на министерства пропаганды, на редакторов газет и на школьных учителей” (О. Хаксли “О дивный новый мир”).

Антиутопии сбываются. Напророченное сорок лет назад в предисловии к “О дивный новый мир” теперь эпиграф к “99 франкам”, роману, где в свою очередь вздыхают, что Оруэлл правильно сделал, что умер от чахотки, поскольку благодаря ей не успел увидеть, до какой степени оказался пророком в “1984”.

В новом “эффективном” государстве есть свои Гитлеры, Гимлеры, Геббельсы — председатели рекламных компаний. Они, генералы, ведущие Третью мировую войну, в отличие от Гитлера, пришедшего к власти посредством радио, пришли к ней посредством рекламы. Их “Untermensch”30  — новый потребитель; план военных действий — продвижение бренда на рынок; архитектурные стилизации III Рейха — торговые представительства; “Олимпия”, “Триумф воли” Лени Рифеншталь — этика и эстетика; дресс- и фейс-код “альф” и “бет”31  — их внешний вид; дресс- и фейс-код “гамм”, “дельт” и “эпсилонов”32  — внешний вид их подчиненных; кампания, стратегия, цель, удар, тактические задачи, первая атака — оперативная лексика.

Вместо “Deutschland ьber alles”, “Ein volk, ein reich, ein fьhrer”, “Arbeit macht frei”33  они скандируют: “Жиллет — лучше для мужчины нет!”, “Данон! Когда голод даст о себе знать — нанесите ответный удар!”.

Чтобы сделать тебя самого объектом продажи, при помощи тысячи камер они следят за тобой — см. “Большой брат”34 , влюбляют тебя — см. “Дом-II”, дают работу — “Кандидат”, “Офис”, дают одежду — “Снимите это немедленно!”

Их совещания “поважнее Мюнхенского сговора <...> То, что творится, поистине страшно: это убийство идей, это запрет на перемены. Вы сидите лицом к лицу с типами, которые презирают народные массы, стремятся загнать их в рамки акта приобретения — бессмысленного, но заранее жестоко обусловленного <...> В идеале, при демократии следовало бы использовать потрясающую власть массмедиа для того, чтобы будить умственные способности, вместо того, чтобы давить на них. Но такого никогда не будет, ибо люди обладающие этой властью, предпочитают не рисковать <...> им нужно превратить вас в баранов; я не шучу, вот увидите, в один прекрасный день они отштампуют у вас на руке магнитный код <...> Они не хотят давать вам свободу выбора. Они хотят свести все ваши немотивированные действия к одному в высшей степени мотивированному — к акту покупки”35 .

Война успешна, торговая марка выигрывает битву у homo consommatus36 .

Бог — непревзойденный автор слоганов, демократия — маркетинг, мир — супермаркет.

Страшновато? Но я не передала и трети ужасов доноса на современность от доносчика Бегбедера. Хотя предупреждала: роман антиэкзистенциальный, злая ирония над тем, что абсурдность, отверженность, страх, страдание, ошибка — не чьи-то модусы игры ума, а наша с вами реальность.

Октав ведет читателя долгим путем через свой ад. Словно моцартовский Тамино из “Волшебной флейты” в поисках добра и света, мечется он в лабиринтах современного храма терзаний, постоянно натыкаясь на свою ответственность перед миром, потенциально осуществляя “суверенный выбор” в своих потенциальных поступках, смешивая при этом несмешиваемое: позиции Бога и Дьявола, жертвы и палача, героя и труса.

Он хорошо обеспечен, одет, путешествует, ужинает в дорогих ресторанах, но он тощ, нелюбим, сиротлив, неудовлетворен. Таких — миллионы. И Вы, дорогой читатель, такой же, поскольку: “Вы — продукт нашей эпохи. Или нет. Это слишком легко — все свалить на эпоху. Вы — просто ПРОДУКТ. Поскольку глобализация больше не учитывает людей, вам пришлось стать продуктом, чтобы общество интересовалось вами. Капитализм превращает людей в йогурты — скоропортящиеся (то есть смертные), зомбированные Зрелищем, — иными словами, нацеленные на уничтожение себе подобных. Для того чтобы уволить вас, достаточно всего лишь вызвать ваше имя на экране, сбросить его в “корзину” и “очистить корзину” в контекстном меню”.

В XX столетии Сартр уверял, что человек обременен безграничной свободой, “осужден” на нее; его сущность, что он делает с ней во встречающихся обстоятельствах. Сущность — поступок. В XXI веке все дьявольски наоборот. Бегбедер доказывает: свобода — миф, человек — раб, его сущность — потенция поступка, а еще лучше — отстранение.

Бесенок Октав много говорит, кричит, обещает устроить революцию, сорвать съемки ролика, взорвать агентство, основы Рейха, весь мир. Всем доказать, что не продукт. И мы почти верим ему. А он ограничивается лишь тем, что пишет слово “свинья” на стенке туалета, лечится в наркологической клинике, в пьяном угаре убивает старуху-американку, получает “Каннского Льва” за лучшую йогуртовую рекламу, занимает крупный пост в агентстве и садится в тюрьму. Нам хочется воскликнуть: “Нет, мы ждали другого! Бегбедер сулил Героя и Поступка, а не жалкие потуги, на фоне размышлений “Generation Икс”. Нас обманули! Как в пошлом ролике стирального порошка”. Но нет. Мы понимаем: автор — фокусник, ловкий рекламист, его книжка — обманка, реклама (прежде всего его самого). Мы разгадали прием. Но все равно на крючке.

Впрочем, обманка не все. Метафорика работает. Бегбедеровский портрет современной тоталитарной действительности убеждает. Урекламливает. А как иначе, если Луизу, главную героиню романа Виржини Депант “Дрессированные сучки”, уже не нужно ни к чему принуждать. Луиза — рабыня, возлюбившая свое рабство. Она не только спокойно, без ожидаемых нами рефлексий и мук работает стриптизершей в пип-шоу, но даже чувствует себя комфортно в этой профессии. Нет, она не деклассированный элемент, нет патологий, приехала из Парижа, есть мать, брат, отдельная квартира. Как и Октав, одинока, но, заметим, уже и не ждет любви, теплоты, внимания. Да, ей известно, как принято относиться к ее ремеслу. Но жизнь Луизу и ее подруг выдрессировала. А поэтому несмотря ни на что, даже на зверское убийство товарок, сохраняй спокойствие, ни во что не вмешивайся. Справляйся. Отстраняйся. Прячь муку от мира. Или прочь из него! Жестоко? Но до “Дрессированных сучек” (1999) в 1993 году был еще более жестокий “Трахни меня!”37 .

О, Боже! Вот это заголовок! Да, но ведь вторая рука дьявола — “секуляризованный релятивизм”. Или нет? Или не “боже” вся та реклама средств женской гигиены, лекарств для похудения, от простаты и прочих “проблем”, которыми долбят нам голову двадцать четыре часа в сутки? Не “боже” ли фильмы и передачи, которые крутят по ТВ независимо от времени суток и направленности канала? Не “боже” ли откровенные постеры белья в метро и на улице?

Хуже другое: для большинства это уже не шок, а норма. Нормой давно стали и ненормативность лексики в художественных текстах, и пошлость содержания. Даже в поэ-
зии.

Роман со столь скандальным заголовком, первый роман Депант, издавал не кто-нибудь, а “Bernard Grasset”. Он был экранизирован, авторица возведена в ранг самых модных современных писательниц Франции. Русскоязычный вариант продается не на лотках или в андеграундных книгопритонах, а в книжном “Москва”, в отделе современной зарубежной литературы. На лаковой задней обложке под не менее скандальной аннотацией, акцентирующей внимание на ненависти, сожженных мостах и сексе с морем крови, прямо пропорциональные по стилю и стилистике слоганы-резюме Александра Скидана, Юрия Гладильщикова и Филиппа Делерма. Правда, последний скромно заявляет, что Депант лишь бескомпромиссно представляет новейшее поколение французских женщин, которое самовыражается без цензуры.

Если верить лишь в “убийства по мимолетному желанию”, “бессвязное лепетание непристойностей” и “сползания с дивана на фоне криминальных разборок”, обещанные Скиданом и Гладильщиковым, нам тоже, с опозданием на десяток лет, есть чем “похвастаться”. Подобное новейшее поколение русских женщин “успешно” представляют Анна Козлова (“Плакса”), Ирина Табунова, Лилия Ким, Ирина Денежкина (“Антология прозы двадцатилетних”38 ). Естественно, их чтиво относится к бродячим сюжетам, как муляж к яблоку. Вульгаризированные сколки, место которым в ведре, а не на экране. И не случайно почти весь тираж “Плаксы” по соображениям цензуры пошел под нож.

Но верить аннотациям не стоит. Как не стоит верить и русскому переводу названия романа Депант, звучащему в оригинале “Beise — moi”.

“Целуй меня”. И этот перевод больше отвечает книге, чем жаргонизм. Впрочем, подобное не в первый раз: заголовок продолжения знаменитого триллера “Команда” Дуги Бримсона “Top Dog” (буквально “Вожак стаи”) в издательском русскоязычном варианте почему-то превратился в “Самый крутой”.

IV Рейху неважно с чем-как обращаться — продавать, кто-что перед ним — книга, пеньюар, футбольный матч.

6

Безумные тени, бегите к вершинам желаний своих.

Вам никогда не утолить свой гнев.

Вдали от живых, но обреченных кочевников,

Неситесь через пустыни как волки,

Вершите свою судьбу, отчаявшиеся души,

Бегите от бесконечности, которую несете в себе.

Шарль Б. Из эпиграфа ко второй
части “Целуй меня”39 

Пинать, дразнить, язвить тебя, о человек, тебя, хищная тварь, тебя и твоего творца…

Лотреамон. “Песни Мальдорора”

Если Юити и Микагэ из “Кухни”, Марк из “Новенького”, Вальтер из “Все равно тебе водить” болезненно переживают фобии взросления, “переходности”, мучаются, думают, льют слезы, ежедневно решая теорему “Я и окружающий мир”, стараются как-то освоиться в нем, не отторгающем, но чужом; если смерть близких раскалывает их жизнь, сознание на до и после, заставляя иначе оценивать любовь, дружбу, каждый день, каждый жест, поднимать глаза от заляпанной кухонной плиты и видеть за окном сияющие звезды и мечтать отправиться вдвоем в мир более светлый, — их ровесники прозы поколения “человек–ek-sistence” наполняют старые меха романтических архетипов новым содержанием, в сравнении с которым терзания упомянутых двадцатилетних-тридцатилетних или маета, побеги Юлиана из “Последнего предела”, Алисы из “Дневника Алисы”, Николая из “Мемуара двадцатилетнего” или дамская история “Пейтон Эмберг” Тамы Яновиц — смотрятся вяло, неактуально.

Принято считать, что документальное кино “делать” проще: не надо возиться с актерами, не надо акцентироваться на художественной стороне, не надо тщательно выстраивать декорации. Много чего не надо. Главное — материал, иди по факту. Даже расход пленки на съемках разный: если в художественном кино расход на дубль — один к семи, то в документальном — один к трем. Но, разумеется, “проще” — мнение дилетанта. Мы знаем “Олимпию” и “Триумф воли” Л. Рифеншталь, “Обыкновенный фашизм” М. Ромма. Стилизация отдельных эпизодов “игровой” картины (массовые сцены в “Заставе Ильича”, в “Июльском дожде” М. Хуциева) или всего полотна (“Рим — открытый город” Р. Росселлини) под документальное есть известный и популярный неореалистический прием, цель которого убедить зрителя в “достоверности” происходящего.

Роман “Целуй меня” как раз такая стилизация. Впрочем, использование в тексте кинематографических приемов литературе известно хорошо: Золя применяет “крупный план”, “общий план” для “наблюдения” за поведением толпы; Джойс вводит параллельный монтаж, подсмотренный у Гриффита; стиль Дос Пассоса или подробную раскадровку сцен в “Шуме и ярости” Фолкнера сейчас модно определять не иначе как “клиповым сознанием”; с “ближним планом”, “протяжками”, “панорамным кадром” и т.д. работал Фаулз и работает Уэльбек, снявший, кстати, несколько короткометражных фильмов.

У нас нет портретов главных героинь, их биографий, предысторий, нет пейзажей за окном машины или отеля, нет привычных красивостей. Ничего лишнего. Черно-белый документализм даже в лексике. Это напоминает приемы Хемингуэя — “называние”, стилевая антихудожественность, лексическая грубость, “антиромантизм”: старый гуманизм не оправдал себя, его правила — вон!

“Надин крутит провод плейера во все стороны, пока звук не появляется в обоих наушниках. На ходу старается удержать провода в нужном положении. Она поменяла плейер всего две недели назад. Как людям только удается слушать их месяцами?

Убил кого-то. Что теперь будет? Что уже случилось? Она не удивлена. Это должно было произойти. Случится может что угодно. Почему Бувье? Странный выбор… Хорошо, что не каждый подумает на Франсиса, когда обнаружат тело. Тело… Новое слово. Неуместное.

Она пытается представить, кто обнаружит труп и когда. Женщина входит в гостиную, болтая о всякой чепухе — о пробках, о каком-то споре, о планах на вечер. Жена возвращается домой и разговаривает с порога с мужем, поскольку знает, что он уже вернулся. Говорит о переполненном автобусе или о приятно удивившем ее телефонном звонке. И посреди гостиной наталкивается на окровавленное тело”.

Эффект школьного перевода. Настоящее продолженное простенько сменяется настоящим неопределенным. Ловишь себя на мысли, а не сценарий ли ты читаешь, хотя прекрасно помнишь, что это тоже известный ход. Авторская речь сливается с несобственно-прямой, перемежается с ненормативной, которая входит в круг понятия “документализм”; иногда роль закадрового голоса, авторской установки, помогающей дешифровать образы, берут на себя обрывки песен из плеера Надин.

Действия и поступки в параллельном монтаже. Вереница глаголов. Вереница сущностей. Вернее, их две: Маню и Надин. Глаз писателя вырвал их из толпы — обычных, ничем не выделяющихся молодых девиц — познакомил и сказал: “У вас на все неделя. Действуйте!”

Когда дьявольские руки рано задушили позитивное, когда мир — нечто чужое, как опровергнуть, что ты не существуешь? Убить. Оказаться в “пограничном состоянии”. Совершить “немотивированное преступление”. Соединить несоединимое: бунт, как универсальную человеческую природу, с актом выбора. Раскольников подобным образом доказывал что-то себе, Октаву хотелось легкого внимания (впрочем, он был в шумной компании и отчета не отдавал), Маню и Надин мастерят экзистенцию своего поколения.

Триумф крови над нервами! Недаром одну из глав романа открывают строки Шарля Бодлера.

Невероятно: принимая концепцию абсурда, мы по логике, а не по совести, кажущейся чем-то иллюзорным, должны быть готовы убивать! “Когда пытаешься извлечь из чувства абсурда правила действия, обнаруживается, что вследствие этого чувства убийство воспринимается в лучшем случае безразлично и, следовательно, становится допустимым. Если ни во что не веришь, если ни в чем не видишь смысла и не можешь утверждать никакую ценность, все дозволено и ничто не имеет значения <…> Наше столетие охотно допускает, что убийство может быть оправдано, и причина его кроется в безразличии к жизни, свойственном нигилизму”40 .

Кстати, для романтиков убийство входило составной частью в наивысшую ценность — неистовство, оборотную сторону скуки. Чтобы почувствовать себя живым, романтическому герою требовалась яркая экзальтация быстрого, всепоглощающего действия; люциферианский мятежник, отчаявшийся в божественной справедливости, он и в литературе символизма, подобно лотреамоновскому Мальдорору, охотно становился на сторону зла — причинять муки, страдать самому было одной из его задач.

Что предлагается в качестве очевидного на чистой доске абсурда? Что поможет ответить в данной атмосфере на поставленные эпохой вопросы? Бунт. Бунт, требующий порядка среди хаоса, жаждущий цельности, порожденный осознанием увиденной бессмысленности и несправедливого удела человеческого. Его задача — преображать, значит действовать и, возможно, убивать, а он не знает, законно это или нет. Зато он знает, что глубоко позитивен, благороден, так как предполагает ценности, выдвигает требования, объединяющие человека со всеми остальными людьми и открывает в человеке то, за что всегда стоит бороться.

Его схема проста и не менялась со времен Спартака: люди восстают против несправедливости по отношению к ним и к другим людям; не в силах исправить зло на благо, они предпочитают утопить справедливость в еще большей несправедливости, которая в итоге совпадает с уничтожением; чтобы оправдать себя, людям нужно заявить о невиновности всех и преступности Бога; в конце обреченное существо (а оно знает, что обречено) в блеске гибнет, и этот блеск — его оправдание. Все, кто мечтал о баррикадах, строил их по данному плану и не жалел.

Маню и Надин реализуют обе схемы (вторая — “романтический герой”), естественно, с поправкой на календарь и ментальность. Пора классических “мятежных денди”, звезд, бездн и слов о невинности миновала. Сегодня бунтуют продукты против покупателей. Вместо “Тварь я дрожащая или право имею?” — “Продукт я? Покупатель? Или чем-то иным быть могу?” Сегодня рабы восстают против нового режима, где удивляются собственной уязвимости, способности чувствовать боль. Душа закалена словно сталь. Любовь напоминает битье головой о стену. Насилие постепенно начинает нравиться, потому что пробуждает самую гнусную часть тебя. Паскалевское “Уподобьтесь тварям!” приобретает буквальный смысл.

“Безумное желание над чем-то надругаться, над чем-то священным. Ей нравится ее работа.

Она никому не говорит, чем занимается. Она не стыдится. Она даже гордится своим падением, видит в разврате героизм. Она просто презирает остальных — всех тех, кто ничего не знает и смотрит на нее свысока, потому что считают себя более достойными людьми” (Депант “Целуй меня”) .

Тоталитаризм скучен своей предсказуемостью. От “альф” до “эпсилонов” все продумано. Не хочется ли тебе выкинуть что-нибудь этакое? Этакое, что хотелось бы увидеть до того, как исчезнешь по-настоящему? Убийство еще и лучшее развлечение. Пусть будет как в эффектном боевике. Бога нет, и все позволено. Жизнь — сценарий, мы — крутые.

Сначала они убивают тех, кто их унижал и использовал. Затем — чтобы пользоваться самим: их деньгами, машинами, квартирами, страхом. Невинных людей не бывает. Мир заслужил подобную месть. Мера за меру.

“Открывается третий глаз, в голове мечутся дурные мысли. Среди этих декораций и людей она ощущает, что ее презирают, отталкивают. Она смотрит на себя их глазами и понимает, что вызывает жалость. Маню продолжает кокетничать с мальчуганом и ничего не замечает. Надин сжимает челюсти и смотрит в стол. Она не хочет срываться. Она забилась в глубину своей клетки, сжалась в углу, где ее пытаются поймать невидимые, слепые руки. Она ощущает их движение во мраке. Она уязвима и окаменела от ужаса. Надо обрубить руки, которые желают причинить ей зло. И она, как паучиха, ждет, вооружившись терпением <…>

Исключить себя из мира людей, переступить черту. Стать хуже всех. Проложить бездну между собой и остальным миром. Надо решиться. Они хотят новостей на первую страницу — она может доставить им такое удовольствие” (Депант “Целуй меня”) .

Заголовки газет все крупнее. Чем сильнее светит солнце, тем больше трупов.

Пустыня, пески, солнце, море, океан.

У символистов с “переводом” проще: океан одновременно область исчезновения и примирения, поэтому он родина, например, Мальдорора и остальных лиц “Песен”.

А как дешифровать экзистенциальную символику?

Устоявшееся мнение, что такой символики нет. Но бегут в пески, к солнцу Дэг, Клэр, Энди; бегут к морю, солнцу Маню и Надин; рассматривая на тюремной стене репродукцию Гогена, грезит о райском пляже, солнце, океанской волне Октав; спасаются на солнечном песчаном океанском острове другие персонажи “99 франков” — Марк и Софи; стремится на восток Юлиан; ужален солнцем на пляже Мерсо.

О чем думаете Вы при виде солнца?

Парадокс: светило, призванное дарить жизнь, у отдельных экзистенциалистов, начиная, пожалуй, с “Постороннего”, дарит смерть. Ненапрямую главным героям. Они, по замыслу авторов, — “поклонники солнца”. Но “поклонники солнца, уничтожающие любую тень”41 .

Не хочется смешивать стили, сворачивая в лингвистическую стилистику, но почему бы не поиграть в параллельный монтаж, тем более, что в специальной литературе не удалось найти ни подтверждения, ни исключения символики солнца у экзистенциалистов. Во избежании голословности и для лучшего обоснования идеи вынуждена цитировать. Цитировать пространно, выделяя глаголы.

“Generation Икс”:

“Первый луч солнца показывается над лавандовой горой Джошуа <…>

— О чем вы думаете при виде солнца? Быстро. Пока не задумаетесь и не убьете первую реакцию. Будьте откровенны. Пусть жестоки. Клэр — ты первая.

Клэр мгновенно схватывает, что от нее требуется:

— Хорошо, Дег. Я вижу крестьянина в России, едущего на тракторе по пшеничному полю, но солнечный свет таит опасность — и крестьянин выцветает, как черно-белая фотография в старом журнале “Лайф”. И еще один странный феномен: вместо лучей солнце начало испускать запах старых журналов “Лайф”, и запах убивает хлеб. С каждым нашим словом пшеница редеет. Пав на руль, тракторист плачет. Его пшеница погибает, отравленная историей.

— Хорошо, Клэр. Наворочено. Энди, ты как?

— Дай подумать секундочку.

— Хорошо, я вместо тебя. Когда я думаю о солнце, я представляю австралийку-серфингистку лет восемнадцати где-нибудь на Бонди-Бич, обнаружившую на своей коже первые кератозные повреждения. Внутри у нее все вопиет, и она уже все обдумывает, как стащить “валиум” у матери. Теперь ты скажи, Энди, о чем ты думаешь при виде солнца”.

“99 франков”:

“Ты уступаешь соблазну УФ. Стоит тебе впасть в депрессию — а ты пребываешь в ней постоянно, — как спешишь ублажить себя ультрафиолетом. В результате, чем сильнее ты хандришь, тем больше загораешь. Печаль предает тебе здоровый вид. Отчаяние равно солнечному удару. Кто догадается, что ты несчастлив? Твое бронзовое лицо сияет, как медный таз <…> Берегись — в конце концов ультрафиолетовые лучи поджарят тебя не хуже адских угольев”.

“Посторонний”:

“Я подумал: стоит только повернуться и пойти прочь — и все кончится. Но весь раскаленный знойный берег словно подталкивал меня вперед. Я ступил к роднику — шаг, другой. Араб не шелохнулся. Все-таки до него было еще довольно далеко. Может быть, оттого, что на лицо его падала тень, казалось — он усмехается. Я помедлил. Солнце жгло мне щеки, на брови каплями стекал пот. Вот так же солнце жгло, когда я хоронил маму, и как в тот день, мучительней всего ломило лоб и стучало в висках. Я не мог больше выдержать и подался вперед. Я знал: это глупо, я не избавлюсь от солнца, если сдвинусь на один только шаг. И все-таки я сделал его — один-единственный шаг вперед. Тогда, не поднимаясь, араб вытащил нож и показал мне, выставив на солнце. Оно высекло из стали острый луч, будто длинный искрящийся клинок впился мне в лоб. В тот же миг пот, скопившийся у меня в бровях, потек по векам и затянул их влажным полотнищем. Я ничего не различал за плотной пеленой соли и слез. И ничего больше не чувствовал, только в лоб, как в бубен, било солнце да огненный меч, возникший из стального лезвия, маячил передо мной. Этот жгучий клинок рассекал мне ресницы, вонзался в измученные воспаленные глаза. И тогда все закачалось. Море испустило жаркий, тяжелый вздох. Мне почудилось — небо разверзлось во всю ширь, и хлынул огненный дождь. Все во мне напряглось, пальцы стиснули револьвер. Рукоятка была гладкая, отполированная, спусковой крючок поддался: — и тут-то, сухим, но оглушительным треском все и началось. Я стряхнул с себя пот и солнце. Я понял, что нарушил равновесие дня, необычайную тишину песчаного берега, где мне совсем недавно было так хорошо. Тогда я еще четыре раза выстрелил в распростертое тело, пули уходили в него, не оставляя следа. И эти четыре отрывистых удара прозвучали так, словно я стучался в дверь беды”.

“Целуй меня”:

“Она исследует собственную душу, рассматривает ее со всех сторон <…>

Ей плевать на собственную трусость, на бегство от проблем. Она идет прямо и ждет, когда найдет нужное место.

В нее вливаются невероятные силы, она полна уверенности и спокойствия.

Занимается день, становится жарко. Она идет навстречу встречающему солнцу. Входит в город <…>

Тело, сгоревшее в лесу, становится символом праздника — меняется все вокруг, наступил день счастья <…>

Навстречу ей идут на работу люди. Любой из них может узнать ее и с криком показать на нее пальцем. Она внимательна, но не напряжена. И готова пустить себе пулю в лоб при любом подозрительном движении.

Ее пальцы не отпускают рукоятку пистолета, словно в руке у нее — внимательный любовник.

Им ее не поймать <…>

Солнце стоит уже высоко и обжигает кожу.

Она садится на скамейку в зеленом сквере с множеством игровых детских площадок. Burn it clean <…> Она растворяется в жаре, наслаждаясь щедрым солнцем <…>

Она уже готова и сама удивиться своему спокойствию. Она пропиталась солнцем, она достает пушку из кармана. Когда прогремит выстрел, она будет думать о Маню — они навсегда останутся вместе.

Она лежит на животе. Заломленные за спину руки держит человек, прижимающий ее коленом к земле. Она окружена и обезоружена. Они появились так внезапно, что она не успела понять, что происходит. Одни в гражданском, другие в форме. В нескольких шагах от нее раздается рев толпы, сообразившей, кого здесь поймали, и радующейся ее пленению. Во рту вкус крови. Падая, она прикусила губу.

Это должно было случится. А ей казалось, что этого можно было избежать”.

Обычно глагол — особое проявление авторского начала. В диалектике художественного мышления экзистенциалистов с их формулами “сущность — поступок” он обречен на главную роль. Стилистическая (в итоге — смысловая, идейная) схожесть между четырьмя отрывками, особенно между двумя последними, очевидна: метафорические динамические изображения, построенные на однородных рядах глагольных сказуемых вкупе с отдельными глаголами, то есть тенденция к “авторским синтетическим метафорам”42 . Только глагол Камю более метафоричен, поэтому сюжетное развертывание “авторской синтетической метафоры”, как одного из организующих центров построения всего полотна текста, для читателя не затруднено.

Это в идеальном мире солнце дает тепло, свет и т.д. В мире абсурда и “теней” оно, сохраняя прежние символики, умертвляет или толкает на умерщвление. Человек, который должен убить — реально или в своем воображении, — делает это во имя гармонии. Убивает “тень”, закрывшую солнце, за что готов нести ответственность — умереть, поскольку, преступив, тоже нарушил равновесие и стал для кого-то “тенью”.

Еще более наглядные связи “Постороннего” и “Целуй меня” в концовках: Надин вспоминает перед смертью Маню, Мерсо — маму; тело Маню для Надин — символ праздника, свободы; Мерсо догадывается, что перед смертью мама почувствовала себя освобожденной, готовой все пережить заново; Надин спокойна перед самоубийством, полна уверенности; в ночь перед казнью Мерсо осознает, что он впервые раскрывается навстречу тихому равнодушию мира, он счастлив, он готов умереть. Схваченная Надин слышит рев толпы, Мерсо желает себе в день казни побольше зрителей с криками ненависти.

Незадолго до парижских волнений 68-го года Камю свел наблюдения за фарисейской, политиканской, лживой, покорной жизнью социума в такую хлесткую инвективу:

“Вот уже почти столетие, как мы живем даже не в обществе денег (серебро и золото могут по крайней мере возбуждать плотские страсти), а в обществе отвлеченных денежных символов <…> Когда правящий класс измеряет свое состояние не арапами земли или слитками золота, а неким числом цифр, по видимости соответствующим числу обменных операций, он тем самым обрекает себя на то, чтобы поставить в центр своего мира и своего опыта определенного рода мистификацию. Общество, основанное на знаках, по самой сути своей есть общество искусственное, в котором плотская природа человека мистифицирована. Поэтому нет ничего удивительного, что это общество сделало своей религией мораль формальных принципов и что она пишет слово “свобода” и “равенство” на тюрьмах, равно как и на финансовых храмах. Однако нельзя безнаказанно проституировать слова. Сегодня свобода — без сомнения самая оклеветанная ценность”43 .

Без преувеличения, к настоящему моменту список “самых оклеветанных ценностей” уступает лишь “Книге рекордов Гиннеса”, отдавая по оклеветанности “почетное” второе место, пожалуй, любви.

Бунт нонконформистов Маню, Надин, Мерсо разный. Желания схожие: гармония, справедливость, антимистификация. И как одними движет глубокая, непобедимая страсть — жажда абсолютной, незамутненной правды, так другими — жажда свободы — деятельной, уверенной в себе, полной страха — свободы для смерти, перед лицом которой можно сделать выбор и ответить за него. Они не лгут, не притворяются, сохраняют личностность, а это много. Общество наказано. Но ценности их бунта (кроме человеческой солидарности, “рожденной в оковах” и т.д.), утверждающиеся как новые, — есть хорошо забытые старые.

“Мне тесен мир, я словно онемела, почему кругом так тускло? Пожалуйста, будь со мной понежней, я не знаю, что творится со мной, пожалуйста, будь ласков со мной, не волнуйся”, “Если я думаю, я думаю о тебе. Если вижу сны, то это сны о тебе. Я открываю глаза, но они не способны видеть”, — слушая романтические песни, Надин хорошо понимает, что мечта о прекрасном недостижима. Ее судьба — антитеза, как заголовок “Целуй меня” к содержанию.

Востребованный, сегодня особенно, во всех сферах искусства “документализм” срабатывает: мы не только спокойно читаем (извините, но подобные ужасы в литературе были, откроем Лотреамона и тех же французских символистов), верим, но и симпатии наши, как не парадоксально, а симпатии — уже что-то новенькое! — на стороне героинь. Именно героинь без иронических кавычек, а не персонажей.

Пусть гармония Депант выглядит реваншем, гармонией отрицательного порядка и рецепт к ней жесток. Пусть бунт обречен: дьявольский мир “теней” вот так не перестроить, супермаркет не истребить. Но речь здесь, как и в “Постороннем”, идет о правде, о свободе жить, чувствовать, поскольку без них никогда не одержать победы ни над собой, ни над миром.

7

“Распалась связь времен”.

“Порвалась дней связующая нить”.

“У времени вывихнуты суставы”.

“The time is out of joint”.

Варианты перевода и оригинал
строки из У. Шекспира “Гамлет”

История любой жизни есть история поражения.

Ж. П. Сартр

История циклична. Сюжеты бродячи.

Ни одну тему ни открыть, ни закрыть нельзя.

На “Лебединое озеро” В. Рейзингера существует более десятка редакций, самые известные среди которых Л. Иванова и М. Петипа, А. Горского, В. Бурмейстера и Ю. Григоровича.

Мотивы экзистенциальной тревоги были в литературе всегда. Без возрастных прерогатив. Конечно, Депант и Бегбедер заострили модусы, но в романе М. Уэльбека “Расширение пространства борьбы”44  (1994), вышедшем во Франции через год после “Целуй меня” и многим раньше “99 франков”, тоже есть что почитать в лучших традициях Сартра, Камю, со всеми “веселыми” прогнозами и межтекстовыми связями по нарастающей: пространство человеческой борьбы расширяется, “тошнота” усиливается до “горечи”. Кстати, у Уэльбека и сборник статей45  имеется, названный примерно так же как настоящая статья. Но, дорогой читатель, не спеши обвинять меня в плагиате: данная метафора не его ноу-хау. Коупленд размещает ее аж на восемь лет раньше на странице “Generation Икс” в качестве глоссы, а выдумал ее он сам или отредактировал чью-то идею — вопрос. Есть сентенции, которые носятся в воздухе.

Впрочем литература не стадион: годы, цифры, кто первый, кто второй — тут все статистики диалогичны и диалектичны. Похожее заглавие моей статьи — преступление не большее, чем шестой вариант “Лебединого” под редакцией Ю. Григоровича. Было бы чем наполнять, не так ли?

На нашей почве, на постсоветской, “Продукт я? Покупатель? Или чем-то иным быть могу?” звучит не столь отчетливо. Молодые российские прозаики в большинстве своем заняты рефлексиями, “всхлипами”, криками: “Кто я!”. Таким не до переустройства. Хотя попытки есть.

Витька и дядя Егор из рассказа “Обещание”46  Андрея Геласимова после долгих мук, раздумий: “Поработали на государство! Хватит! Пора его маленько пощипать”, — спонтанно решают убедить государство и себя, что не “бараны”, что больше не намерены терпеть удары судьбы и с настоящего момента берут управление в свои руки. Поэтому “из принципа” разбивают витрину ювелирного магазина, крадут и убегают. Насколько афера удалась и робингуды почувствовали себя “личностями”, неизвестно, так как в отличие от французских собратьев их не схватили, предать мукам интеллектуального самокопания не успели. На фразе: “И они побежали” — повествование резко обрывается, оставляя привкус недоговоренности. Не той недоговоренности, когда прием, а той, когда автор не справляется с концовкой, преодолевая напор материала. Деревенско-уголовная фактура и выбранный стиль, ожидаемые скорее от Р. Сенчина или И. Кочергина, оказались для “горожанина” Геласимова с его “Годом обмана” и “Рахилью”47  убыточным предприятием.

Митя Вакула из романа “Русскоговорящий”48  Дениса Гуцко, напротив, никому ничего доказывать не собирался, в победители не шел. Жажды, страсти, действия — благородные или криминальные — не про него. Восемнадцатилетний веснушчатый солдатик, студент-романтик в первой части, и неудачник-охранник с высшим образованием, брошенный муж и отец во второй — он кроткая пешка в чужой игре. Даже когда впервые в жизни Митя знает наверняка, что делать; когда несколько следующих секунд ему предстоит “прожить правильно, без оплошностей. Своими собственными руками — взять и прожить”, — над ним перегорает лампочка. Хочется воскликнуть: “Мы ждали другого! Вкрути лампочку и спаси Люсю, Митя!”. Но поздно, книжка кончилась.

В “Русскоговорящем” нет символик солнца, песков, хотя события первой части (военная служба) происходят в Азербайджане. Нет про “тварь дрожащую” или “пограничное состояние”. Но каждый автор волен по-своему оживлять архетипы, переводить их на язык современности, адаптируя к зрителю-читателю. Поэтому Мерсо превращается в Митю, “продукт” в “пластилин цвета хаки”, желание гармонии в необходимость самоопределения, тоталитаризм в Вавилон, “посторонний” в “русскоговорящего”. В стилевом, стилистическом плане остаются все те же “клиповое сознание”, параллельный монтаж, “документализм”, глагольность и “авторские синтетические метафоры”.

Нет, он не Гамлет. Он — Митя Вакула, грузинский русский, родившийся, выросший в Тбилиси, куда после войны переехали жить его дед и бабушка. Митя, угодивший в тройной абсурд полуармии-полувойны, распавшегося строя и межвременья, а поэтому вынужденный решать, пусть и в обрубленном формате, вопросы если не о времени, то о любви, национальности и родине, поскольку к круге бессмыслиц обязательно знать, кого не любить, почему земляк земляку чужее чужого, а родина превратилась в чужбину. Этим он отличен от привычных “желторотиков в шинелях” литературных, кинематографических: Жени Колышкина из “Женя, Женечка и “катюша”” В. Мотыля, Кузнечика из “В бой идут одни старики” Л. Быкова.

И в казарме, и в общаге Ростовского университета Митя, говорящий по-русски с акцентом, чувствует себя чужаком, а потому учится скрывать акцент, “выглядеть руссее некуда”. Думая о Родине, он предпочитает творить ее сам. Из чего-нибудь живого, из того, что первым идет на ум. Тбилиси, где остались мама с бабушкой. Старая Русса, станица Крымская. Два мира — Россия и Грузия, — в которые он так по-настоящему и не вошел, которые упустил. А мог бы — войти? Откуда это острое желание чувствовать корни? Митя не хочет быть сам по себе родства не помнящим. Чужим быть страшно. Основной признак Родины — это тепло. Там, где люди поселились не на день, не на два. Там, отогревшись, они начинают любить. Но копаясь в подсознательном, в тревогах и страхах и не находя в них основы, чтобы развиться в самостоятельного субъекта, Вакула обречен ежемоментно изобретать в себе человека, ежечасно спрашивать: “Боже, скажи-подскажи, кто я?”. Кто теперь, в новые времена, вчерашние советские граждане, свободно пересекавшие границы пятнадцати республик?

“— Пич — тупиковая ветвь. Тупиковая ветвь советской цивилизации. Закончатся скоро такие, как ты. Страна исчезнет, и вы вместе с ней.

— Нет. Так не может быть. Так не должно быть. Сколько вложено моими, дедушкой и бабушкой… Сколько чувств, усилий <…> Нелегкий был труд. Жизни, вбитые в пустоту, как сваи в болото <…> Нет, не сгинули они даром… Мне бы только понять, разобраться… Я ведь думаю по-русски, я чувствую по-русски.

— Ой ли? Чувствуешь ты, как книжный русский. Сам знаешь. А с ними тебе ведь… не очень?

— Да, мне комфортнее дома…

— Дома? То есть с грузинами?

— Я… Мой дом в Тбилиси. Мой мир. Я знаю, как он устроен, вокруг чего вертится. И люди — я знаю, какие они, из чего вылеплены. Они ведь такие же, как я. С таким же акцентом. Мне с ними легче, привычнее… Но ведь я не грузин, нет… и никогда не считал себя… и грузины не считают меня…

— Не русский, не грузин, даже не метис. Так кто ты?

— Я… не знаю. Я… такой вот — грузинский русский. А что, нельзя?!”

Но в абсурде Бога нет. Надежные ответы исключаются. Масса модифицируется, мистифицируется. Люди в первую очередь. Ад — это другие. Другие — это реки Вавилона, строители одноименной башни, создававшейся не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю; это люди: сегодня одни, завтра еще хуже. Лапин попадает в стройбат, милая Фатима превращается в нечто забито-угрюмое, герой Кочеулов объявлен предателем, Пата Бурчуладзе дезертирует, армейские товарищи не приходят проводить, принципиальная красавица жена и любящий сынишка бросают ради спокойной жизни. Меняется и Вакула из романтического воина Нового демократического Вавилона, рефлексирующего раба, мечтающего полюбить свое рабство, в бездомного, беспаспортного “эпсилона”. Для страны (правда, какой?) он не существует. Он теперь гражданин “man” (М. Хайдеггер).

Казалось бы, простые человеческие желания, простые радости: тихо войти в общество, покойно жить, любить, иметь семью. Но персонаж, с одной стороны, слишком долго и безрезультатно учился казаться своим (правда, кому?), приспосабливался, терял самость, решал, где его, где чужое, и что такое чужое вообще. С другой, отказаться от себя до конца, от личности подлинной — перейти в класс “подонков”, довольно, подобно Луизе, жить, не испытывая тошноту, — он тоже, как и Октав, не смог. Воля нужна на все. Выбор и ответственность. А этому Митю даже зона военного конфликта, где он ухитрился избежать острых жизненных обстоятельств, не научила.

Кто-то из критиков сказал, что “Русскоговорящий” Д. Гуцко роман “о паспорте”. Нет, паспорт — деталь. В немецкой или французской литературе были бы часы без стрелок, полустанки без поездов. В России же, стране казенно-чиновничьей, шинели, грамотки… Теперь вот паспорта. Многовековой русский страх потерять государственный билет, бумажку — от фольклора до ДНК. Хотя в “man” паспорт не предусмотрен.

Бунт жесток, но промедление и конформизм еще опаснее. Даже в безумии есть система. Для чужеродности спокойное сосуществование с абсурдным миром — абсурдное желание. Или бунт отстранения (Мерсо, Энди, Клэр, Дег, Марк, Софи, мать Мити), или бунт переустройства (Надин, Маню), или принятие по ситуации. Последнее — более гуманная альтернатива “подонкам” и “тошноте”, разработанная вместе с понятием “ситуация” Карлом Ясперсом: жизнь — постоянное напряжение между условиями существования и свободой; отказываясь и от одиночества, и от мятежа, руководствуясь свободой “в ситуации”, личность должна (!) принять свою взаимосвязь с миром: с обществом, с историей, с политикой, с техникой. Под такой вариант подходит многое, и персонажи “Дрессированных сучек” в том числе.

Есть еще варианты, промежуточные, но о них ниже.

В живых остается только память — иррациональные силы человеческого подполья. Импрессионизм воспоминаний. Как десять видов на Британский парламент или двадцать видов на гору Фудзи, рисует Митя портреты бабушки, деда, мамы, себя маленького, тбилисские улицы, маленькие восточные обычаи, привычки, городские пейзажи Ростова. Вспоминать можно без конца.

“Сломанная спичка наконец сухо фыркнула и зажглась. Огонек плеснул косыми, падучими тенями и, сжавшись, задрожал в кулаке. Будто и ему было зябко в этом тумане. Митя затянулся и пустил дым в сторону от открытой балконной двери. Сигаретный дым расплющился о туман, побежал кольцами. Митя смотрел на растекающийся дым, прислушиваясь к тишине, и подумал, что, кажется, не любит тишину. В комнате мерцал телевизор, покрытый пледом. Мерцала и плыла сама комната — как телевизор, показанный по телевизору. Он часто так делал, ему нравится смотреть на расплывчатое и мерцающее. В минуты, когда можно стать самим собой, выползти из-под всех защитных оболочек нагим и мягким, он частенько впадал в созерцание. Может быть, он по природе своей такой вот созерцатель. Рассуждатель. Пожалуй, что победителем, каким хотела видеть его Марина, он и не сумел бы стать. Такой, как он, — заведомо в проигрыше. Скомандуют “внимание — марш”, а он засмотрится, как здорово все рванули. И что, казнить, тащить на беспощадный капиталистический трибунал?”.

8

Такой красивый город и такая, блин, мясорубка. Раньше, когда речь шла обо мне одном, образ эпохи как “концлагеря, охраняемого варварами”, меня мало колебал. Теперь же я осознавал, что Нанси предстоит вырасти в этом аду, предстоит расквасить свою подвижную рожицу о чертову реальность, и ужас сводил мне нутро.

В. Депант. “Teen Spirit”

Экзистенциализм провоцировался революциями, войнами, послевойнами, оккупациями. Третья мировая — не объявлена, лимита не имеет.

Каждое поколение уверенно: именно оно призвано переделать мир. Поколения конца прошлого столетия, однако, уже тогда знали, что сделать подобное не в состоянии. Почетная миссия автоматически перенеслась на новых людей нового века. Возможно, поэтому наперекор философскому учению они рвутся в общество, надеясь его завоевать, а возможно, стать авторами нового гуманизма. В крайнем случае отыскать неведомого бога.

Поколение “ek-sistence” на смену “блудным детям”, которое, преодолевая утраты, кризисы, двойные сознания, постепенно реализовывало человеческое в человеке, обретало зрелость, росло и постепенно переросло самое себя. Вчерашние Гамлеты-художники гармонично перетекли в “экзистенциалистов”, как символизм в романтизм внутри романтизма — “типа творчества”. “Романтический экзистенциализм”, метод, приписываемый Камю, может стать одной из современных стилевых разновидностей. И мы, наконец, увидим “героев” как героев вместо декаданса с триумфом слабого над сильным и победой морали бездействия. Декаданс опасен той же анархией и разрушением.

Безусловно, “человек–ek-sistence” XXI века отличается от того же типа в веке XX, и момент превращения “бытия-в-себе” в “бытие-для-себя” сегодня описывается иначе: разные времена — разные переводы. Но главное неизменно. По-прежнему сущность того, кто постоянно ek-siste (пре-ступает) все формы бытия, — в покинутости, отчаянии, так как он никогда не предстает перед собой существом стабильным, завершенным, владеющим собой и вещами. Он — постоянное скольжение, возвышение над собой, бегство в пустоту, в небытие, к смерти, которую он приемлет, поскольку только через нее определяет заботу, страх, решимость, совесть. Такие Маню, Надин. Наверное, и они когда-то подобно “героям” “иксеров” мечтали, слушали грустные песни. Но страх сливается с мужеством. Они вытерли слезы, вправили вывихнутые суставы и теперь готовы к борьбе за свое достоинство. Как бы ни был мрачен Сартр, но даже он не мог не согласиться, что человеческая свобода, открывшая себя единственным источником ценностей, способна восстановить закон, на основе которого может быть достигнуто соглашение между людьми.

Естественно, никто не взывает к убийствам, стрельбе во все и вся. Кровавой цепочке “пограничная ситуация” — свобода — выбор есть вегетарианская альтернатива: знание абсурда — возвышение над абсурдом — свобода — выбор.

Но одно — типологии литературные, другое — живые человеческие души. Особенно русские.

Все схемы-модели условны: этикетка, ярлык превращает личность в вещь.

Невозможно внятно обозначить тех, кто попал под русский молот четырех эпох (“застой”, “перестройка”, “постперестройка”, “стабилизация”). Российская молодежь привыкла к состоянию борьбы, воспринимает его как нормальное, хотя крушения-созидания проходили без ее участия. Роли в борьбе. Рук. Согласия-отрицания. Взрослые мнением тех, ради кого в первую очередь строили “Новое светлое прекрасное- 2”, интересовались мало. Реформа образования, организация молодежных политических движений, школы, опросы, статистики, отведенное место в телеэфире и т.д. — лишь сейчас или сравнительно недавно.

Девяносто третий год. Штурм Белого дома. Победа демократии. Что увиделось тогда двадцатилетнему сознанию в происходящем? Как им сейчас, тридцатилетним, итоги побед? Нет ли намерения, изучив промахи отцов, строить демократию новую?

Пока будетляне-“РАФовцы” требуют лишь яркого как альтернативы серости современного искусства, которое они называют “попсой”. Пока футуризм — революции нет. Но футуризм — буря, несущая ее и в идеале демократию. Футуризм, позитивный человеческой солидарностью, — итог метафизического восстания плюс первая (тоже позитивная) фаза его логического завершения — восстания исторического (революции).

Состояние конфронтации непрерывно подогревается СМИ, огромными финансами, поэтому количеству сайтов МПО, страниц в Яndex, экстремизму удивляться не приходится. По информации тех же “Новых Известий”, в “Наших”, лидера вциомовской десятки, только за последние полгода было вложено несколько десятков миллионов долларов! “”Наши” являются не более, чем “денежным проектом”. Уберите деньги, и от ”Наших” ничего не останется”49 , — утверждает политолог Д. Орешкин, руководитель группы “Меркатор”. По данным50  все того же ВЦИОМа, 59% опрошенных цели этого “популярного” молодежного движения сформулировать не смогли (узнаваемость других организаций еще меньше). Для сравнения: за все время существования “Лимоновцев” с 1993 года в организацию было вложено не более миллиона долларов, манифесты партии известны, в неподдельности служения идеалам НБП, учитывая аресты и тюремные заключения ее членов, никто не сомневается. Здесь vintage не носят.

Конечно, в “революционные” шеренги помимо искреннего или мистифицированного желания переустройства России, состояние которой зарубежные-отечественные политологи характеризуют “имитацией авторитарного строя и демократии”, “бескровно-обманной революцией и бескровно-обманными реформами”, может загнать обыкновенная скука.

Бесенок Октав не удивлен: “Проблема современного человека не в том, что он зол <…> Просто ему не нравится скучать. Скука приводит его в ужас, тогда как на самом деле нет ничего более полезного и благотворного, чем хорошая ежедневная доза ничем не заполненного времени <…> однако, люди поступают с точностью до наоборот: они бегут от скуки, ищут от нее спасения у телевизора и телефона, в кино и в Интернете, в видеоиграх и модных журналах. Они перестали участвовать в том, что делают, и живут как бы в другом измерении, словно стыдятся просто дышать — здесь и сейчас. <…> Ситуация необратима <…> развлечение, стало таким всемогущим, что заменило самого Бога” (Ф. Бегбедер “99 франков”). Модный журнал, модный стиль, модное шоу… Пожалуй, в газетном слогане о политике и новой молодежной моде что-то есть.

И все же французские баррикады — не авантюры воображения, а “лимоновцы” в России гиперпопулярны.

Пройдет немного времени, и Луиза, Митя, Октав стряхнут с себя пот и солнце, и, минуя “бунт метафизический”, приступят к “историческому”.

Им, как Брюно, Сандре, неприспособленным экс-панкам, или буржуазам, как Алиса, — тридцатилетним “подросткам”, застрявшим в “teen spirit”, но обретающим себя в хаосе, — из одноименного романа Депант (зеркально-созвучном “99 франкам”) — будет сначала до боли страшно. Особенно после того как рухнут обе башни. Рухнут у них на глазах.

“Алиса разрыдалась, непроизвольно. Рушился весь ее мир, рушился наглядно. Нанси обняла ее за плечи; девочку, кажется, тоже торкнуло, но не с такой силой. Просто она привыкла видеть, что старики не выдерживают этой жизни” (В. Депант “Teen Spirit”) .

Но все перекроет радость, что старое разваливается ко всем чертям и ничего хуже его лживой успокоенности наверняка не будет.

“Мы все давно изнемогали. Задыхались. Стонали по углам: “Ничего не поделаешь, начальство велело”, выли: “Ничего не поделаешь, такова система”. Организовано отлично — саморегулирование на всех уровнях. Террор в чистом виде. Надежнейшая из тюрем, куда мы загнали себя сами, так что и надзирателей не требовалось. А малейший проблеск надежды гасился свинцовым колпаком <…>

Я взглянул на Нанси, мне было больно за нее. Нашим детям достался искаженный мир…

Нанси ошарашено смотрела на экран. В кои-то веки у нее было сосредоточенное лицо. Потом она сказала:

— Елки-палки, это ж в первый раз: что-то происходит реально и на моих глазах…” (В. Депант “Teen Spirit”).

Но все радостно только вначале, революция благородна лишь в первой фазе, потом — нигилизм, другой террор. Человек не сводится к восстанию (просто в этой действительности оно становится одним из его измерений). Не исключено, другие носители “молодежного сознания” и опасного диагноза от Ницше: бессилие верить с потерей доверия к жизни, переходящее в нигилизм как метод с крайними формами обострения, — не читая Ницше, вслед за ним скажут “Да!” всему окружающему, приняв его как есть.

Или скажут: “Мир равнодушен, но прекрасен! Да, мы видим его абсурдность, но знаем ее, а потому свободны и готовы к действию”. Так как поняли, что попали в “условия”, уже подготовленные исторической эпохой (“Из Капуи не возвращаются”, — говорит себе Джо, герой “Жизни наверху” Брейна), что мистифицированное тоталитарное общество не переделать (“все равно тебе водить”), секуляризованный релятивизм не истребить, и главной задачей в мире демократических супермаркетов, продуктов, покупателей, который они принимают каким он есть, будет знать, как себя вести, т.е. делать то, что уже пытаются делать главные герои “Русскоговорящего” и “99 франков”. Думается, парижские студенты выбрали именно этот вариант, поскольку рвутся в общество, а не обратно, хотя и строят баррикады. Тогда на первый план выходит этическая проблематика. И в этом случае заботы поколения эпохи IV Рейха будут не об устройстве революций, а о создании новых этических взаимосвязей. И лет через пять, а в русском варианте через десять, мы или увидим, или почитаем об этом.

Может быть, осуществится другой вариант решения проблемы, менее императивный, менее в духе времени, с легким дыханием. Так, в конце “Сладкой жизни”, после великосветской полувечеринки-полубардака, Феллини выводит всех к морю. Восход, огромная рыба на песке, девушка, окликающая Марчелло. Так, у Михалкова в конце “Неоконченной пьесы для механического пианино” после истерик, беготни, неудачных самоубийств Миши Платонова — река, утро, объяснение в любви и нежная ария Немолино из “Волшебного напитка” Доницетти. В холодных окопах душу греет другое. “Лили Марлен”. Даже Надин слушает ласковые песни. Даже ей хочется, чтобы спасение от “мира объективации” в первую голову искалось не в атеистических конструкциях, принималось за трансценденцию не предметное, а личностное, с единственным правильным отношением к “Ты” бытию — диалогом. Любовь, творчество, искусство — вот “световая точка” Данте.

“В воображении маячила война. Уже столько времени все вокруг сотрясалось, трещало по швам, катилось не туда. Отчетливо рисовались развалины, дым, засады, кровавые репрессии и прочая чертовщина по нарастающей. Все прежнее окажется в таком случае предвоенным периодом, и скоро трудно будет поверить, что мы в нем жили. Картина получалась возбуждающая и ужасная. Не глядя на Нанси, я протянул ей руку.

Я представил себе, что за морока воспитывать ее до двадцати лет. Бессонные ночи, непредвиденные выходки, дурные знакомства, вранье, сомнения, постоянное беспокойство…

— Знаешь, я чертовски рад, что ты со мной.

Надо радоваться тому, что в жизни есть что-то стоящее, и не бросаться им” (В. Депант “Teen Spirit”).

У Оруэлла бунт Смита обречен. Хаксли предлагает Дикарю два вида существования. XXI век подходит к вопросу шире.

Что предпочтет новое поколение, которое мечется между переустройством, знанием, отстранением?

Дело ответственное: выбирая себя, человек тем самым выбирает все человечество. Главное, чтобы выбором руководила свобода, а не чья-то дьявольская уловка.

 

* Дальше для краткости я опущу сочетание “степень (форма)”, говоря лишь “бунт”.

1 http://www.futart.narod.ru

2 [Аноним]. Дневник Алисы / Пер. с англ. К. Лопашинова. СПб.: Амфора, 2004.

3 Мураками Р. 69; Все оттенки голубого: Романы / Пер. с япон. А. Кабанова. СПб.: Амфора, 2003.

4 Ёсимото Б. Кухня: [Маленький роман] / [пер. с япон. А. Кабанова]. СПб.: ТИД Амфора, 2005.

5 Коупленд Д. Generation Икс: Роман / Пер. с англ. В.С. Ярцева. М.: АСТ, 2003.

6 Куликкья Дж. Все равно тебе водить / Пер. с итал. М. Визеля. СПб.: Симпозиум, 2003.

7 Сатклифф У. Новенький. Роман. М.: Фантом Пресс, 2004.

8 Депант В. Дрессированные сучки: Роман / Пер. с франц. Е. Клоковой. М.: Иностранка, 2003. В тексте (в скобках) здесь и далее указан “родной” год издания.

9 Кельман Д. Последний предел: Романы / Пер. с нем. А. Кацуры, В. Ахтырской. СПб.: Азбука-классика, 2004.

10 Дютёртр Б. Любовник №1, или Путешествие во Францию: Роман / Пер. с франц. Е. Погожевой. — СПб.: Азбука-классика, 2005.

 11 Валла К. Туристы: Роман / Пер. с норвеж. И. Стебловой. СПб.: Азбука-классика, 2005.

12 Денежкина и К. Антология прозы двадцатилетних. СПб.: Лимбус Пресс, 2003.

13 Геласимов А. Год обмана. М.: ОГИ, 2003.

14 У социологов “Поколение Икс” — родившиеся с 1963 по 1983 годы.

 15 Депант В. Teen Spirit: Роман / Пер. с франц. И. Радченко. М.: Иностранка, 2005.

16 “Человек — ek-sistence” — определение, которое вводит М. Хайдеггер в монографии “Бытие и Время”.

17 Две традиции — “сознательную”, “бессознательную” — называет, разрабатывает в своей монографии “Гамлет и Орест” (1927) представитель английской ритуально-мифологической школы Г. Мэррей. Единственное, Мэррей обосновывает только “бессознательную”, ссылаясь на концепции К. Юнга. “Сознательная” традиция — остается нерешеной.

18 Веселовский А. Н. Историческая поэтика. Л., 1940.

* Здесь и далее сохраняется курсив Ал-дра Веселовского.

19 Веселовский А. Н. Указ. соч. С. 504—512.

20 Там же. С. 493—597.

 21 Там же. С. 499.

 22 Веселовский А. Н. Указ. соч. С. 500.

 23 Там же. С. 508.

24 Подробно см. статьи К. Г. Юнга “Аналитическая психология и поэтико-художественное творчество” и “Отношение психологии к поэтическому творчеству”.

25 Юнг К. Г. Аналитическая психология и поэтико-художественное творчество // Юнг К. Г. Дух в человеке, искусстве и литературе. Мн.: Харвест, 2003. С. 88-89.

26 Подробно см.: Голенко Ж. Здравствуй, племя младое… Знакомое? // Вопросы литературы. 2006. № 1. С. 36—58.

27 Murray G. Hamlet and Orestes. // Five Approaches of Literary Criticism / Ed. by Scott W. N.Y., 1961.

28 Bodkin M. Archtypal Patterns in Poetry. N.Y., 1953.

29 Still C. The Timeless Theme. L., 1936.

30 Человек низшей расы (нем.).

31 Высшие и привилегированные человеческие касты. Отсылка к роману О. Хаксли “О дивный новый мир”.

32 Низшие человеческие касты. Отсылка к роману О. Хаксли “О дивный новый мир”.

33 “Германия превыше всего”, “Один народ, одна страна, один фюфер”, “Труд делает свободным” (лозунг на воротах Освенцима) (нем.).

34 Здесь и далее реалити-шоу на ТНТ и телеканале “Домашний”.

35 Бегбедер Ф. 99 франков: Роман / Пер. с франц. И. Волевич. М.: Иностранка, 2003.

36 Человек потребляющий (смесь лат. и франц.).

37 Депант В. Трахни меня! / [Пер. с франц. Д. Маркова]. М.: Ультра. Культура, 2004.

38 Денежкина и К. Антология прозы двадцатилетних.

39 Здесь и далее будет употребляться этот вариант перевода заглавия романа В. Депант.

 40 Камю А. Калигула. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2003. С. 9, 11.

 41 Из Предисловия А. Камю к американскому изданию “Постороннего”.

 42 Подробно об “авторских синтетических метафорах” см.: Голенко Ж. Текстообразующие функции однородных членов предложения в ранних произведениях М. Шолохова // Филологические науки. 2003. № 6. С. 82—92.

 43 Camus A. Essais. Paris: Bibl. de Plиiade, 1965. Р. 1082.

44 Уэльбек М. Расширение пространства борьбы: Роман / Пер. с франц. Н. Кулиш. М.: Иностранка; БСГ — Пресс, 2003.

45 Имеется в виду сборник статей М. Уэльбека “Мир как супермаркет”.

46 Геласимов А. Обещание // Октябрь. 2005. № 6.

47 Геласимов А. Рахиль: Роман. М.: ЯУЗА, Эксмо, 2004.

48 Гуцко Д. Русскоговорящий. М.: Вагриус, 2005.

49 Новые Известия. 2005. 19 августа.

50 Всероссийский опрос ВЦИОМ проведен 6—7 августа 2005 года. Опрошено 1591 человек в 153 населенных пунктах в 46 областях, краях и республиках России.