Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2007, 1

М. Золотоносов против "Нового мира"

Прочитав статью М. Золотоносова «Несуществующая партия. Наш прекрасный “Новый мир”» в газете «Дело» (5.VI.06), можно с уверенностью сказать, что автор взялся не за свое дело: он слишком мало знает о журнале Твардовского, чтобы писать о его роли в литературе и общественной жизни. Автор статьи, по-видимому, и не подозревает, что далеко не первый пытается доказать, будто «Новый мир» недостоин той любви и признания, которыми он пользовался у современников. Заявив, что настало время «беспристрастно оценить» его, критик не учитывает, что подобные попытки развенчать «Новый мир» как некий миф, созданный шестидесятниками, периодически предпринимаются в нынешней литературе. Не оригинален М. Золотоносов и доказывая, что законное место этого издания - «с точки зрения журнальной парадигмы» - рядом с «Октябрем» В. Кочетова, «Знаменем» В. Кожевникова, «Огоньком» А. Софронова.

Еще А. Солженицын в своих мемуарах уверял, что журнал Твардовского среди советских изданий ничем, по сути, не выделялся, поскольку был насквозь компромиссным. Этот автор «Нового мира» уже объяснял, что значение издания сильно преувеличено его редакцией, а на самом деле сводится лишь к «интеллектуальной легкой гимнастике». У Александра Исаевича оказались свои последователи, и М. Золотоносов лишь с особой прямолинейностью и вульгарностью развивает знакомые тезисы, представив «Новый мир» «кондово советским», по-своему тиражировавшим официальную ложь.

 Критик вроде бы не отрицает устремленности редактора к правде, но в советском журнале, по его логике, правды быть не могло. «Картину мира, которую создавали НМ и его авторы, заранее знавшие, что допустимо, а потому самоцензуровавшиеся, Главлит дорабатывал, вычитывая намеки на правду и искореняя их». До читателя, по словам М. Золотоносова, доходили лишь жалкие остатки правды. Он даже вычислил их: «одна восьмая, максимум четверть правды».

 Заявления эти не подкреплены ни единым конкретным примером, ссылкой хотя бы на отдельные публикации журнала. К тому же критик весьма однобоко и усеченно характеризует позицию редактора «Нового мира» как установку (в его представлении, неосуществимую) на правду. Для Твардовского требование правды в литературе было неотделимо от художественного и талантливого ее воплощения. Это само по себе уже исключало то «аккуратное дозирование правды», которое столь бездоказательно приписывает критик новомирцам. На страницах журнала «живая жизнь» со всеми ее проблемами, противоречиями, неустройством, бедами, конфликтами утверждала, в противовес официальной пропаганде, общечеловеческие ценности.

 Разумеется, далеко не вся правда здесь могла быть высказана. И дело не только в цензурных условиях: «всей правды», «полной правды», которой не нашел критик в «Новом мире», и сейчас не знает никто - к ней можно лишь приближаться. Однако не отсутствие полноты превращает правду в полуправду, а соединение ее с ложью. Правда о советской жизни неуклонно пробивалась на страницы «Нового мира» сквозь цензурные преграды, делая свое дело, а вот ложь сюда не допускалась.

 Все это видно хотя бы на примере тех авторов, которых критик называет как определявших лицо журнала. В. Овечкин в своих очерках, конечно же, не выразил всей правды о колхозной деревне. Но он первым в литературе сказал о серьезном неблагополучии в сельском хозяйстве, о руководстве им людьми от него далекими, плохо в нем разбирающимися, мешающими настоящим хозяевам. И разве не с правдой о тяжелейшем положении северной послевоенной деревни сталкивался читатель «Нового мира» в повести Ф. Абрамова «Две зимы и три лета»? Пусть не вся правда о лагерях была высказана А. Солженицыным, поведавшим всего лишь об одном и далеко не самом плохом дне заключенного. Но его повесть «Один день Ивана Денисовича» донесла до читателей со страниц журнала Твардовского огромную и страшную правду о советском обществе, разделенном колючей проволокой. А можно ли забыть о «правде, прямо в душу бьющей», в повестях В. Быкова о войне, за публикацию которых столько претерпел «Новый мир»? Думается, Золотоносов затруднится указать, где «полуложь» в прозе названных им также Ю. Трифонова, Г. Владимова, В. Некрасова, Е. Дороша или не упомянутых В. Быкова, Б. Можаева, А. Бека, В. Войновича, Н. Воронова, И. Грековой, Ю. Домбровского, Ф. Искандера, В. Тендрякова и других. Список новомирских авторов, помогавших современникам постигать правду о действительности, можно продолжать и продолжать - иных здесь не печатали. И никто из них не даст возможность проиллюстрировать утверждение о «полулжи» в «Новом мире»: ведь само это утверждение и есть ложь - полная и безответственная.

 Беда Золотоносова в том, что его выводы и оценки исходят не из анализа содержания «Нового мира», который он вряд ли даже пролистал сколько-нибудь внимательно, а от априорной уверенности, что здесь и не могло оказаться ничего честного и значимого, - такое ему видится только в самиздате, в произведениях запрещенных или изданных за рубежом. Новомирцы, как объясняет он современному читателю, «были советскими людьми, литераторами, воспитанными в атмосфере лжи, и знали, где проходит граница дозволенной правды» (там же). Такие рассуждения невольно пробуждают интерес к биографии самого автора - «известного ленинградского критика, 1954 г.р.», как следует из ремарки к одной из статей М. Золотоносова. Получается, что и сам он вроде бы в той же «атмосфере лжи» возрастал и воспитывался, однако ведь считает себя блюстителем правды. Но к новомирцам у него иной подход. Вот и Твардовского бойкое перо критика характеризует как «целиком воспитанного советской властью», то есть, надо понимать, во лжи.

М. Золотоносов уверенно сообщает, что Твардовскому «было в советской “рамке” очень комфортно», и объясняет почему: «квартира на Котельнической набережной, дача, машина с шофером, спецпайки, спецраспределители». Не хватало ему лишь «особой славы, которую он быстро получил, направив журнал в “другую сторону”». Критик, по-видимому, приписывает Александру Трифоновичу собственные жизненные запросы, не подозревая, что у поэта могут быть совсем иные стремления и понятия о жизненном комфорте.

Золотоносов не сомневается, что «Новый мир», оказывается, был для Твардовского лишь средством получения славы. Надо ничего не знать о Твардовском, чтобы сообщать подобные «биографические сведения». Слава к поэту пришла еще в середине 30-х, после «Страны Муравии», и стала поистине «особой» в послевоенные годы. Поэма «Василий Теркин» принесла ему признание в народе. Невдомек М. Золотоносову, что можно так любить литературу, что, отодвинув в сторону собственную работу, самозабвенно отдавать силы поиску и поддержке талантов, их развитию и защите.

Создание Твардовским журнала, в котором жизнь находила свое художественное осмысление вопреки государственной идеологической дисциплине и канонам соцреализма, М. Золотоносов оценивает как «небольшой шаг в сторону либерализации», да и то не состоявшийся. Ведь, по определению автора статьи, Твардовский-редактор был умеренным и аккуратным конформистом, пытавшимся, не меняя Системы, не критикуя ее основ, добиться исключений для своего НМ. Трудно в этих заявлениях отделить ложь от невежества, глупость от клеветы. Они могли быть сделаны лишь в надежде, что никто их не станет опровергать, поскольку не прочтет. И критик смело пишет заведомую неправду о Твардовском, якобы добивавшемся привилегий для своего журнала. Есть множество документальных свидетельств борьбы редактора «Нового мира» за отмену цензуры и ни единого, который подтверждал бы домысел Золотоносова. Но автора статьи это вовсе не заботит.

Критик обличает «классического советского конформиста» Твардовского в том, что он не пытался поменять Систему. Однако каждому - свое: у Твардовского и его соратников не было столь экстремистских планов: прежде всего они хотели изменить идейную и нравственную атмосферу в обществе. Миссию сокрушителя Системы взял на себя другой писатель, так и не научивший затем «Россию в обломе» обустроиться.

В чем можно согласиться с Золотоносовым, так это в том, что Твардовский не был либералом. Он был демократом, выразителем, по словам Ю. Буртина, «демократической тенденции в социализме», и с этой позиции руководил журналом. О «демонтаже социализма» он не мыслил, поскольку не считал социализмом существующий строй, за демократизацию которого и боролся всемерно, вступая во все более острый конфликт с властью. Не понять этого может только тот, кто понимать не желает. М. Золотоносов такое нежелание проявляет на протяжении всей статьи.

Его утверждение о том, что в среде официозных литераторов Твардовский вплоть до ХХ съезда считался «своим», а затем воспринимался ими как предатель, вновь обнаруживает плохое знание автором истории советской литературы. Не мог быть здесь «своим» автор «кулацкой поэмы» «Страна Муравия» (определяемой сейчас критиками, что сродни Золотоносову, как «сталинистская»). Не «своим» ощущался «писательским истеблишментом» автор поэмы «Василий Теркин», в которой не находили соцреализма. Чужим был и написавший «клеветническую» поэму «Теркин на том свете». Расхождение между Твардовским и «софроновыми-кочетовыми» в 60-е годы резко возрастало, но в том, что он «переметнулся» в другой лагерь, они его уличать не могли: у него всегда была своя позиция.

Не лучше, чем творчество Твардовского, знает М. Золотоносов и его жизненный путь. Мимоходом в статье отмечено, что поэт отрекся «от репрессированных в 1930-е годы отца-“кулака” и брата». Но, бросая походя столь серьезное обвинение, критик не потрудился вникнуть в драму Твардовских. Ведь их семью всю целиком выслали: родителей, двух сестер и четырех братьев Александра Трифоновича. Стоило бы критику знать об этом - обвинение поэта в предательстве выглядело бы внушительнее. Но М. Золотоносов выступает обвинителем, будучи совсем не осведомленным об обвиняемом. Он и не знает, что незадолго до высылки родных Твардовский, исключавшийся из Смоленской писательской организации, подвергался травле как «кулацкий подголосок», а в тех условиях это ставило его под угрозу ареста. Ничего не знает он о помощи, которую оказывал ссыльной родне Твардовский, уже имевший свою семью (жену и ребенка), крайне нуждавшийся без постоянного заработка. Как только встал на ноги (после первого успеха «Муравии»), именно он вывез семью из ссылки на родину. Он спас родню вторично во время Отечественной войны, когда она оказалась на оккупированной территории. Это лишь часть того, что на самом деле скрывается   под словами М. Золотоносова об отречении поэта от «отца и брата».

Что касается характеристики Александра Трифоновича как человека «хитрого и расторопного», своекорыстного и честолюбивого, то лучшим опровержением ее будут его стихи. В поэзии душа поэта отражается с предельной ясностью, независимо от того, каким бы он хотел предстать перед читателем. Твардовский, изображенный М. Золотоносовым, никогда бы не смог написать « Я убит подо Ржевом», «Из записной потертой книжки…», «Я знаю, никакой моей вины…», «В живых меня как бы и нету…», «На дне моей жизни» и многое, многое другое.

Но автору статьи поэзия Твардовского, скорее всего, осталась неизвестной. Между прочим, при советском строе, столь ненавистном критику, можно было получить хорошее образование, но М. Золотоносов явно этим не воспользовался: он плохо знает историю и литературу. Это прямо сказалось на подведении им «художественных итогов НМ». Заметим, что итоги журнала Твардовского не сводились к художественным: современников привлекала и яркая критика, направленная против серости и безыдейности в литературе, и публицистика, обсуждавшая насущные проблемы социально-экономической и общественной жизни. Главный же итог, о котором автор не упоминает то ли по незнанию, то ли из-за несоответствия собственным заключениям, - непрерывный рост читательской армии «Нового мира», усиление ее контактов с редакцией, растущая роль «Нового мира» в общественной жизни.

Процитировав критика И. Дедкова, образно определившего приверженцев журнала Твардовского как «партию “Нового мира”», М. Золотоносов объявил ее «несуществующей партией», по сути и не коснувшись общественного резонанса на публикации журнала. Не затронул он и проблему идейного и нравственного влияния журнала в советском обществе, глубоко и серьезно освещенную в цитируемой им статье И. Дедкова. Заняв противоположную этому критику позицию, М. Золотоносов не пытается опровергнуть ни его, ни современников «Нового мира», оставивших свои свидетельства о значимости этого демократического журнала в их жизни. А таких свидетельств не только в архивах, но и в печати более чем достаточно, чтобы пишущему о «Новом мире» просто от них отмахнуться.

Огромная почта шла в редакцию с разных концов страны. Свое отношение к «Новому миру» Твардовского, к критике его в партийных изданиях выразили люди разного социального положения и разной степени образованности: академики, сельские учителя, врачи, инженеры, артисты, художники, военные, рабочие, студенты, колхозники. Приведем всего лишь две оценки журнала современниками, одна из которых принадлежит выдающейся исторической личности, другая - рядовому, безвестному читателю. Генерал П. Григоренко, правозащитник и борец с тоталитаризмом, оспаривая необъективное изображение «Нового мира» А. Солженицыным в его «Теленке», подводит свои итоги журналу, признаваясь: «Многие годы “Новый мир” был для меня единственным источником свежего воздуха». По его словам, «Новый мир» «всегда при руководстве Твардовским сохранял культурную традицию». Он был «единственный честный свидетель современности». «Сколько замечательных писателей вывел он на большую дорогу подлинной русской литературы, скольким передовым людям нашей страны светил он, пусть слабым, но чистым светом, в ту страшную, темную ночь».

Читатель из Киева, протестуя против критики газетой «Правда» «Нового мира» как издания, отстающего от времени, писал: «Это единственный взрослый журнал, свободный от детской привычки все повторять с чужих слов. Это журнал с большой буквы, и потому следует равняться на него, учиться у него, как жить, учиться жизни. С ним можно не соглашаться, можно спорить, но с ним можно делиться всем и вся, и спиной повернуться к нему нельзя. Нельзя зло и цинично усмехнуться ему». Кажется, что уже не «Правде», а М. Золотоносову можно переадресовать эти слова.

Изобразив «Новый мир» компромиссным, вполне вписавшимся в тоталитарную систему, критик не в состоянии объяснить, почему же власть отказывалась признать своим это «кондово советское» издание и после долгих лет борьбы с ним предпочла разогнать редакцию. Многочисленные публикации последних лет документов ЦК КПСС, Главлита, Секретариата Союза писателей СССР достаточно ярко раскрывают восприятие «Нового мира» в партийных верхах. Между тем понять место «Нового мира» в общественной жизни 60-х годов без анализа его взаимоотношений с властью невозможно.

Под широковещательным заявлением о подведении итогов Золотоносов, не касаясь содержания журнала, не назвав хотя бы некоторых из самых заметных его публикаций, предъявляет свой счет «Новому миру», перечисляя несколько ненапечатанных им произведений. Отказ от них, по мнению критика, красноречиво подтверждает его оценку журнала как заурядного советского издания, верного системе «можно-нельзя» и не способного донести до читателя подлинную правду.

Стоит сказать, что список неопубликованного «Новым миром» весьма обширен. Его портфелем в годы перестройки пользовались многие журналы: здесь остались ценные материалы, которые редакции не дали опубликовать, хотя за них шла серьезная борьба, отразившаяся, в частности, в дневниках Твардовского. М. Золотоносов о ней, по-видимому, не имеет представления. Так, он неверно информирует читателя об изначальном отказе редактора печатать роман «В круге первом», объясняя, что «его глубинная антисоветская суть (а не будущие трудности в Главлите <…>) сразу отпугнула Твардовского». На самом деле Твардовский, опубликовавший «Ивана Денисовича» (вот когда следовало бы ему пугаться!), собирался печатать и «Раковый корпус», и «Круг». С автором был заключен договор, роман редактировался и в редакции обсуждался. Но сам автор уже сделал ставку на самиздат и на западные издания, потеряв интерес к «Новому миру». История отношений Солженицына с новомирцами и драматическая судьба романа «В круге первом», арестованного после того, как Александр Исаевич, вопреки уговорам редактора, забрал его из сейфа редакции, отражены в дневниках Твардовского. Но не прочитав ни их, ни воспоминаний Александра Исаевича, М. Золотоносов сообщает читателям «Дела» заведомую неправду.

Чтобы окончательно заклеймить журнал как лживый и ловко приспособившийся к существующей системе, «достаточно сказать», как полагает автор, «что замом Твардовского был чудовищный Дементьев, которого направили после ждановского погрома “Звезды” руководить там отделом критики». Но у Золотоносова явно превратные представления о внутренней жизни «Нового мира»: Твардовский сам формировал редколлегию, оговорив это право при назначении главным редактором. Когда оно было нарушено и ему «направили» поистине чудовищных Большова, Овчаренко и других, он в знак протеста ушел из журнала. Александр Григорьевич Дементьев был заместителем Твардовского в 1950-1954 годы,   в период, закончившийся отставкой редактора за «идейно-порочную линию журнала». Вернувшись в «Новый мир» в 1959 году, Твардовский снова позвал в редколлегию А. Дементьева, тогда главного редактора «Вопросов литературы», и Александр Григорьевич опять стал его замом. В декабре 1966 года решением Секретариата ЦК КПСС А. Дементьев был выведен из редколлегии «Нового мира»: властям он не нравился столь же сильно, сколь и М. Золотоносову. Александр Трифонович в знак протеста хотел и сам уйти, но Дементьев был среди тех, кто уговорил его этого не делать. Ленинградский Дементьев и Дементьев новомирский - это совсем разные люди. Как и все в редакции, Александр Григорьевич сильно эволюционировал - вместе с журналом и его редактором.

Автор негодует и на А. Марьямова за то, что тот «мог отклонить рукопись Д. Витковского, близкого приятеля Солженицына». Но Александр Моисеевич Марьямов этого сделать как раз и не мог, будучи членом редколлегии, а не главным редактором. А Твардовскому рукопись понравилась: с Д. Витковским заключили договор, ее двигали в печать, но опубликовать не смогли. После ухода Твардовского из «Нового мира» никто и не пытался это сделать - до самой перестройки. То, что у Марьямова могло быть иное, чем у главного редактора, мнение, как раз характеризует обстановку в редакции как вполне демократичную.

 «Известный критик» столь же плохо знает расстановку сил в печати и журналистике, как и политику КПСС в этой области. То, что было легко напечатать «Октябрю» В. Кочетова или «Знамени» В. Кожевникова, порой было недостижимо для «Нового мира», находящегося под особым прицелом властей и цензуры. В общем контексте демократического журнала часто и довольно безобидные произведения обретали особый смысл. Упомянув, что новомирцы «напечатали с большим трудом» «Театральный роман» М. Булгакова («а что в нем особенного?»), М. Золотоносов укоряет: «А на публикацию “Мастера” даже не покушались, потому что были советскими людьми…»

 Не покушалась на это прежде всего Елена Сергеевна Булгакова. Она хорошо знала положение дел в журнале, дружила с В. Лакшиным, заходила в редакцию. К Твардовскому относилась с большим пиететом, рассказывала, что Михаил Афанасьвич его любил.

Многотрудное и длительное прохождение «Театрального романа» сквозь цензуру подтвердило невозможность публикации в «Новом мире» «Мастера и Маргариты». Твардовский утопистом не был. Но весьма странным представляется способ «подведения итогов» журнала по тому, что им не напечатано, без учета того, что же он дал читателям за годы своего существования.

 М. Золотоносов явно расходится с редакцией в том, что следовало бы «Новому миру» печатать, усматривая в этих расхождениях очередное свидетельство косности новомирцев. Так, отказ опубликовать Л. Петрушевскую объясняется тем, что «это была та правда, которую кондово советский НМ вынести не мог». По его словам, здесь «дело не в политике, а в эстетике, в тех эстетических ограничениях, которые в НМ дозировали правду». Но рассказы Петрушевской не пришлись «Новому миру» ко двору не только по эстетическим причинам. Мрачный в своей беспросветности пессимизм автора был столь же чужд Твардовскому, как и безудержный оптимизм поборников соцреализма. Александр Трифонович верил в великое назначение литературы поддерживать в человеке все доброе и светлое, укреплять надежду на лучшее, пробуждать совесть и достоинство. Литература, которая не руководствуется этими истинами, была ему чужда.

 Создается впечатление, что М. Золотоносов в своей статье о «Новом мире» более, чем стремлением понять его роль и место в общественной жизни и литературе, одержим задачей доказать ошибочность и иллюзорность сложившихся представлений о нем.

 Советская власть обвиняла «Новый мир» и его редактора в недостатке партийности. В наше время либеральствующие критики вроде М. Золотоносова по-большевистски непримиримо уличают журнал Твардовского в излишней советскости. Партийное руководство находило в «Новом мире» «очернительство» и клевету на советскую действительность. Нынешние отважные противники тоталитарной системы бичуют новомирцев за склонность к компромиссам и «полуложь». Они по-своему согласны с партийной критикой в том, что задачам времени журнал не соответствовал.

«Новый мир», бывший в 60-е годы центром притяжения лучших писателей и публицистов, верный традициям «высокого мастерства и нравственной силы великих предшественников» (А. Твардовский), отстраненный от всякого политиканства и конъюнктурщины, оказался одинаково чуждым как советской власти, так и главенствующему течению в постперестроечном литературоведении.

Симптоматично, что нынешний «Новый мир» прорекламировал статью М. Золотоносова о «Новом мире» 60-х годов из газеты «Дело» в очередном библиографическом обзоре (2006, № 9), чего не удостоились ни новые издания Твардовского, ни новые исследования о нем. В библиообзорах, занимающих в журнале едва ли не основную часть, ни строчки не появилось о военных дневниках и письмах поэта 1941-1945 годов, изданных «Вагриусом» к юбилею Победы, ни о книге «А. Твардовский. М. Гефтер. XX век. Голограммы поэта и историка» (М.: Новый хронограф, 2005). Не сообщалось читателями в библиообзорах «Нового мира» и о книгах Р. Романовой «Александр Твардовский. Труды и дни» (М.: Водолей, 2006) или Л. Фризмана и Я. Романцевой «А. Твардовский - критик» (Харьков, 2006). Зато для М. Золотоносова места здесь не пожалели, приведя из его статьи большой кусок о «полулжи» «Нового мира» 60-х годов и сходстве «номенклатурного» Твардовского с Кочетовым и Софроновым. Право, «что у кого болит, тот о том и говорит»...

М. Золотоносов только и интересен тем, что выражает черты этого течения по-особому грубо и зримо. В «Вопросах литературы» уже обращалось внимание на опасность этого «альтернативного - по отношению к гуманитарным наукам - литературоведения», которое при своей полной беспечности относительно точности фактов и обоснованности выводов, при отсутствии опоры на документальные источники, ведет к фальсификации истории литературы8.  Статья М. Золотоносова - яркий пример тому и новое доказательство необходимости отпора выраженным в ней тенденциям.

 

1 Солженицын А.И. Бодался теленок с дубом…//Новый мир. 1991. № 7. С. 111.

2 Дело. 2006. 5 июня. Далее ссылки на статью М. Золотоносова даются в тексте.

3 Дедков И.А. Поддержание костра // Кондратович А.И. Новомирский дневник (1967—1970). М.: Советский писатель, 1991. С. 3 и сл.

4 Не могу не написать. Петр Григоренко — Александру Солженицыну о Твардовском и «Новом мире»// Общая газета. 1995. 1—25 января. Публикация И. Брайнина.

5 Письмо в редакцию «Правды» А.Б. Калинина (Киев). Копия // Архив А.Т. Твардовского.

6 Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990. С. 301—302, 387.

7 Дело. 2006. 5 июня.

8 Степанова Л. Еще раз о «серебряном веке»: как у нас исследуют культурные влияния // Вопросы литературы. 2006. № 2. С. 352—353.

Версия для печати