Тридцать лет я, как и все мое поколение американских славистов, читала “Вопросы литературы”, не мечтая когда-нибудь напечататься на страницах журнала. Наши профессиональные индустрии не были рассчитаны на живое общение: политические и идеологические барьеры возводились слишком прочно по обе стороны, что в какой-то мере способствовало внутреннему обеспечению нашей профессии, востребованной не только сферой гуманитарного знания. Мои две недавние статьи, появившиеся в “Вопросах литературы” (2005, № 4 и 2006, № 3), вновь заставили меня задуматься о том, как многое изменилось. У каждого из этих выступлений была своя тема (журнальные баталии по поводу того, каким быть гуманитарным наукам, дань памяти Михаила Гаспарова), и все-таки прежде всего они были посвящены мышлению и духовным приоритетам Михаила Бахтина.

Вопросы, поднятые в этих статьях, не теряют своей актуальности, а в последние годы они все более тревожат, как политически, так и концептуально. По мере приближения к 2007 году и в России, и в США (приблизительно в одном темпе в той и другой культуре) набирает силу и влечет нас к неведомому итогу механизм ухудшения (pattern of worsening): подъем безудержного милитаризма и национализма, наступление на гражданские права и ограничение тех свобод, на которых основывается интеллектуальная жизнь.

Ощущая этот ухудшающийся климат, я сочла важным обратить внимание на два момента, явившиеся для меня решающими при написании тех статей; эти моменты, на мой взгляд, верно представляют значение “Вопросов литературы” в русском литературном мире. Ни один из них не мог бы прозвучать с такой же убедительностью в каком-либо ином журнале. Первый момент отмечен в статье Игоря Шайтанова “Дело № 59: НЛО против основ литературоведения” (2003, № 5), где он показывает, что безоглядный, ничего не страшащийся, избыточный игровой подход к ценностям литературы и культуры перестал соответствовать реальности или быть продуктивным после 11 сентября 2001 года: “Эти концепции: постколониализм, гендерные исследования, отстаивание прав всех и всяческих меньшинств – были порождены политической ситуацией, которой в мире больше нет”. То, что могло казаться чрезмерно пессимистическим прогнозом, обернулось реальностью. В течение нескольких месяцев, последовавших за трагедией (и используя ее в качестве оправдания), радикальные неоконсерваторы – те, что открыто провозглашают намерение разрушить мир, чтобы воссоздать его, но уже по собственному образу и подобию, – подчинили себе американский либеральный истэблишмент. Наши властные структуры, не скрывая того, делегируют права и финансы для осуществления этого мрачного проекта. Итог нетрудно предсказать, он всегда один и тот же, когда не обладающая ни должным терпением, ни должным культурным уровнем супердержава начинает демонстрировать силу во всемирном масштабе. Впрочем, Россия и сама не раз играла в подобные игры.

Что же это была за ситуация, которой больше нет?

Гуманитарии полагали, что их игра имеет смысл лишь как подрывная. Игра перестала быть подрывной, увы, площадки просто закрылись, а нам предстоит найти для себя более надежный подход к изменившемуся миру, что потребует большого труда и доставит мало радости. В ответ на этот новый вызов в США ведется важнейшая работа, вдохновленная Бахтиным. В качестве примера можно назвать Шарон Шуман из университета штата Орегон. В своем эссе “Диалогическая свобода: в тени Бахтина” (октябрь 2006) она исследует пределы диалогической свободы, определенной ею как “двусторонний акт в сфере, подверженной действию центростремительных и центробежных сил, и представляющей собой континуум для восхождения от минимальных к максимальным эпистемологическим слоям, ни один из которых не является последним”. С опорой на Ханну Арендт, Аристотеля, Берка и Исайю Берлина она доказывает, что понимание свободы в качестве права на “автономию”, на “выбор из ряда наличных возможностей” и даже на “ситуацию вынужденного выбора” сделалось слишком узким перед лицом представших проблем. Подлинно двусторонний акт общения возможен не как слово индивида, настроенного на общение с другим индивидом (открытым для общения и понимания), но лишь в пространстве полиса (polis), общины, позволяющей действительно утвердить свою свободу.

Второй момент я нахожу у Виталия Махлина в обзоре бесед В. Дувакина с М. Бахтиным (2004, № 3). Меня поразила исключительная дисциплина, с которой воссоздается событие прошлого, и ответственность ученого, производящего эту реконструкцию без всякого рода демонстрации себя или собственных предпочтений, отношений. Махлин уже давно настаивает именно на таком подходе, основываясь на идеях Бахтина, однако наше время слишком нетерпеливо, чтобы прислушаться к подобному мнению, поскольку терпение принимается за нерешительность или скучную затянутость. В моей “принстонской реальности” я занимаюсь изучением и преподаванием в гораздо большей степени Пушкина и Толстого, чем Бахтина. Именно в эти дни на моем семинаре по “Войне и миру” мы обсуждали закон взаимности и закон ретроспективности (возвратности), которые (согласно Толстому) совершенно необходимы для историка, дерзающего восстанавливать прошлое — среду, событие или облик личности. Только литература (Толстой именно это имеет в виду) дает необходимую плотность ощущения и позволяет замедлить движение ровно настолько, чтобы поспешно не принять поводы за причины. (Это также заставляет вспомнить о Нобелевской речи Солженицына и о набоковской эстетике.)

Нравственно и генетически Толстой был аристократом. Он предпочитал не читать газет. Мы не можем позволить себе подобной роскоши. Но, мне кажется, мы должны видеть различие между “слоями [залегания смысла], ни один из которых не является последним”, и своевольным обращением с прошлым (или настоящим, буквально уходящим сквозь пальцы), как будто оно не представляет для нас ничего, кроме игры. Необходимо утверждать образец гуманитарного знания, отмеченного такими качествами, как неторопливость, надежность, точная сфокусированность на ценностях. Это именно то, что “Вопросы литературы” продолжают делать.

Авторизованный перевод с английского.

Принстон (США),

23 октября 2006 года