Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2007, 1

Встречи без встреч

Когда П. Вяземский писал свою знаменитую фразу: «У нас от мысли до мысли пять тысяч верст», - он имел в виду отнюдь не географию. Разреженность интеллектуальной атмосферы, «разобщенность близких душ» в России всегда была связана с социально-политическими причинами. Об этом еще раз задумываешься, читая книгу, где под одной обложкой соединены имена А. Твардовского и М. Гефтера1.

Подобное соединение, на первый взгляд, может показаться неожиданным. Ведь личных контактов между двумя выдающимися современниками практически не было. Но недаром одно из эссе Гефтера, включенное в книгу, называется «Встречи без встреч». Оно - о «соприкосновениях с ушедшими», которыми «зажигается свет». Таким соприкосновением (встречей) и стали размышления историка и философа о Твардовском, написанные и надиктованные в 70-90-е годы. Они и составили «гефтеровскую» часть книги.

Автор идеи этого издания Е. Высочина пошла нестандартным, рискованным, но, как представляется, верным путем. Основной объем почти 500-страничной книги (заметим, не похожей на тяжелый фолиант - это удача дизайнеров) составляют хрестоматийные стихи и поэмы Твардовского - «Страна Муравия», «Василий Теркин», «Дом у дороги», «Теркин на том свете», - а также некоторые малоизвестные стихи, фрагменты прозы и дневников. То есть читателю предлагается заново прочесть Твардовского - под тем нехрестоматийным углом зрения, который предстает в небольших эссе Гефтера.

Тех, кто отбросит лень и предубеждения против «давно пройденного» или «исчерпавшего себя вместе с советской эпохой», ждет, уверяю, множество открытий. Перечитать Твардовского в свете произошедших в стране перемен - чрезвычайно полезно и поучительно (не говоря уже о наслаждении стихом, в котором, по словам Бунина, «нет ни одного фальшивого слова»). А погрузиться в свободную мысль Гефтера, далекую от публицистических и литературоведческих трюизмов, базирующуюся на метакатегориях, - значит погрузиться в глубинное понимание прошлого и настоящего.

Удивительным покажется, что историк считает Твардовского крупнейшей фигурой ХХ века. Почему? Потому что перед поэтом не стояло интеллигентской проблемы поисков «почвы»: «народная жизнь - его сверхтема», он «лично, по-своему, соединил старое, отцовское и дедовское, с новым, как бы устраняя их антагонизм, если он вообще был». Важнее всего тут, наверное, мысль о преодолении исторического антагонизма личным творческим деянием, вхождением в большую культуру (по Гефтеру - в Мир).

Со столь же удивительным постоянством историк сравнивает судьбу Твардовского - с судьбой Пушкина. Речь идет, подчеркивает Гефтер, не только об исторической роли каждого, но и о сходстве пути в пространстве российского хронотопа - о стремлении двух великих поэтов к свободе. Пушкин обрел ее - подлинную, соединенную с почвой, - в Михайловском, Твардовский - на войне... Разве не интересна эта мысль и разве не связывает она спирали нашей истории, век ХIХ с ХХ? Причем, Гефтер всегда конкретен: свое давнее наблюдение (основанное на личном опыте фронтовика) о «стихийной десталинизации» 1941-1942 годов, когда люди, воевавшие не на жизнь, а на смерть, обретали внутреннюю свободу, - он напрямую связывает с рождением поэмы Твардовского про бойца, веселая и мудрая отвага которого стала воплощением этой свободы.

Тема войны - стержень новой книги, выпущенной в рамках издательской программы Правительства Москвы, посвященной 60-летию Великой Победы. Нельзя не напомнить в этой связи и о другой столь же важной книге, изданной к этой дате, - «“Я в свою ходил атаку…” Дневники. Письма. 1941-1945» (М.: Вагриус, 2005). Особая ценность этого издания в том, что оно разбивает распространенные представления о легкости создания и прохождения в печать «Василия Теркина». На самом деле за свою поэму, за каждую ее строку, Твардовскому приходилось в буквальном смысле воевать. Все это может дополнить размышления М. Гефтера.

Наиболее важной из «гефтеровских» глав книги «Голограммы поэта и историка» представляется глава, называющаяся «Метапоколение». Историк, отступая от традиционного понятия «фронтовое поколение», ведет речь о нескольких, по его словам, «нераздельных» поколениях, которые составляли основу советского общества, начиная с 1920-х годов. Вот их характеристика:

«Метапоколение: пост-октябрьское по хронологии, пост-революционное по образу действия, социалистическое - по цели, надежде и иллюзии, которая многими двигала, - особенно активным меньшинством, что всегда образует лицо поколения». Гефтер называет его «мое метапоколение» и с горечью констатирует: «и мета общая: оказалось погубленным, сплошь или почти сплошь».

Война, сталинские лагеря, крутые переломы «оттепели» и последующее безвременье практически уничтожили лучших представителей этого большого поколения, во главе которого Гефтер справедливо ставит Твардовского и о судьбе которого особенно горюет. Но для историка нет более святого понятия, чем память. И невоплощенная, трагически оборванная правда, и правда недосказанная - все это, по Гефтеру, продолжает жить и участвовать в спорах о судьбе времени. Историк убежден, что обществом должно руководить высокое, нравственно ответственное отношение к своему прошлому. Когда он пишет, что «история - это диалог живых с мертвыми», он считает, что этот диалог должен быть честным, без высокомерия и подтасовок. «Мертвые сближают живых, если живые не утратили дара общения с мертвыми, великого дара по имени ПАМЯТЬ... Сегодня нет ничего насущнее, чем защитить ее от откровенного забвения и от затаптывания спекуляциями любого цвета», - писал он в переломном 1991 году.

Спекуляциями разного цвета была с течением времени окружена и судьба того «метапоколения», о котором говорит историк, и имя Твардовского. Наиболее частое обвинение поэту и редактору «Нового мира» - в «компромиссах с властью». Оно идет еще от А. Солженицына, от его книги «Бодался теленок с дубом», где фигура Твардовского оскорбительно принижена до образа безвольного, надломленного жизнью русского искателя «истины в вине», погибающего с «нераспрямленной спиной» и, более того, «помогавшего душить» свободолюбивого автора. Позднее А. Солженицын решил «исправиться» в глазах читателей и изменить свою оценку Твардовского, написал известную статью «Богатырь», но - опять невпопад: «Он был - богатырь, из тех немногих, кто перенес русское национальное сознание через коммунистическую пустыню». Эта характеристика страдает слишком явным стремлением выдать желаемое за действительное. Ведь того, что ныне принято называть «комплексами самоидентификации» (кто я? - по крови, по духу, по паспорту и т.д.), Твардовский никогда не испытывал: органическая русская народность сочеталась в нем с благоприобретенной русской интеллигентностью, кодекс которой исключал какое-либо выпячивание «национального сознания».

Это, между прочим, черта всего пост-октябрьского метапоколения, для которого всякий национализм был неприемлемым, поскольку люди, составлявшие лицо поколения, были убеждены в том, что только при таком условии можно сохранить целостность великой страны и ее народа. Линия последовательного интернационализма, которую проводил «старый» «Новый мир», объяснялась не партийными установками, а политическим и житейским разумом Твардовского и его единомышленников. Журнал доказывал эту линию не только постоянным присутствием на своих страницах авторов из советских республик и зарубежных стран, но и острыми статьями против проявлений национализма. Известная статья А. Дементьева «О традициях и народности» в № 4 журнала за 1969 год (о которой напомнила недавняя публикация в «Вопросах литературы»2) была в этом плане далеко не единственной. Первым и наиболее важным выступлением можно назвать статью молодого в ту пору ленинградского социолога И. Кона «Психология предрассудка (о социально-психологических корнях этнических предубеждений)» в № 9 журнала за 1966 год, которая не потеряла своего значения и доныне. Историческая роль непоколебимой позиции «Нового мира» яснее всего осознается в свете главных причин, приведших к распаду СССР. Сегодня особенно очевидно, что, убаюкав себя уверенностью в «решенности» национального вопроса и упустив шанс урегулировать возникшие проблемы (имея при этом прочный, уникальный в мировой практике социальный базис межнациональных отношений), партийные власти совершили, вероятно, крупнейшую свою историческую ошибку и открыли дорогу тем подспудным процессам, итог которых выражен известным афоризмом А. Михника: «Национализм - последняя стадия коммунизма».

Принципиальное значение для «Нового мира» имела и публикация «еретической» статьи М. Гефтера «Из истории ленинской мысли» (1969, № 4). К сожалению, в книге «Голограммы поэта и историка» этот важный эпизод обойден вниманием. Между тем, именно он позволяет говорить не о гипотетическом, а о реальном взаимном тяготении Твардовского и Гефтера. О нем свидетельствует цитата из статьи историка, занесенная Твардовским в свой дневник («рабочую тетрадь»):

«Без самоизменения (подчеркнуто Твардовским. - В. Е.), считал Маркс, нет подлинной революционной практики, а напротив, возникает стремление делить общество на две части, воспитателей и воспитуемых, из которых одна возвышается над обществом»3. Идея о необходимости самоизменения, то есть постоянной критической рефлексии по поводу «незыблемых истин» идеологии, согласования их с требованиями живой жизни, была чрезвычайно дорога Твардовскому - она подтверждала правоту его собственных размышлений о судьбах социализма, который претерпел в советской практике (сталинской и послесталинской) кардинальную трансформацию, став, по его словам, в сущности, «религией, обкорнавшей нас, обеднившей», то есть отрицающей творчество и интеллектуализм. На страницах дневника он не раз с гневом и презрением отзывается о многих представителях идеологического аппарата ЦК партии, называя сложившийся стиль советской пропаганды «долдонством», которое дискредитирует имена создателей теории социализма и их идеи.

Между прочим, цитата из Маркса подкреплялась в статье Гефтера важным философско-методологическим выводом: «Если исторически творчество всегда включает в себя, в большей или меньшей степени, “отклонение от нормы” (иначе оно не было бы творчеством, иначе и работа теоретической мысли представляла бы, по ироническому замечанию Энгельса, “решение уравнений первой степени”), то не в том ли заключается одна из высших задач марксизма, чтобы с возможно меньшим запозданием выявить вероятность, объективную необходимость такого отклонения и тем облегчить рождение и отбор новых практических способов человеческого действия, которые содержат в себе, в виде потенции, более высокую ступень развития». Другими словами, Гефтер высказывал на страницах «Нового мира» вполне «крамольную» с точки зрения идеологической ортодоксии мысль о творческом развитии «основополагающего учения». На языке власти это называлось «ревизионизмом», но фактически речь шла о поисках рациональной альтернативы тому тупиковому пути, на который скатывалась страна после надежд «оттепели».

Можно ли назвать постоянное апеллирование к классикам марксизма, к их нехрестоматийным высказываниям лишь иллюзиями Гефтера и Твардовского? Ни тот ни другой так не считали. И историку, и поэту было чуждо нигилистическое и вульгарное отношение к наследию теоретиков социализма. Оба они выступали как государственники-эволюционисты, прекрасно сознающие инерционность исторического процесса и опасность любых радикальных шагов, любых новых экспериментов над огромной страной.

В конкретном преломлении это означало их движение в сторону социал-демократических идей. У Гефтера это движение не только обозначено, но и концептуально закреплено во многих работах (не случайно опальный советский историк пользовался большим уважением у западных ученых социал-демократической ориентации). Мысль Твардовского, на наш взгляд, развивалась в том же направлении, но скорее интуитивно - все же он был прежде всего поэтом. И в свете гефтеровских размышлений особенно ясным становится антиутопизм поэтического мышления автора «Василия Теркина», основанный на его природном крестьянском здравомыслии.

Историк необычайно глубоко понимал и чувствовал поэта, сопровождавшего его всю жизнь. И одно из последних стихотворений Твардовского он прочитывал как свою судьбу, как судьбу и назначение своего «метапоколения»:

 

Но еще не бездействен ропот

Огорченной твоей души.

Приобщая к опыту опыт,

Час мой, дело свое верши.

(«Час мой утренний, час контрольный», 1970)

 

Книга «Голограммы поэта и историка» ярко доказывает теснейшую сопряженность мыслей ее героев-соавторов. Жаль, что они были разъединены в жизни - поэт, редактор непокорного «Нового мира», и историк, изгнанный из института за «крамолу». Оба они горячо любили свою страну и искали конструктивную и разумную (без каких-либо «шоковых терапий») альтернативу системе, в которой жили. В этом смысле тема «Твардовский и Гефтер» необычайно актуальна - она требует продолжения и серьезной научной разработки.

г. Вологда  

 

1 А.Твардовский, М. Гефтер. ХХ век. Голограммы поэта и историка / Сост. Е. Высочина. М.: Новый хронограф, 2005.

2 Твардовская В.А. А.Г. Дементьев против “Молодой гвардии” // Вопросы литературы. 2005. № 1.

3 Твардовский А.Т. Из рабочих тетрадей // Знамя. 2002. № 4. С. 151.

Версия для печати