Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2007, 1

Клевета как улика

Даже такие непревзойденные гении, как Пушкин и Ахматова, боялись клеветы.

Пушкин посвятил этому не одно стихотворение и всю жизнь бился с главным созидателем наветов - Булгариным. Ахматова, с ее «…и вечно клевета сопутствовала мне», когда читала доходящие из-за кордона мемуары, где были рассказы о ней, задыхалась от приступов гнева.

Казалось бы, что им, титанам, - досужая болтовня современников?

Однако для них слова - честь, достоинство, репутация - никогда не были чем-то эфемерным. Пушкин сражался за свою честь на дуэли - и погиб. Ахматова, промолчав на постановление 1946 года, только после третьего ареста сына бросила своим мучителям жалкую поделку - стихи к Сталину.

Писательский мир всегда был окружен сплетнями, слухами и домыслами, но они существовали в отведенных для этого местах. Строить исследования на слухах и сплетнях, конечно, было возможно всегда, но подобного «исследователя» тут же высмеяли бы и вряд ли пустили бы в приличное общество.

Теперь в солидной книге можно прочитать все что угодно, например, что Лиля Брик жила с Аграновым и в постели они решали судьбу Маяковского. Доказательства? Нет, это же само собой разумеется! Так же как запросто можно узнать, что Пастернак чуть ли не погубил Цветаеву, когда, находясь в Чистополе в эвакуации, не помог ей там поселиться, поэтому она и повесилась в Елабуге. Не сопоставляются даже числа, это вообще не приходит в голову. И тот факт, что Пастернак только спустя два месяца после смерти Цветаевой оказался в Чистополе, авторов не волнует. Примеров настолько много, что приводить их можно бесконечно.

Конечно, общее падение уровня культуры уже затронуло все области гуманитарного знания, однако сегодня мы сталкиваемся с новой реальностью: репутация, достоинство человека, которые он сам защищал при жизни, после его ухода - не стоят ничего. Нет более преград на пути «литературоведов», идущих на них с отмычкой или кистенем.

Работы по истории литературы сегодня, видимо, тоже становятся частью большого криминального мира, в котором мы все за последние годы незаметно для себя очутились.

 

 

Все это предисловие к конкретной истории человека, которого давно нет в живых. Статья направлена не только на защиту его репутации, честного имени, но является попыткой продемонстрировать жестокость подобных «исследователей».

Итак, до 1984 года жил на свете литератор и сценарист Сергей Александрович Ермолинский. Он умер уже пожилым человеком, в окружении любимых людей (с ним дружили много лет Эйдельман, Берестов, Юрский, Данин, Аникст, Петрушевская, Эфрос, Крымова, Лакшин, Хржановский и многие другие) и любимой жены - Татьяны Александровны Луговской.

И, может быть, все было бы в его посмертной судьбе хорошо и спокойно (ведь он написал «Потомок Чингиз-Хана», знаменитую «Машеньку», «Неуловимых мстителей», «Друга моего Кольку» с А. Хмеликом, а также киноповести об Островском, Толстом, Блоке), если бы не был он, как это ни странно сказать, - другом Михаила Афанасьевича Булгакова и автором мемуарной прозы о нем, вышедшей еще при жизни Елены Сергеевны Булгаковой в журнале «Театр» в 1966 году.

Познакомились они с Булгаковым в 1929 году, и дружба, а это была именно дружба, продолжалась до последнего вздоха великого писателя. Всю последнюю неделю до ухода Булгакова Ермолинский и его первая жена Марика Артемьевна Чимишкиан вообще не выходили из дома умирающего. Об этом знает каждый, кто когда-нибудь читал о Булгакове, и фамилия Ермолинский уже никуда не исчезнет из булгаковедения. Тем более что спустя буквально семь месяцев после смерти друга, в ноябре 1940 года, Ермолинский был арестован и препровожден на Лубянку. В течение года из него выбивали показания… на умершего Булгакова, который якобы был связан с антисоветской организацией. Потом Ермолинский признавался, что сами следователи подсказывали ему решение: признать все - Булгакова нет в живых, и все можно списать на мертвого. Но Сергей Александрович в какой-то момент себе сказал: «А как же на меня посмотрит после этого Миша?»

Как смеялись бы следователи, если бы услышали такой аргумент заключенного. Ермолинский ничего не подписал. Куском стекла он пытался распороть себе вены, но ему не дали умереть. Дело тянулось. Началась война. По негласному правилу той живодерской системы следствия - признание своей вины что-то да значило. Например, по ленинградскому писательскому делу расстреляли почти всех, кроме Заболоцкого, который так и не подписал ложное обвинение. Кстати, спустя годы они встретятся - Сергей Александрович и Заболоцкий - в ссылке в грузинском местечке Сигурамо.

В результате всего суд выносит постановление: «в связи с тем, что следственными материалами не доказана причастность Ермолинского к антисоветской группе <...> переквалифицировать...» и т.д. Дело Ермолинского развалилось, и его вместе с другими заключенными под бомбежками в товарном вагоне отправили в Саратовскую тюрьму подальше от Москвы. Только потом он узнал, что где-то в одном вагоне с ним находился академик Вавилов, которого расстреляют в тюрьме.

Итак, Ермолинский выжил. Он подробно описал свои злоключения во второй части воспоминаний о Булгакове, и хотя все, что там происходит, - касается уже существования Сергея Александровича после смерти друга, он считал, что его испытания неразрывно связаны с судьбой Булгакова и что он должен, когда вернется, написать о нем.

К счастью, из казахской ссылки в местечке под названием Чиили друзья (Райзман, Козинцев, Эйзенштейн) испросили ему местом пребывания Алма-Ату, куда были эвакуированы киностудии. В Ташкенте в эвакуации оказалась Елена Сергеевна Булгакова, которая посылала ему, больному, истощенному после тюрьмы, продуктовые посылки.

Но жить в Москве ему было запрещено. Он написал пьесу «Грибоедов», которую поставили в театре Станиславского, и мог лишь нелегально присутствовать на премьере своего спектакля. Тайно наезжая в Москву, Ермолинский вместе с Еленой Сергеевной печатал на машинке произведения Булгакова. «Как раз в это время возникло его первое “собрание сочинений”, - писал Сергей Александрович. - Первоиздательницей была Лена. Но об этом никто не знал. “Величайший секрет!” В ее распоряжении имелась пудовая, бесшумно действующая пишущая машинка американского происхождения, когда-то давно по случаю приобретенная Михаилом Афанасьевичем. Я приволок из Литфонда желтоватую бумагу в рулонах, мы нарезали ее по размеру книги, а не на обычные листы. Лена печатала целый день. Никто не торопил, но не терпелось скорее закончить. Перепечатывались все пьесы и романы, выуживались из газет и профсоюзных журнальчиков двадцатых годов его старые фельетоны и рассказы»1.

Он всегда считал себя рыцарем Елены Сергеевны Булгаковой, относился к ней с любовью и восхищением. Когда С.А. первый раз тайно приехал в Москву, Елена Сергеевна подарила ему фотографию с надписью: «Моему дорогому другу Сереженьке. На память о встрече после долгой разлуки - Кутя. Москва. Нащокинский. Март 1946 года». Она ворчала на него за прямую речь в мемуарах (о чем, кстати, он пишет сам), но все трения между ними преодолевались, она была верным другом его и Татьяны Луговской, с которой сдружилась еще с Ташкента. Он знакомил с Еленой Сергеевной булгаковедов.

Потом была долгая жизнь, работа в кино, битва за издание воспоминаний о Булгакове. «Не будем забывать, - писала Татьяна Луговская в своих записках, что это сочинение писалось в 70-е годы, задолго до всех последующих публикаций о Булгакове и было опубликовано <…> только в 81-м году, с изъятиями цензуры»

«Записки о Булгакове» Ермолинского начинаются с реальной истории, которая выглядит как притча о страхе. Вместе они катаются на лыжах, у Сергея Александровича получается съехать скрутой горы, и тогда Булгаков говорит ему, что главное - не бояться. Даже в книге, изрезанной цензурой, всем было понятно, о чем идет речь.

Сергей Александрович жил с этим всегда. Как угодно можно относиться к его воспоминаниям о Булгакове, но нельзя не повторить за Натальей Крымовой то, что она сказала в предисловии к ним: его мемуары «задали тон», они никогда не претендовали ни на полноту, ни на беспристрастность, но их ценность в том, что они были на-писаны горячо, с любовью и болью за рано умершего старшего друга.

 

Смерть Сергея Александровича была возвышенна. Он умирал в своей квартире у метро «Аэропорт». В дверях стояли его друзья, а перед ним, держа его за руку, сидела Татьяна Александровна. Так он ушел, простившись со всеми, кто ему был дорог.

Итак, судьба его, как бы сейчас сказали, прозрачна. У него была высочайшая репутация среди друзей и даже среди недругов. Он написал о себе искренне и правдиво. Почти все из ныне действующих булгаковедов бывали у него дома; осталась обширная переписка с его ответами на все интересующие их вопросы.

Опубликованы материалы его допросов, письма (те, что остались после ареста и те, что нашли в архивах ФСБ) Булгакова к нему, письма Елены Сергеевны Булгаковой к нему и к Татьяне Александровне Луговской.

Что же случилось теперь? Почему в «Булгаковской энциклопедии» Б. Соколова, в статье «Алоизий Могарыч», написано, что прототипом знаменитого доносчика был Ермолинский? Почему в книге Яновской «Записки о Булгакове» звучит сомнение в достоверности мемуаров о Булгакове, и опять предположение: а может быть, он все-таки был домашним осведомителем в доме Булгаковых…

То же мы находим и в родословной Булгакова уже покойного Бориса Мягкова, там про осведомительство сказано мимоходом, через запятую, как о само собой разумеющемся. Пусть читатель представит свое имя написанным вот так, через запятую в компании с предполагаемыми доносчиками.

Каким же тайным знанием владеют все эти авторы?

 

Конечно же, все началось не сегодня, хотя источников, из которых черпается этот ядовитый настой, не так много. Все пошло с воспоминаний о Булгакове в журнале «Театр» в 1966 году. Возвращалась слава Булгакова, и место любимой жены - Маргариты - в воспоминаниях принадлежало Елене Сергеевне, а не Л. Белозерской. Обижаясь на Ермолинского, Любовь Евгеньевна почему-то умалчивала в своих мемуарах о годах расставания с Булгаковым, никогда не раскаивалась перед той первой, несчастной Татьяной Лаппа, у которой было отнято прошлое, возможность жить в Москве и даже посвящение на «Белой гвардии», которая писалась на ее глазах. Однако она была очень строга к другим. Итак, в своих мемуарах, вышедших только после смерти Елены Сергеевны (до этого она молчала), Любовь Евгеньевна упрекала Сергея Ермолинского главным образом в том, что он оставил Марию (Марику) Чимишкиан (именно она познакомила Ермолинского с Булгаковым) после того, как прожил с ней 27 лет жизни. На этом основании Л.Е. делала вывод, что он нечестный, ненадежный человек, а воспоминания Ермолинского лживы и не заслуживают внимания.

 

 

Посмеем утверждать, что Сергею Александровичу не в чем было себя упрекнуть по отношению к Марике Артемьевне. Их супружеская жизнь была подвергнута серьезнейшему испытанию - Ермолинского арестовали 10 октября 1940 года. После заключения, находясь в ссылке, он чувствовал себя одиноким, человеком без всякого будущего. Перед арестом вместе с Е. Габриловичем он работал над сценарием «Машеньки» и, когда фильм получил Сталинскую премию, очень беспокоился о том, чтобы полагающаяся ему часть суммы попала к Марике.

В письмах из ссылки он умолял ее приехать, но она отговаривалась тем, что не может оставить дом, писала, что ее присутствие в Москве важнее для устройства его дел. Так или иначе, но общей жизни не было. Они недолго прожили вместе в Тбилиси, а затем она снова уехала в Москву. В 1946-1947 годах Ермолинский стал тайно, урывками наезжать в Москву, пытался наладить некое подобие семейной жизни. Но в 1947 году он встретил Луговскую, которая была замужем за кинорежиссером Г. Широковым, начался долгий, тяжелый роман. Но и это произошло не сразу. Ермолинский вернулся в Тбилиси отбывать бессрочную ссылку. Он жил тогда в небольшом Доме творчества писателей Сигурамо. Шли бесконечные осенние дни одиночества и тоски, когда Сергей Александрович постоянно должен был ходить отмечаться в НКВД, а ответ из Москвы о судьбе пьесы не приходил. И он совсем отчаялся. Однажды приготовил веревку и присмотрел крюк. Внизу раздался стук в ворота. Стук был настойчивым, на него нельзя было не откликнуться. Он спустился. Письмо, о котором с такой настойчивостью пытался сообщить почтальон, было от Татьяны Луговской. Потом она признавалась, что никогда в жизни не писала мужчинам первая, но тут точно что-то ее подтолкнуло. Татьяна Александровна писала, что все время думает о нем, просила его не отчаиваться, терпеть, надеялась на встречу. Так он остался жить.

«….Письмо Ваше так меня взволновало, - писал в ответ Ермолинский, - что я почувствовал нестерпимую потребность немедленно, тут же, совершить какой-нибудь подвиг. Если бы я был летчик, то учинил бы в воздухе какое-нибудь такое-эдакое поразительное антраша. Если бы был воин, то, может быть, взял какую-нибудь совершенно неприступную крепость. Если бы был Пушкин, то разразился бы шедевром грусти и любви - таким, что через столетия прослезились бы от душевного умиления загадочные наши потомки. Но так как я ни то, ни другое и не третье, то мне ничего не остается, как только, предавшись очаровательным грезам, утешить себя мыслью, что мне отпущена Богом именно такая созерцательная жизнь - и больше ничего.

 Благословляю Вас, что Вы существуете на свете! И целую Вас почтительнейше за строчку - “мне скучно без Вас”».

Татьяна Александровна стала писать ему в ссылку в Тбилиси. Когда он вернулся в Москву, их отношения развивались, но так как им негде было жить, то домом стали каюты многочисленных пароходов, они покупали туристические путевки и так плавали в течение семи лет.

Итак, Белозерская утверждала, что Ермолинский с Марией Артемьевной «прожил вместе 27 лет», прекрасно зная, что он скитался по тюрьмам и ссылкам, начиная с 1940 года. Ну и что такого? Все, кто будут за ней это повторять, не станут утруждать себя даже прочтением его книги.

Все годы до самой своей смерти, хотя в семье это никогда не афишировалось, Сергей Александрович помогал Марике Артемьевне. Вина его перед ней была только в одном, он не посмел написать подробно, что именно она познакомила его с Булгаковым. Она была первопричиной, истоком их дружбы. Это была, хотя и простительная, но ошибка с его стороны. Но, во-первых, он считал, что в «записках о Булгакове» не должно быть места его собственной личной жизни, а во-вторых, видимо, женившись, он оберегал душевный покой Марики Артемьевны.

Но отзыв обиженной Любови Евгеньевны на наших глазах превратился в фундамент целого ряда обвинений, инсинуаций, подозрений. Больше всех в этом преуспела «Булгаковская энциклопедия». Более недостоверную, оскорбительную книгу вообще трудно встретить. Ее автор (который, кстати, уже выпустил третье или четвертое издание) Борис Соколов в статье «Алоизий Могарыч» без стеснения, как о само разумеющемся, пишет: «Прототипом А. М. послужил друг Булгакова, драматург Сергей Александрович Ермолинский (1900-1984)».

Почему? Далее цитата из «Мастера» об Алоизии. Разве непохожи? Ведь тот и другой журналисты, этого мало? Далее приводится та самая цитата из Белозерской о жене Ермолинского и на ее основании и делается вывод о его «неблагонадежности».

Соколов отмечает, что, как и Алоизий Могарыч с Мастером, так и Ермолинский познакомился с Булгаковым в 1929 году, когда развернутая против писателя кампания в прессе достигла апогея и все его пьесы были сняты. На двух основаниях - суждении Белозерской и «странном» совпадении в дате знакомства - строятся и последующие доводы.

А ведь стоит обратиться к развернутой публикации М. Чудаковой, и все встает на свои места.О том, какие люди окружали Булгакова последние годы жизни, какую агентурную работу проводили в его доме, какие шутки про это ходили в семье писателя, добросовестно и подробно говорится в ее статье «Осведомители в доме М.А. Булгакова в середине 1930-х годов» в сборнике «Седьмые Тыняновские чтения. 1995-1996». Здесь с документами в руках показывается, что Жуховицкий и Добраницкий были специально приставлены к писателю, склоняли его к написанию пьес и романов о советской власти.

Но Борис Соколов давно не утруждает себя никакими серьезными доказательствами.

Например, у Бухарина и соседа Маргариты, на котором Наташа отправится на бал, совпадают имя и отчество: отсюда делается вывод - Бухарин и есть прототип Николая Ивановича-борова. Еще одно основание - любили молоденьких девушек: Бухарин ведь женился на молодой.

Борис Соколов однажды был уже бит за такую систему аргументов. Бил его восемьдесятилетний Лев Разгон, а секундантом был Борис Жутовский, который написал тогда в «Известиях» маленький очерк о той истории (отошлем читателя к недавно опубликованным мемуарам Жутовского, так как в этой статье нет возможности рассказать все перипетии того случая7).

 

 

В статье «Алоизий Могарыч» есть ссылка и на Елену Сергеевну. Оказывается, она относилась к Ермолинскому так же, как и Маргарита к Алоизию, с подозрением и отвращением, тайно желая выцарапать ему глаза, а когда он выпустил свои мемуары, чуть не отказала ему от дома.

Вот отрывок из статьи Б. Соколова: «Скорее всего, Е. С. Булгакова знала, кто был прототипом А. М. 17 ноября 1967 г. она записала в дневнике свой разговор с Ермолинским по поводу его воспоминаний в журнале “Театр” (тогда Елена Сергеевна собирала книгу воспоминаний о Булгакове): “ - Если ты хочешь, чтобы я приняла твою статью целиком, переведи прямую речь Миши в косвенную. Ты не передаешь его интонации, его манеры, его слова. Я слышу, как говорит Ермолинский, но не Булгаков. И, говоря откровенно, мне определенно не нравятся две сцены, одна - это разговор якобы ты  журналист, а вторая - игра в палешан. Причем я не могу себе представить, где же я была в это время, что я не помню этой игры!”»7а 

Речь шла о том, как после снятия в Камерном театре спектакля «Богатыри» по пьесе Демьяна Бедного Булгаков устроил настоящую буффонаду, в которой он и его друзья, дирижер Мелик-Пашаев и художник Дмитриев, изображали испуганного Демьяна и художников из Палеха, в страхе возвращающихся домой.

Сергей Александрович в воспоминаниях сам написал об этом эпизоде: «Свои черновые записки о Булгакове (в отрывках опубликованные в журнале “Театр” еще в 1966 году) я прежде всего прочитал Лене и сказал ей, что она для меня решающий цензор и может вычеркивать все, что покажется ей неверным…»

Но сцену из воспоминаний не снял. Уважая Елену Сергеевну, он все-таки действовал как самостоятельный писатель, она же, что вполне понятно, очень трепетно относилась ко всему, что касалось памяти Булгакова. И что же? Они перестали после этого общаться, порвали отношения, охладели друг к другу? Ничуть не бывало.

 Их споры, даже раздраженные, были моментом общей работы. Когда Ермолинский стал работать над воспоминаниями (а ведь почти все его записи был уничтожены, да и те булгаковские письма к нему, которые нам доступны сегодня, - из архива ФСБ), Елена Сергеевна дала ему свои дневники, чтобы восстановить в памяти картину тех лет. Тетради с этими записями находятся в домашнем архиве Сергея Александровича.

Она же подарила ему бесценную реликвию - булгаковский перстень с сапфиром, а перед смертью на одной из последних фотографий Булгакова написала: «Миша любил тебя. Л.».

Ее письма к Ермолинскому опубликованы в его книге, и вся история их отношений там как на ладони.

 

Забегая вперед, нельзя не сказать о хитроумности Бориса Соколова: если сначала казалось, что надо опровергнуть его аргументы, то одна небольшая фраза в конце статьи, почти незаметная, дала понять, что это не Соколов считает Ермолинского Алоизием Могарычем, а, оказывается, так считал сам Булгаков и Елена Сергеевна, а исследователь просто доносит до нас их мнение, потому что он своего рода медиум писателя. Вот эта фраза: «…Опасения Булгакова насчет Ермолинского были безосновательными. В декабре 1940 г. последний был арестован, и в ходе допросов его связи с НКВД никак не проявились». Спасибо за реабилитацию Ермолинского… от нападок Булгакова.

Ермолинский хотел взяться за работу над биографией и воспоминаниями о Булгакове сразу же, но ему, как известно, не дали это сделать.

Яновская, которая много лет подряд общалась с Марикой Артемьевной и Любовью Евгеньевной, упрекает Ермолинского в недостоверности мемуаров. Ее возмущает, что он не помнит, что было такого-то числа, такого-то месяца. Она задавала восьмидесятилетнему старику вопросы об обстановке в комнате Булгакова, а он почему-то терялся с ответом. Наверное, что-то утаивал или обманывал.

И автору невдомек, что перед ней очень старый человек, которого от Булгакова отделяют допросы, тюрьма и ссылки, который еще писал свои собственные вещи. Он мог себе позволить писать воспоминания, или «записки», как он их называл, понимая, что пишет не монографию и не претендует на биографический труд. Кстати, в книге Сергея Александровича об этом многократно говорится.

Книга Яновской - очень дамская, нервная, с обидами и слезами. Опять разговоры, что, мол, бросил жену, подбирался то к Любови Евгеньевне, то к Елене Сергеевне. Глава о Марике и Ермолинском напоминает женские посиделки за чаем, с перемыванием костей уже умершим, которые не могут ни встать, ни засмеяться в ответ: «Что же это вы тут городите?!»

И завершить эту грустную историю хотелось бы еще одним до чрезвычайности нелепым сюжетом, который выпустил в свет некий булгаковед-фотограф Юрий Кривоносов.

Всю жизнь он собирал фотографии Булгакова, и однажды, еще при жизни Ермолинского, товарищ по работе в «Огоньке», известный художник Борис Жутовский, привел Кривоносова к Сергею Александровичу посмотреть то ли прозу, то ли сценарий. Они поговорили в комнате и друг другу не понравились; гость ушел очень обиженный на хозяина. Вот так начинаются в жизни неприятности, а мы иногда и не подозреваем об этом.

Когда Жутовский делал как художник в 1980 году в издательстве «Искусство» книгу Ермолинского, Кривоносов попросил для себя переснять фотографию Булгакова с автографом Сергею Александровичу.

Шли годы. Фотограф молчал. Умер Сергей Александрович, и, наконец, в журнале «Советское фото» за 1988 год № 4 в статье «Осторожно, история» Кривоносов выдвинул «гипотезу» о подписи под фотографией М. Булгакова, подаренной Сергею Александровичу 29 октября 1935 года. На фотографии была сделана надпись: «Вспоминай, вспоминай меня, дорогой Сережа. Твой любящий искренно М.А. Булгаков».

 Фотография многие годы простояла над письменным столом Сергея Александровича, ее видели все приходящие в дом и, в частности, Елена Сергеевна Булгакова, что немаловажно.

 В публикации утверждалось, что фотография будто бы была подарена вовсе не Ермолинскому, а Сергею Шиловскому - пасынку Булгакова, младшему сыну Елены Сергеевны. Получалось, что Сергей Александрович ее украл и выдал за свою, демонстрируя во всех изданиях.

 Аргументы: Кривоносов в 1988 году разговаривал с вдовой друга Булгакова Николая Лямина - Н. Ушаковой. Она утверждала, что 29 октября 1935 года вместе с мужем была у Булгакова. В разговоре с автором публикации она недоумевала, почему подарок (фотография с дарственной надписью) был сделан не старому другу - Лямину, а именно Ермолинскому. Ушакова ссылалась также на Марику Чимишкиан-Ермолинскую. Автор тогда же позвонил ей и выяснил, что Марика ничего об этой фотографии не знала и никогда ее не видела. По ее сведениям, все вещи и бумаги С.А. были изъяты при его аресте в ноябре 1940-го года: «…изъяли все бумаги, документы, письма, фотографии, принадлежавшие Ермолинскому, была составлена опись, под которой я расписалась, - фотография с надписью там не значилась...»

 Главный довод, на котором держатся эти домыслы, - высказывание Марики Чимишкиан о том, что она не видела фотографии, а также отсутствие упоминания о ней в описи всех документов. Но последний довод был уже отклонен во второй книге Ермолинского о Булгакове, повествующей о жизни Сергея Александровича после смерти писателя: об аресте, тюрьме и ссылке. Вот описание обыска. «Обыск у меня начали без промедлений. На мои вещи набросились сразу, как будто они могли исчезнуть, ускользнуть, раствориться в воздухе. Впоследствии я узнал, что обыск продолжался более суток. Ну еще бы! Это была поистине трудоемкая работа, потому что мой узкий, как пикап, кабинет был завален книгами и бумагами. Я видел лишь, как начали вываливать на пол книги, рукописи, бумаги, папки. Во время этого динамитного разгрома у меня пересохло во рту, захотелось пить, и я потянулся к графину, но тут же был остановлен человеком в штатском: “Нельзя”. Я отдернул руку, как от электрического тока, и вдруг сразу почувствовал, что уже не принадлежу себе...» И далее Татьяна Александровна в комментариях специально рассказывает, что сохранилась - и не одна! - фотография Булгакова и еще несколько ценных документов.

«1. Письмо Льва Николаевича Толстого (ответ восьмилетнему Ермолинскому. Впоследствии оно было передано Музею Толстого на улице Кропоткина).

2. Письмо Булгакова (хранится в архиве С. А. Ермолинского).

3. Две фотографии Булгакова (1935 и 1937 гг.), обе с дарственными надписями Сергею Александровичу от Михаила Афанасьевича.

Эти бесценные вещи никогда не лежали вместе, тем более в книге. Значит, среди обыскивающих была доброжелательная рука, которая помогла сохранить эти бесконечно дорогие для Ермолинского реликвии»10 .

 Абсурдность версии Кривоносова - еще и в том, что на второй фотографии, которая ушла в 1989 году в Киев в музей Булгакова, была следующая дарственная надпись: «Дорогому Сереже Ермолинскому - другу. М. Булгаков 19.X.1937». Марика Чимишкиан почему-то не знала и об этой второй фотографии с дарственной надписью Булгакова. Она утверждала, что у них в доме не было вообще никаких фотографий с дарственными надписями Булгакова.

Кривоносов подвергал сомнению самую форму обращения Булгакова к Ермолинскому - «дорогой Сережа». Автор почему-то полагал, что так можно было обращаться только к ребенку, то есть Сергею Шиловскому, которому шел в то время девятый год. Михаил Афанасьевич нежно любил мальчика, заботился о нем, часто играл с ним в разнообразные игры. А главное, он собирался с ним жить долго и счастливо вместе, под одной крышей. Кроме того, не надо забывать, что Елена Сергеевна не могла не знать о таком подарке, и она, в течение десяти лет посещая Сергея Александровича, видела у него над столом фотографию Булгакова с дарственной надписью. Это может подтвердить племянница Ермолинского - Людмила Владимировна Голубкина, которая часто бывала в их общем с Татьяной Луговской доме на «Аэропорте».

Обращение к Ермолинскому «дорогой Сережа» повторяется многократно - и в письмах, и в надписях на книгах - все это приведено в книге С. Ермолинского «О времени, о Булгакове и о себе».

То обстоятельство (удивившее Н. Ушакову), что фотография была подарена Ермолинскому, а не Лямину, требует некоторого пояснения. К сожалению, со временем отношения с «пречистенцами», куда входил и Лямин, становились все более прохладными, а брак Булгакова и Елены Сергеевны и вовсе развел ранее близких друзей. Круг «пречистенцев» распадался еще и из-за последовавших репрессий.

 Ермолинский же стал близким человеком в новой семье, которую не очень жаловали прежние друзья, привязанные к веселому дому Любови Евгеньевны. Это составляло тонкую материю жизни тех лет, тех отношений, той дружбы.

Дружба с Сергеем Александровичем, который был младше на десять лет и стал в некотором роде учеником, каким был Иванушка Бездомный для Мастера, имела для Булгакова и еще один определенный смысл. Произведения не публиковались, и нужны были люди, соединяющие прошлое с будущим. Это становится видно из конспекта неопубликованной третьей части воспоминаний.

Что же касается самой надписи на фотографии и утверждения, что Булгаков так ни к кому не обращался... Обращался. И мы уже выше говорили о том, что это были отношения старшего и младшего друзей, которые устраивали обе стороны, и ничего обидного в этом ни для кого не было.

В журнале «Театр» за 1966 год в воспоминаниях о М. Булгакове сохранилось следующее примечание С.А.: «У меня уцелели две книги, подаренные мне М.А.: Михельсон - “Ходячие и меткие слова” и Масперо - “Древняя история народов Востока”. На этой последней сделана шуточная надпись: “Дорогой Сережа! К вопросу о книжных долгах. Посылаю тебе первую из серии (одна книга - это не звучит), которую я предназначил для тебя. Обрати внимание на переплет. Этой материей была обита мебель в имении предков (во флигеле) в 30-х годах прошлого века. Он стоит 75 рублей. Твой М.Б. Москва. 2.5.38 г.”. Переплет из дешевого ситца в зелено-синих квадратиках. В этой книге и спаслись листки с моими черновыми записями одного из “интервью”»11 .

Заметим, обращение к Ермолинскому все то же - как и на фотографии: «Дорогой Сережа!».

 

Но есть подпись, которая все ставит на свои места - она перекликается с той, которая была сделана в октябре 1935 года. На книге, арестованной НКВД и рассекреченной недавно, есть надпись: «Дорогому другу Сереже Ермолинскому. Сохрани обо мне память! Вот эти несчастные “Роковые яйца”. Твой искренний М. Булгаков. Москва. 4.IV.1935 г.»12 .

Он словно заклинал молодого друга: «Сохрани обо мне память»; «Вспоминай, вспоминай меня, дорогой Сережа!»

Анатолий Шварц, живущий в Америке, но неплохо знающий всех героев повествования, написал в «Заметках о Булгакове»: «Возможно, Ермолинского не признают близким, закадычным другом, но мемуары его, вместе с Дневником Елены Сергеевны,    останутся самым верным ключом к пониманию личности Булгакова»13 .

Может, кому-то этот сюжет покажется частным. Нередко говорят о том, что не надо отвечать клеветникам, так как это бесполезно и только унижает пишущего. Однако если делать вид, что ничего не происходит, и позволять в книгах, написанных и для будущих поколений, оскорблять невинных людей, то вряд ли когда-нибудь можно будет разобраться в истинной истории литературы.

 

Наталья ГРОМОВА

 

 

 1 Ермолинский С. О времени, о Булгакове и о себе. М.: Аграф, 2002. С. 196.

2 Луговская Т. Как знаю, как помню, как умею. М.: Аграф, 2001. С. 312.

 3 Ермолинский С. О Михаиле Булгакове // Театр. 1966. № 9.

Написаны в 1969 г. («О, мед воспоминаний»). Впервые (частично) напечатаны в СССР в сб.: Воспоминания о Михаиле Булгакове. М.: Сов. писатель, 1988.

 4 Из семейного архива Ермолинского - Луговской.

 5 Соколов Б. Булгаковская энциклопедия. М.: Локид; Миф, 1996. С. 15.

 6 Чудакова М. Осведомители в доме М.А. Булгакова в середине 1930-х годов // Седьмые Тыняновские чтения. Рига - Москва, 1995-1996.

7 Жутовский Б. Последние люди империи. Сто один портрет современников. 1973-2003. М.: Бонфи, 2004. С. 52-55.

 7а Соколов Б. Указ. соч. С. 18.

 8 Ермолинский С. Указ.соч. С. 177.

 9 Соколов Б. Указ. соч. С. 19.

Яновская Л. М. Творческий путь Михаила Булгакова. М.: Сов. писатель, 1983.

 10 Цит. по:Ермолинский С. Из записок разных лет. Михаил Булгаков. Николай Заболоцкий. М.: Искусство, 1990. С. 128-129.

 11 Ермолинский С. О Михаиле Булгакове. С. 94.

 12 Эта подпись приводится в публикации Г. Файмана «“Переписка из одного угла”. Неизвестные автографы Михаила Булгакова» (Независимая газета. 1996. 25 января).

 13 Шварц А. Заметки о Булгакове // Новый журнал. Нью-Йорк. 1996. № 201. С. 173.

 

Версия для печати