Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2007, 2

"Показать, каким был журнал на самом деле...".

Беседу вела Е. Скарлыгина

В сентябре 1974 года в Париже вышел первый номер журнала “Континент”, которому предстояло сыграть весьма значительную роль в истории русской литературы и журналистики. Владимир Максимов был его бессменным редактором в течение восемнадцати лет, до переезда издания в Москву в 1992 году (редактором московского “Континента” вот уже четырнадцать лет является Игорь Виноградов). “Континент” быстро занял позиции ведущего издания “третьей волны” русской эмиграции и был при этом намного свободнее, чем любой советский “толстый” журнал, поскольку выходил в неподцензурных условиях. В 1970-х годах и вплоть до радикальных перемен в бывшем СССР отмены политической цензуры “Континент” вызывал пристальный интерес советской интеллигенции, которая стремилась раздобыть свежие номера журнала любой ценой, хотя бы на одну ночь. Литературно-художественная и публицистическая составляющие этого издания всегда несли в себе какое-то новое знание, неизвестное и запретное на родине. Распространение “Континента” каралось по статье 190-1 УК СССР как антисоветская агитация и пропаганда. В эпоху гласности, с падением коммунистического режима и его бдительной цензуры, все прежде запрещенные тексты были, как известно, опубликованы. Радикально изменились обстоятельства — и о “Континенте”, как и о других изданиях русской эмиграции (таких, как “Синтаксис”, “Время и мы”, “Вестник РХД”, “Грани”), читатели стали постепенно забывать. Понятия “советский” и “антисоветский” начали вытесняться из сознания молодых людей, родившихся уже в период горбачевской перестройки. Они уже не знают, что такое политическая цензура; им надо объяснять, что такое самиздат и тамиздат. Нам показалось тем более важным напомнить об истоках и значении “третьей волны” русской эмиграции, о ее деятельных участниках. И для этого обратиться прежде всего к Наталье Евгеньевне Горбаневской — заместителю Владимира Максимова на посту главного редактора журнала “Континент”. Интервью с ней публикуется рядом с подборкой писем из архива этого издания. Сегодняшнее живое общение, воспоминания Н. Горбаневской — и архивные материалы, переписка прежних лет — как будто вступают в диалог, “окликают” друг друга.

 

Наталья ГОРБАНЕВСКАЯ

“ПОКАЗАТЬ, КАКИМ БЫЛ ЖУРНАЛ
НА САМОМ ДЕЛЕ…”

Беседу вела Елена СКАРЛЫГИНА

Наталья Евгеньевна ГОРБАНЕВСКАЯ — поэт, переводчик, журналист, известная правозащитница. Первый редактор самиздатовской “Хроники текущих событий” (выходила с 30 апреля 1968 года). Участница демонстрации протеста на Красной площади против вторжения советских войск в Чехословакию (25 августа 1968 года). Автор документальной книги “Полдень” (Посев, 1970), в которой воссоздана хроника событий того дня и собраны все материалы, относящиеся к ходу следствия и вынесению приговора по этому легендарному политическому процессу. Книга-документ переведена на основные европейские языки, но в России до сих пор не издавалась (только в самиздате, в 1969 году). В декабре 1975 года Н. Горбаневская эмигрировала, живет в Париже.

На Западе изданы книги стихов: “Побережье” (Анн Арбор, 1973), “Перелетая снежную границу” (Париж, 1979), “Чужие камни” (Нью-Йорк, 1983), “Переменная облачность” и “Где и когда” (Париж, 1985), “Цвет вереска” (Тенафлай, 1993) и др. С 1996 года книги Н. Горбаневской издаются в России: это сборники “Набор” (М., 1996), “Не спи на закате” (СПб., 1996), “Русско-русский разговор: Избранные стихотворения. 1956–2000” (М., 2003; здесь помещена полная библиография), а также новый сборник “Чайная роза” (М., 2006), выход которого совпал с 70-летием поэта.

Наталья Горбаневская — многолетний сотрудник парижской газеты “Русская мысль”. С 1999-го — член редакции и редколлегии журнала “Новая Польша”. С 1976 года была заведующей редакцией, а с 1982 года — заместителем главного редактора журнала “Континент” вплоть до переезда издания в Москву в 1992 году. Именно о “Континенте” Владимира Максимова — важнейшем издании “третьей волны” русской эмиграции — мы и решили поговорить с Н. Горбаневской.

Оценивая “Континент” из дня сегодняшнего, вы видите его как литературно-художественное — или прежде всего политическое издание?

— Безусловно, и то и другое. Максимов, создавая “Континент”, имел в виду традицию “толстых” журналов — “литературно-художественных” и “общественно-политических”. И это очевидно, если посмотреть любой номер журнала: около половины его занимают проза и поэзия, остальное — публицистика, включая статьи и рецензии о литературе. Так что можно констатировать даже некоторый перевес всего, что связано с литературой.

— Вы сменили на посту заместителя главного редактора “Континента” Виктора Некрасова. Может быть, уже настала пора прояснить для российского читателя, для историков литературы и журналистики весьма важный вопрос: что послужило причиной выхода В. Некрасова из редколлегии? Известно, что он получал пенсию от “Континента”, что в первые годы эмиграции журнал оплатил дорогостоящее лечение тяжело больного писателя. На страницах “Континента” была опубликована его проза — “Записки зеваки”, “Взгляд и нечто”, “По обе стороны стены”. Видимо, существовал какой-то внутренний, личный конфликт между В. Максимовым и В. Некрасовым. Не могли бы вы раскрыть причины этого конфликта?

— Давно пора. Только уточним: не из редколлегии, а из редакции (как зам. главного редактора Некрасов не был членом редколлегии). Однажды я уже внесла в этот вопрос ясность, благодаря чему в интернетном обзоре ХХ века супругов Отрощенко формулировка “изгнан из редакции” (или что-то в этом роде) была заменена на “ушел из редакции”.

Надо сказать, все годы, что я могла наблюдать (то есть с начала 1976-го), Виктор Платонович был в редакции кем-то вроде “свадебного генерала”. Не то чтобы Максимов брал его на эту роль: он сам себе ее облюбовал. Не знаю, что было в первые годы “Континента”: возможно, Некрасов активнее участвовал в формировании редакционной политики, но уверена, что никогда не принимал участия в редакционной черной работе. Да никто от него и не ждал, чтобы он стал “чернорабочим”. Что же до редакционной политики уже на моей памяти, то приведу пример.

Приходит В.П. в редакцию и говорит: “Володя! Что это такое! В моем журнале — и вдруг появляется...” (не помню конкретно, что его так возмутило). Максимов, разумеется, предлагает Некрасову знакомиться с материалами до их публикации и обещает выбрасывать из номера все, что тот сочтет для журнала неподходящим. Некрасов, разумеется, соглашается. И вот он приходит в следующий раз в редакцию и спрашивает: “Новый номер есть?” Я радостно восклицаю: “В.П.! Вот у меня на столе лежит, уже собран, просмотрите, пожалуйста!” Некрасов недоуменно глядит на увесистую папку материалов, подготовленных в ближайший номер, и отвечает, что его интересует тот номер, который уже должен был выйти. В папку заглядывать не стал.

Никакого внутреннего, личного конфликта между Некрасовым и Максимовым не было. Просто когда по возрасту радио “Свобода” собиралось внештатнику Некрасову платить пенсию, то его предупредили, что пенсию ему будут платить, только если он уйдет из “Континента”. Не знаю, таким ли было реальное положение вещей или ему кто-то соврал: тот человек в Париже, который его об этом информировал, либо какой-то начальник этого человека, но Некрасов решил из “Континента” уйти и честно рассказал все обстоятельства Максимову. Максимов поставил меня на его место, но зарплату (никаких пенсий в “Континенте” не было) платил ему до конца жизни: я продолжала получать меньше и ничуть не обижалась.

— Один из наиболее частых упреков, который и сегодня высказывается в литературной среде в адрес В. Максимова, это то, что он как писатель и как главный редактор “Континента” не оценил по достоинству роман В. Гроссмана “Жизнь и судьба”, ограничившись публикацией всего лишь двух глав. Казалось бы, антитоталитарный, антикоммунистический роман — чудом сохранившийся, чудом переданный на Запад В. Войновичем — почему бы не напечатать его полностью? Более того, бытует представление (впрочем, на уровне слухов), что в недрах “Континента” родилась некая отрицательная рецензия на этот роман, которая отсрочила его книжное издание на Западе. Если можно, проясните, пожалуйста, эту историю с великим романом В. Гроссмана.

— И здесь пора внести ясность. Максимов за свой счет отдал роман Гроссмана полностью в перепечатку и собирался публиковать его целиком (первые две главы были напечатаны еще с плохой копии). Эта перепечатка была закончена уже при мне. Местами в ней были пропуски, так как копия не везде поддавалась прочтению. В.Е. поручил мне отредактировать перепечатанный текст. Однако вскоре его известили, что все права на публикацию романа Гроссмана принадлежат Е. Эткинду и что “Континент” больше не имеет права публиковать отрывки из книги. Максимов об этом очень жалел.

— Известно, что “Континент” получал большое количество материалов по каналам самиздата. Вспомните, пожалуйста, наиболее яркие эпизоды журнальной жизни, связанные с публикацией именно самиздатовских материалов. Группа “Московское время”, участники альманаха “Метрополь” — что еще вы могли бы назвать?

— Мне пришлось бы перечислять слишком многое. Так как вы собираетесь задать отдельный вопрос о поэзии, то я оставлю ее пока в стороне и назову только самые сильные впечатления из пришедшей в журнал самиздатовской прозы и публицистики. Две статьи Ларисы Богораз, особенно первая — “Мелкие бесы”. Я как-то не решилась предложить ее в “Континент” и на свои деньги отдельной брошюрой издала в Нью-Йорке. Когда Максимов прочел эту брошюру, то сразу сказал: “Неважно, что она уже вышла, — кто это прочитает? А мы должны напечатать”. Статья была, условно говоря, в защиту Синявского от автора романа-памфлета, а Синявский к тому времени уже вполне порвал отношения и с Максимовым, и с “Континентом”, но В.Е. судил не по каким-то “отношенческим” критериям, а по качеству материала. Не могу тут же не упомянуть и третью статью — “Tertium datur — третье дано”, где Лариса (под прозрачным псевдонимом Тарусевич) была соавтором своего мужа Анатолия Марченко. Еще один яркий публицист “Континента” — математик и правозащитник Вадим Янков, после четырех публикаций в нашем журнале ставший политзаключенным. Назову также статью Виктора Некипелова “Сталин на ветровом стекле”, которая была напечатана в промежутке между двумя арестами автора и поднимала проблему, не устаревшую и сегодня: откуда возрождающийся культ Сталина в народе, который был его жертвой? И, конечно, целый ряд статей и выступлений А. Сахарова. Чтобы не ограничиваться чистой публицистикой, назову еще действительно произведшую на нас огромное впечатление статью Александра Сопровского “Конец прекрасной эпохи”. Последний пример, который мне хочется привести (уж пора ограничиться, хотя могла бы упомянуть еще многое), — статья Владимира Прибыловского о самиздате времен начала перестройки, тогда же и написанная (напечатана под инициалами автора).

Если говорить о прозе, то, например, Феликса Канделя мы печатали, еще когда он был в СССР (и продолжали печатать после его отъезда в Израиль). Первыми мы напечатали Юрия Малецкого (под псевдонимом), и он остается верен “Континенту” до сих пор. Не следует забывать, что самиздат в “Континенте” был не только русский: мы печатали множество самиздатовских авторов из Польши, Чехословакии, с Украины и т.п. Так, например, среди наших прозаиков оказались югославский публицист Милован Джилас и польский поэт и публицист Виктор Ворошильский (в другом своем качестве они тоже неоднократно печатались в “Континенте”).

— Резкая, ожесточенная полемика между “Континентом” и “Синтаксисом”, не раз отразившаяся в публикациях журнала, сегодня уже история. Возвращаясь к истокам конфликта между Владимиром Максимовым и Андреем Синявским, не могли бы вы ответить: что послужило непосредственной причиной выхода А. Синявского из редколлегии “Континента”? Может быть, это был прежде всего личный конфликт между В. Максимовым и М. Розановой — тогда что лежит в его основе?

— Начну с истоков конфликта, о которых ничего толком не знаю, так как он произошел до моего приезда в Париж, а домысливать по обрывкам слухов не хочу. Но “резкая, ожесточенная полемика”, о которой вы говорите, мало отражалась в публикациях “Континента” (разве что иногда в “Колонках редактора”). “Резкой и ожесточенной” она была, скорее, с другой стороны: “Синтаксис” нападал на “Континент” постоянно, а мы обычно не обращали на это внимания. (Да просто не читали — те номера, что мне попадались, оказывались скучными и мелкими. Так я пропустила разные статьи с нападками лично на меня: о чем-то слышала, о чем-то узнала только недавно.)

Стоит, однако, для пояснения обстановки рассказать историю, произошедшую еще до того, как Синявские начали издавать “Синтаксис”. Эту историю я рассказывала неоднократно, но напечатана она, по-моему, не была ни разу.

Осенью 1977 года в Берлине проходило расширенное заседание редколлегии “Континента”. На заседание в качестве одного из основателей журнала был приглашен и Андрей Синявский вместе с женой. Приехала только М. Розанова. В кулуарах она стала жаловаться Галичу, Буковскому и мне, что Синявскому негде печататься и поэтому они собираются издавать свой журнал: если надо, дом заложат. Буковский, и до тех пор считавший, что в конфликте виноват Максимов (такое впечатление в силу бурного характера Максимова складывалось у многих), тут же взялся за урегулирование вопроса, призвал Максимова и сказал: “Как же так? Синявскому негде печататься”, — и изложил планы заклада дома и издания журнала. “Пожалуйста, — сказал Максимов, — выделяю в “Континенте” 50 страниц, “Свободную трибуну под редакцией Андрея Синявского”, и не вмешиваюсь, ни одной запятой не трону. А вдобавок — вне этих 50 страниц — готов печатать любые статьи Синявского”. Галич воскликнул: “Такой щедрости я не ожидал!” Мы с Буковским тоже обрадовались: засветила возможность ликвидации конфликта. Да и М. Розанова тоже, как мне показалось, испытала облегчение, но сказала, что надо, конечно, говорить с Андреем Донатовичем. Мы вернулись в Париж, вместе с нами поехал в Париж и Буковский. Не откладывая дела в долгий ящик, мы с Буковским вдвоем поехали вести переговоры.

Из аргументов, которые приводил Синявский, отвергая предложение, помню только один: новый журнал будет издаваться не под его редакцией, а под редакцией М. Розановой (как мы знаем, этого потом не произошло — чтобы распродать несколько сот экземпляров тиража, в заголовке нужно было широко известное имя). Да он и не очень-то с нами разговаривал, больше отмалчивался, так что Буковский, для которого все это было внове, вышел оттуда почти больной от ненормального общения и уже больше не считал, что во всем виноват Максимов.

Кстати, в вашем вопросе подспудно чувствуется предположение, что во всех конфликтах Синявского (с кем бы то ни было) виновата его жена. Это, на мой взгляд, неверно. Алик Гинзбург говаривал, что есть две “школы”: одна считает, что во всем виноват Синявский, а другая — что Марья. Мы с Аликом оба принадлежали к первой.

Я, кстати, несмотря на конфликт Синявского с “Континентом”, еще долго поддерживала с ним вполне дружеские отношения. Я знала его с давних времен, он любил мои стихи и поддержал меня в тяжелый момент, когда я считала, что не лучше ли мне бросить писать стихи. Я его считала в какой-то мере своим учителем. Между нами разрыв произошел только после того, как он меня лично (и очень серьезно) обидел.

— Как бы вы объяснили для российского читателя отход от журнала Александра Солженицына? Он стоял у истоков создания “Континента”, послал приветствие первому номеру, опубликовал в №1 главу из романа “В круге первом”, но не стал постоянным автором издания, заметно отошел от журнала. В чем видели причину этого сотрудники редакции “Континента” и члены редколлегии? Предпринимал ли Владимир Максимов какие-то специальные шаги для того, чтобы А. Солженицын сотрудничал с “Континентом” и стал, например, членом его редколлегии?

— С Солженицыным все гораздо проще. Он нашел “свой” журнал — “Вестник РСХД” (преобразованный вскоре в “Вестник РХД”). С Максимовым он был в постоянной переписке, часто сильно критиковал наш журнал, но ссориться они никогда не ссорились. А звание члена редколлегии, согласитесь, тесновато для Солженицына. Кстати, немногие из членов редколлегии вели с Максимовым такую переписку и так откликались на журнал. Не забудем и еще одну важную вещь: когда Максимов приехал к Солженицыну просить совета — а Максимов, как известно, затевал журнал, где собирался объединить все силы восточноевропейской оппозиции, — то Солженицын сказал ему знаменитую фразу: “Идите в “Культуру”, они вас научат”. С тех пор, еще до выхода первого номера “Континента”, началась дружба с парижской “Культурой”, в том числе и личная дружба Владимира Максимова с Ежи Гедройцем, Густавом Герлингом-Грудзинским и Юзефом Чапским.

— Поэтическую рубрику “Континента” вели преимущественно вы. Скажите, пожалуйста, вы опирались прежде всего на те поэтические имена, которые были вам знакомы еще в России (Д. Бобышев, Ю. Кублановский, И. Лиснянская и т.п.), или в редакционном самотеке вам также удалось найти яркие, значительные стихи? Не могли бы вы привести примеры поэтических открытий “Континента”?

— Нет, не слишком “преимущественно”. Максимов всегда первым читал почту или рукописи, привезенные из СССР, и сразу многое решал сам, включая и публикацию стихов. Настроены мы оба были очень широко: печатать и тех, кого мы знаем (меня удивило, что у вас не назван — видимо, отнесен в “и т.п.” — такой крупный поэт, как Геннадий Айги), и, конечно, открывать новое. Огромным открытием стал Бахыт Кенжеев. Он еще не эмигрировал, и стихи привезла мне его тогдашняя жена-канадка. Стихи тут же пошли в ближайший номер. Потом Бахыт через нее же переслал альманах “Московское время”, из которого мы сделали большую подборку четырех поэтов, в том числе Сергея Гандлевского и Александра Сопровского. Много позже таким же открытием стали стихи поэтов из ленинградской “Камеры хранения”, в том числе и сейчас мною высоко ценимых Ольги Мартыновой и Олега Юрьева. Замечательными мне показались стихи Ольги Рожанской — и потом, когда у нее вышла книжка, я только утвердилась в своем мнении.

Я по инерции продолжаю говорить о самиздатовских поэтах, а ведь были и эмигранты (к которым потом присоединились и Кенжеев, и названные вами Бобышев и Кублановский). Не говоря уже о Бродском, который — в противоположность Солженицыну — начал за границей печататься в “Вестнике”, но с появления “Континента” печатался почти исключительно у нас. Но если говорить опять-таки об открытиях, то таким открытием стал запоздалый дебютант Лев Лосев (кстати, мы печатали и его замечательные литературоведческие статьи, и отрывки из будущей книги “Жратва”). Хотелось бы назвать и не такие знаменитые имена — например, очень хорошие стихи присылал нам из Израиля Александр Верник. И опять останавливаю перечень...

— Известно, что публикация стихов Э. Лимонова в №15 (1978, №1) состоялась под давлением Иосифа Бродского, хотя другие члены редколлегии (и вы в том числе) были против. Скажите, пожалуйста, участвовал ли Иосиф Бродский в отборе стихотворений для поэтического раздела журнала, называл ли новые имена, высказывал ли свои пожелания как член редколлегии? Если можно, приведите примеры.

— “Под давлением” — это сильно сказано. Просто каждый член редколлегии мог предложить ту или иную публикацию (свою или чужую), а “Континент” не имел права отказать — такое правило установил Максимов с самого начала (этот, как многие считают, “диктатор”). Бродский же, думаю, прислал нам и первую публикацию Лосева. Никакие “другие члены редколлегии” против публикации Лимонова не были, так как их об этом в известность не ставили (это был простой вопрос, который можно было решить в рамках редакции). Против была я — член редакции (а не редколлегии). Максимов сказал: “Напечатаем, а вы напишите, что вы об этом думаете”. Так и поступили.

— Хотелось бы задать несколько вопросов, связанных с конкретными текстами.

а) В архиве “Континента”, в Бремене, хранится письмо Михаила (Мелика) Агурского Владимиру Максимову (1975 год), в котором он предлагает опубликовать в журнале фрагменты “Розы мира” Даниила Андреева, подчеркивая, что это “единственный экземпляр на Западе”. Не могли бы вы объяснить, почему публикация фрагментов этой ныне знаменитой работы не состоялась на страницах “Континента”?

б) В письме Владимиру Максимову от 12 апреля 1978 года Давид Дар сообщал о том, что пересылает в “Континент” заметку о стихах ленинградского поэта Олега Охапкина, которого считает “одним из самых русских ныне живущих поэтов”. Однако в журнале не появились ни стихи О. Охапкина, ни заметка о нем. Не могли бы вы вспомнить почему?

в) Есть ли примеры отказов журнала в публикации прозы или поэзии, о которых Вы сегодня сожалеете?

— а) и б) Об обоих этих случаях ничего не знаю. История с “Розой мира” была до меня, а насчет стихов Охапкина, видимо, произошло какое-то недоразумение: то ли Дар так их и не прислал, то ли они в пути потерялись, так как, получи мы их, заведомо напечатали бы вместе с заметкой Дара об Охапкине.

в) Таких случаев не помню ни одного. Сожалею о том, что кто-то нам так и не прислал своих текстов — например, Александр Величанский. Мы вообще — особенно что касается стихов — отказывали редко, только по причине крайней слабости (да и то Максимов любил говорить: “Надо поддержать человека, а несколько стихотворений много места не займут”). Прозу иногда не брали из-за большого объема, но чаще всего в таких случаях спрашивали, а нет ли у автора рассказов, и печатали их.

— “Континент” задумывался как русский журнал в эмиграции, тесно связанный с неподцензурной русской культурой. Однако существует точка зрения, что под давлением обстоятельств он неизбежно превратился в эмигрантский журнал, печатавший прежде всего эмигрантов “третьей волны”. Что бы Вы могли сказать по этому поводу?

— Хочу еще раз подчеркнуть то, что было крайне важно для Максимова: он не хотел издавать “еще один русский эмигрантский журнал” — он хотел объединить всех. Таким образом, и “Континент” был связан с неподцензурной культурой, не только русской, но и всей восточноевропейской. “Точка зрения” — это мнение людей, никогда не видевших содержания “Континента” и не задумывавшихся, кто были его авторы. Безусловно, среди русских эмигрантских авторов преобладали эмигранты “третьей волны”, то есть просто по возрасту и по недавнему советскому опыту самое активное поколение русской эмиграции. “Первая” и “вторая” волны тоже были представлены — такими именами, как архиепископ Иоанн Шаховской, отец Александр Шмеман, отец Иоанн Мейендорф, Владимир Вейдле, Леонид Ржевский, Иван Елагин и др. Но важно помнить и о том, что, во-первых, примерно половина авторов были не эмигранты, а во-вторых — как огромен удельный вес нерусских авторов, не только восточноевропейских (с огромным преобладанием поляков — включая такие величины, как Чеслав Милош и Славомир Мрожек, за которыми шли украинцы, а дальше уже чехи, югославы и все прочие), но и западных, таких, например, как Ален Безансон, Андре Глюксман, Артур Кестлер, Борис Суварин. Печатали мы даже кубинских авторов — политзаключенных и бывших политзаключенных. Как можно выработать такую “точку зрения”, я просто не представляю.

— “Континент” В. Максимова (и Н. Горбаневской!) явно недооценен на родине, его значение в истории русской литературы и журналистики 1970—1980-х годов почти не осознано, не выявлено. С чем вы связываете такое положение вещей, и что бы вы пожелали современному исследователю “Континента”?

— По-моему, даже из нашего интервью ясно, что максимовский “Континент” сегодня на родине просто не знают. А ведь как читали в те годы свежие номера журнала (я успела до отъезда в эмиграцию прочитать пять первых номеров) — на ночь, передавая друг другу!

И хорошо, если просто “не знают”, а то ведь еще имеют всякие совершенно ложные, но считающиеся очевидными “точки зрения”. Ответ может быть только один: нужно изучить и показать, каким был журнал на самом деле — с бешеными колонками редактора, который терпеть не мог то явление, что Солженицын окрестил “нашими плюралистами”, а сам Максимов — вслед за Ионеско — “носорогами”, но который в своем журнале явил настоящий плюрализм — безо всяких кавычек.

Думаю, что существует сейчас в России некоторая “теплохладность”, которая либо тормозит интерес к старому (да и к новому) “Континенту”, либо позволяет отделываться от него липовыми “точками зрения”: мало ли, мол, эмигрантских журналов? Задача исследователя, мне кажется, показать уникальность “Континента”.

Есть и другой момент: “Континент” был журналом откровенно антикоммунистическим — не декларативно, а по существу. А это сегодня в России не модно.

Июнь 2006 года

Версия для печати