Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2006, 6

Иван Тургенев и Петр Лавров

В Петербурге в здании Пассажа 10 января 1860 года на публичном чтении в пользу «Общества для вспомоществования нуждающихся литераторов и ученых» (его казначеем был П. Лавров) с речью «Гамлет и Дон Кихот» выступил И. Тургенев, тепло встреченный слушателями. Писатель раскрыл свое понимание характера героев Шекспира и Сервантеса. Дон Кихот, по мнению Тургенева, выражал веру в вечное, веру в истину, «требующую служения и жертв». Он целиком живет для других, в нем нет и следа эгоизма, он отдает себя для «истребления зла». Гамлет — прежде всего эгоист, способный к анализу, проникнутый безверием, он «весь живет для самого себя».

Лавров, по словам его приятельницы, дочери известного архитектора, Елены Андреевны Штакеншнейдер, так прореагировал на выступление Тургенева: «Умно, очень умно построено, но парадокс на парадоксе».В дальнейшем Петр Лаврович высказался более обстоятельно, отметив, что идеи Тургенева о Гамлете и Дон Кихоте не носят локального характера, а в той или иной мере проникают во все творчество писателя. «Бесспорно, — пишет Лавров, — что борцы за лучшее будущее русского народа, выставленные автором в “Нови”, были для него сродни Дон Кихоту, но следует не забывать, что для него Дон Кихоты были “служителями идеи и обвеяны ее сиянием”…»3  Эту же мысль, по-своему, раскрыл и Петр Кропоткин, отметивший, что Дон Кихоты ведут за собою массы, твердо идут вперед, «ищут, падают, снова поднимаются, и, в конце концов, достигают цели».

Тургенев в 1878 году под впечатлением речи И. Мышкина на политическом процессе сказал: «Я хотел бы знать все, касающееся его (Мышкина. — Б.И.) <…> Вот человек, — ни малейшего следа гамлетовщины». Так идея воплощалась в жизнь. Для Лаврова выступление Тургенева имело и другое последствие — произошло личное знакомство с писателем, которое способствовало в ноябре 1860 года «устройству» в пользу того же фонда его «бесед о современном значении философии». «Беседы» Лаврова заняли три дня и прошли весьма успешно. 30 ноября Е. Штакеншнейдер записала в дневнике: «Опять он говорил, и сегодня в последний раз. И сегодня это был уже не успех, а триумф <…> Эти лекции очень увеличили его известность».

* * *

Появившийся в «Русском вестнике» (январь 1862 года) роман Тургенева «Отцы и дети» всколыхнул читателей. Вероятно, такую реакцию не исключал и сам Катков — редактор журнала. Получив в 1861 году рукопись, он высказал свое недоумение автору: «Если и не в апофеозу возведен Базаров <…> то нельзя не сознаться, что он как-то случайно попал на очень высокий пьедестал. Он действительно подавляет все окружающее <…> Такого ли впечатления нужно было желать?» Тургенев, разумеется, не прислушался к мнению редактора — все оставил без изменения. Тогда Катков заявил свою позицию публично. В июльской книжке (1862 года) «Русского вестника» появилась его статья «О нашем нигилизме», где признавалось, что в Базарове чувствуются ум, простота и сила. Но этот герой представляет собой нигилизм, против которого решительно выступал Катков, видя в нем «догматизм со своими идолами и сектаторством».

Так возникли два объекта для раздумий и оценок: роман «Отцы и дети» и статья «О нашем нигилизме». В «Современнике» публикация М. Антоновича полностью отрицала значение произведения Тургенева — роман назывался пасквилем, клеветой на молодое поколение. Базаровский тип — несуществующим. Писарев в «Русском слове» заявил, что Базаровский тип не только существует, но он даже полезен обществу. Образ Базарова вызвал протест русских студентов в Гейдельберге. Они известили автора о своих к нему претензиях. 14(26) апреля 1862 года Тургенев ответил, что он «мнением молодежи дорожит», но указал, что Базаров честен, правдив и демократ «до конца ногтей». Как в нем можно не находить «хороших сторон». Споры петербургской молодежи 1860-х годов отражены в воспоминаниях Е. Водовозовой. По ее словам, во время этих споров мнения разделились: с одной стороны, раздавались эмоциональные выкрики, осуждающие роман, с другой — высоко оценивался образ Базарова за его сильный характер, за то, что герой романа «ни у кого не заискивает, смело до дерзости говорит в глаза все, что думает…»10 .

В этом хаосе противоречивых суждений свое мнение вы-сказал и Лавров: «Не осуждайте Тургенева <…> поймите его, он художник, а художник — зеркало. Все, что проходит мимо этого зеркала, отражается в нем»11 . В дальнейшем идеолог революционного народничества оценил «Отцов и детей» более обстоятельно. Он подчеркнул, что писатель «чувствовал невольное влечение» к передовой молодежи, представляющей собой новую силу, которая во имя «общественных забот» отказалась признать прогрессивную роль самодержавного государства. Это появившееся течение воплощал Базаров — честный и правдивый демократ. Называя его нигилистом, следует знать, что это революционер. Как художник Тургенев был прав. Но вглядись он ближе в события 1861—1862 годов в России, ему пришлось бы признать, что «этой среде мало было дела до художественной правды». Происходили крупнейшие события: обострялась революционная борьба, прокламации призывали к свержению самодержавия, усиливались правительственные расправы. Поэтому «вопрос был не в том, сила ли Базаров — это чувствовалось и противниками, и сторонниками революции, — не в том, действительно ли новое движение вызывает к жизни <…> конкретные типы <…> но в том, составляют ли эти типы ту характеристическую особенность нового движения, которая делает его движением за лучшее будущее»12 .

* * *

В феврале 1867 года Лавров оказался на Вологодчине — ссылка. В глухой Тотьме он прочно углубился в публицистику — следил за книжными новинками, журнальными публикациями и сам в них участвовал. В 1868 году в «Отечественных записках» появилась его анонимная статья: «Письмо провинциала о задачах современной критики». В очередной раз Лавров привлек внимание читателя к творчеству Тургенева, отметив, что появление образа Базарова открыло проблему нигилизма. И это произошло в то время, когда можно было «предполагать», что это движение приобретет «политическую силу». Так считали и приверженцы и противники нигилизма. Тургенев имел «собственно право» на свою точку зрения на роль Базарова в общественной жизни. «В сущности же, — отмечает “Провинциал” — Базаров и не был вовсе типом до такой степени низким, как показалось многим, как, может быть, желал даже сам автор». При этом иногда критики видели в писателе больше мыслителя, чем художника. Но это не так: «в нем художник в большей части случаев одерживает всегда полную победу над мыслителем…»13  Этот недостаток сказался и на образе Базарова. Он не был подлинным отражением реальных обстоятельств, стал «типом весьма односторонним и не исчерпывающим десятой доли содержания нигилистического движения»14 .

Откликнулся Петр Лаврович и на «Воспоминания Тургенева о Белинском», опубликованные в «Вестнике Европы» (1869, № 4). Положительно оценив всю статью, он высказал и ряд несогласий. Это касалось отношения Белинского к Добролюбову, которого мемуарист «снисходительно» упрекнул за ошибки. А следовало бы возразить сильнее. Нельзя было «замолчать» того, что проповедовал Добролюбов в условиях подъема общественной борьбы в России: бранил парламентаризм как неверную форму правления. Тогда это было «несвоевременно». Вспоминая о Белинском, Тургенев высоко оценил редактора «Библиотеки для чтения» Сенковского, сопоставив его деяния с творчеством Белинского. «Признаюсь, — возмущался Лавров, — надо иметь значительную долю непонимания, чтобы сравнивать разнохарактерные явления как “Библиотеку” 30-х годов и “Современник” 50-х»15 .

В 1867 году в мартовской книжке журнала «Русский вестник» появилась повесть Тургенева «Дым». Лавров ознакомился с этим произведением и не устоял от резкой критики в адрес автора. В анонимной статье «Цивилизация и дикие племена», опубликованной в четырех номерах «Отечественных записок» за 1869 год, Лавров дал волю своим эмоциям. «Когда, — гневно высказывался рецензент, — наш знаменитый алхимик-беллетрист положил в свою колбу, как он полагал, всю квинт-эссенцию современных русских стремлений и торжественно объявил публике результат своего опыта, именно, что все дескать, не более, как дым, то, по-видимому разочарованный, алхимик нашел в продуктах возгонки все-таки хотя одну крупинку золота». Это доказывается тем, что один из героев повести Потугин растянуто произносит слово «ци-ви-ли-за-ция»16 .

По мнению Лаврова таким приемом Тургенев пытался доказать, что это слово заставит людей стремиться только к этому идеалу — к цивилизации. Все остальное не имеет значения. «Вы, — писал он, — мелочь, стремитесь там к тому, чтобы народ не голодал, или к тому, чтобы крупные землевладельцы господствовали в земстве; к тому, чтобы публика отличала донос от критической оценки <…> чтобы молодые люди выучивались кое-чему действительно полезному и развивающему…» Вот эти и другие конкретные дела, так нужные России, и должны находиться в центре внимания художника, а не пустые громкие слова. Петр Лаврович признается, что талант Тургенева доставлял ему «всегда много удовольствия» и что повести его читать любит. И все же у героев «г. Щедрина», например, «вещи и дела» содержат более смысла, чем у господина Потугина «с его растянутоюци-ви-ли-за-ци-е-ю»17 .

Заканчивая свою большую статью, раскрывающую историю мировой цивилизации, Лавров «дает совет» герою повести «Дым» Потугину: нашему отечеству нужна не цивилизация, так как этот термин годен и прогрессисту, и реакционеру, и «бессмысленному попугаю громких слов». Нужно другое — побольше смелых людей, которые посвящали бы свою жизнь борьбе «со всем гнилым», добивались бы развития и осуществления «более строгой истины, на осуществление более полной справедливости»18 .

* * *

1 (13) марта 1870 года Лавров бежал из ссылки и оказался в Париже. Но Тургенева тогда в городе не было. Да и вообще, в праве ли был Петр Лаврович возобновлять петербургское знакомство после отзыва о «Дыме», который мог быть известен писателю. И все же в конце 1872 года встреча состоялась у одного общего приятеля (вероятно, Г. Вырубова). Лавров вспоминал: «Встреча была очень радушная. Он или хотел игнорировать мою экскурсию в область критики его произведений или не знал действительно об этой экскурсии. Он пригласил меня к себе. Через несколько дней я поехал к нему, и с этого времени всегда, когда мы оба были в Париже, мы видались, хотя не очень часто, но и не редко, а в промежутках обменивались письмами»19 .

О чем беседовали при первых встречах знаменитый писатель и революционный эмигрант — неизвестно. Напомним, что дело происходило после подавления Парижской коммуны. Думается, что это мировое событие могло стать предметом обсуждения, тем более, что каждый из собеседников много (по свежим следам) размышлял над тем, что произошло в Париже, и со своей точки зрения мог оценить случившееся. Разумеется, их взгляды принципиально различались. Лавров был непосредственным участником Коммуны, членом Интернационала. Он приветствовал подлинное детище рабочего класса.

«Существующее в Париже правительство, — писал Лавров, — честнее и умнее, чем какое бы то ни было перед этим в настоящем веке <…> В первый раз на политической сцене не честолюбцы, не болтуны, а люди труда, люди настоящего народа»20 . Сложные чувства охватили Тургенева, с одной стороны он приветствовал свержение Наполеоновской империи, считая, что это будет способствовать «спасению цивилизации» и свободному развитию Европы. Но что будет, если республика во Франции не удержится? Если народ продолжит революционную борьбу? «Дела во Франции, — писал Иван Сергеевич в декабре 1870 года, — принимают такой оборот, что, пожалуй, в будущем году Европа вся загорится со всех концов. Что станется тогда с цивилизацией и свободой?»21 

Это различное понимание революционного взрыва в Париже не помешало идейному сближению. Больше того — возникли вполне доверительные отношения. Лавров рассказал Тургеневу о своем плане организации в Цюрихе, где сформировалась большая колония русской молодежи, издания революционного журнала. Писатель проявил повышенный интерес к намерениям собеседника и выразил желание отправиться в Цюрих — познакомиться там с демократической молодежью из России, что способствовало бы осуществлению творческих замыслов художника. Находясь в Париже, Тургенев в середине февраля 1873 года писал Лаврову: «Был у Вас — но, к сожалению, не застал Вас дома. До свидания в Цюрихе! Преданный Вам Ив. Тургенев».

В марте Лавров поселяется в Цюрихе и начинается под-готовка к выпуску журнала «Вперед!». В мае он получает письмо от Тургенева: «..В субботу — или в воскресенье — объявлюсь в Цюрихе, где, конечно, буду иметь удовольствие видеться с Вами. Вырубов, с которым я вчера обедал (он тоже, кажется, собирается к Вам), сообщил мне, правда, что по Вашим словам, страсти сильно разгорелись в Цюрихе, так что даже Ваш секретарь (В. Смирнов. — Б.И.) потерпел физиче-ские неприятности; зная расположение ко мне моих молодых соотчичей, я должен бы был поставить себе вопрос: могу ли я подвергаться подобному риску? Но была не была — и я еду в Цюрих, полагаясь на российское авось». Лавров же решил охладить пыл своего корреспондента, сообщив ему, что по-ездка в Цюрих едва ли принесет пользу писателю — что можно увидеть за два-три дня? Да тут еще появились новые обстоятельства, которые окончательно убедили Тургенева отказаться от своих намерений. 28 мая из Баден-Бадена он известил Петра Лавровича, что в Цюрих не поедет, с тревогой оценив статью в «Правительственном вестнике», в которой клеймились русские цюрихские студентки. Им предписывалось до 1 января 1874 года покинуть Цюрих. «Вследствие этих драконовских мер, — заключил Иван Сергеевич, — наша русская колония в Цюрихе, вероятно, разлетится прахом…»

Предсказание Тургенева оправдалось. Но нельзя было молчать — нужно заявить протест. Это хорошо понимал Лавров, издав анонимное воззвание «Русским цюрихским студенткам», в котором заклеймил произвол и призвал к борьбе с самодержавным деспотизмом. «Русский император, — говорилось в воззвании, — взял на себя ответственность за ограбление сотни молодых женщин, захотевших учиться, чтобы жить не на счет отцов и мужей, а на свои труды». Такое действие самодержца имеет общероссийский характер — ограблен и русский мужик и русский работник. Но в России все молчат — молчит суд, молчат «трепещущие либералы», а подлые лакеи журналистики изрыгают «свои грязные мысли». Где же выход? Может быть громадное движение рабочего социализма, развернувшееся в Европе, подорвет «архаическое здание безответственного, неограниченного русского императорства»22 .

Но действовать нужно и внутри России — собирать силы и готовиться к великой борьбе. Власть можно победить только в союзе с народом. Только с ним можно осуществить новый строй общества — «по потребностям народа», — заканчивал свое воззвание Лавров23 . Тургенев получил этот текст. Конечно, далеко не все идеи своего друга он разделял. Но не время было для споров. 16 (28) июня 1873 года из Карлсбада он сообщил Лаврову, что это благородный и «достойный протест»,которого требовала общественная нравственность. Но принесет ли он пользу и что намерен делать его автор? Петр Лаврович своего дела не оставил — готовил к выпуску первый номер журнала «Вперед!».

Затруднения возникли при составлении программы журнала. Нужно было учесть и разногласия среди народнических идеологов, и воззрения участников революционного подполья, и российское общественное мнение. Наконец, появился третий вариант программы, который и был послан Тургеневу. Лаврову было важно узнать мнение либерального писателя о направлении революционного журнала. Программа затрагивала широкий круг проблем, касающихся «общечеловеческих целей борьбы» за справедливый общественный строй. Наряду с отвлеченными философскими суждениями, что было свойственно манере Лаврова, в документе содержались конкретные рекомендации, раскрывающие характер действия революционеров: «На первое место мы ставим положение, что перестройка русского общества должна быть совершена не только с целью народного блага, не только для народа, но и посредством народа». Лишь тогда, когда «течение исторических событий» определит время переворота и готовность к нему народа, только тогда можно «призвать народ» к осуществлению революционного взрыва24 .

Но нельзя допустить того, чтобы социалисты-революционеры путем заговора свергли самодержавное правительство и заняли его место. «Мы, — отмечалось в программе, — не хотим новой насильственной власти на смену старой…»25  Нужно постепенно подготовлять успех народной революции. Следует иметь в виду, что в случае государственного потрясения конституционная партия захочет играть «видную роль» в социальном переустройстве. Этого допустить нельзя — «мы не можем сочувствовать этим легальным революционерам»26 . Парламентаризм не решит общественных задач, а политические конституции не могут удовлетворить социальные потребности народа.

Получив программу журнала, Тургенев сообщил Лаврову, что он желает быть «серьезным платящим подписчиком» этого издания. Но при этом писатель выказал свое отношение к затеваемому революционному органу печати: «Программу Вашу я прочел два раза со всем подобающим вниманием: со всеми главными положениями я согласен — я имею только одно возражение <…> Мне кажется, что Вы напрасно так жестоко нападаете на конституционалистов, либералов и даже называете их врагами; мне кажется, что переход от государственной формы, служащей им идеалом, к Вашей форме ближе и легче, чем переход от существующего абсолютизма — тем более, что Вы сами плохо верите в насильственные перевороты — и отрицаете их пользу».

В последнем утверждении Иван Сергеевич был не совсем точен — Лавров никогда не отказывался от необходимости насильственных революционных действий. Другое дело, что, по его мнению, для этого нужна длительная, тщательная подготовка. Далее Тургенев предупреждал редактора журнала, что нападение на либералов «отгонит прочь», испугает многих прогрессивно настроенных людей. Писатель, кроме того, опасался (не без оснований), что журнал может приобрести слишком «философский характер» и это повредит его распространению и «уменьшит его влияние».

* * *

Несмотря на правительственные угрозы в адрес Цюрих-ской колонии, в августе 1873 года вышел первый номер журнала «Вперед!». Готовился и очередной том. Но Лавров понимал, что нужно искать другое место для издания журнала. После ряда консультаций решил основаться в Лондоне. Направляясь туда (для разведки), проездом остановился в Париже и сразу дал о себе знать Тургеневу. В 6 часов вечера 6 (18) февраля 1874 года Иван Сергеевич отправил ответную весточку: «Разумеется, весьма желаю Вас видеть и предлагаю Вам следующее: приходите завтра в 11 часов в СаfйRiche на бульваре — мы там вместе позавтракаем и побеседуем “deomnibusrebus”. Эдак, я полагаю, будет лучше всего — но увидаться непременно надо».

Явившись на встречу, Лавров Тургенева не дождался…

Тургенев Лаврову 7 (19) февраля. Четверг, 12 часов:

«Если б Вы были в моей комнате пять минут тому назад, любезнейший Петр Лаврович, Вы бы увидали меня бьющим себя по лбу и восклицающим по-гоголевски: “Ах я телятина” — ибо у меня непостижимым образом испарилось из головы мое обещание прийти сегодня в CafйRiche к 11 часам — где Вы, вероятно, меня прождали. Приношу Вам мои искреннейшие извинения — и прошу позволения явиться к Вам завтра — уже прямо на квартеру — в 11 же часов. Пожалуйста, не взыщите на мою забывчивость и верьте чувствам уважения и преданности Вам». Встреча состоялась.

Тургенев с жадностью расспрашивал о цюрихской молодежи, ее отношении к издательской деятельности, о всех подробностях ее жизни. «И я видел, — свидетельствовал Лавров, — как он был взволнован рассказом о группе молодых девушек, живших отшельницами и самоотверженно отдававших свое время, свой труд, свои небольшие средства на дело, в котором они участвовали только как наборщицы»27 .

Писатель решил, что он не может остаться безучастным в деле, где молодые люди жертвуют всем для выполнения своего долга. Он заявил Лаврову, что готов давать 1000 франков в год для издания журнала «Вперед!». В свою очередь Иван Сергеевич рассказал о положении дел в России, о том, что отсутствует всякая надежда на правительственные прогрессивные реформы. Либеральные деятели проявляют «бессилие и трусость». Что же касается народнической пропаганды, то она, по мнению Тургенева, не расшевелит русское общество. А попытка сблизиться с народом (весной намечалось массовое «хождение в народ») не принесет успеха.

Позднее писатель несколько изменил свои намерения, заявив об этом в письме к Лаврову 26 февраля 1874 года: «Любезный Петр Лаврович, я вчера сгоряча обещал немножко более, чем позволяют мои средства: 1000 франков я дать не могу — но с удовольствием буду давать ежегодно 500 фр. до тех пор, пока продержится Ваше предприятие, которому желаю всяческого успеха. 500 фр. за 1874-й год при сем при-лагаю».

* * *

Поддерживая устойчивые, доверительные отношения с Лавровым, Тургенев стремился расширить круг знакомств с революционными деятелями России, в чем ему успешно помогал Петр Лаврович. Этого требовало творчество художника — создавая образы своих героев, писатель через конкретных участников общественной борьбы познавал жизненные реалии. Таким новым знакомым стал Герман Александрович Лопатин — умный, образованный, легендарно смелый человек. Бежав из ссылки, он в Петербурге в начале 1870 года узнал от дочери Лаврова — М.П. Негрескул, что ее отец, находясь в Кадникове, искал пути бегства из ссылки за границу. Лопатин предложил свои услуги. Он нанял лошадей и в форме военного явился к Лаврову (которого он лично не знал) и сказал ссыльному, что приехал увезти его. Последовал ответ: «Согласен ехать хоть сию минуту». Так Лавров оказался в Петербурге, а потом, как уже отмечалось, в Париже. За границу прибыл и сам Лопатин28 .

В Париже он вступил в секцию Первого Интернационала, встретился с Полем Лафаргом и рассказал ему о своей судьбе.

Из письма К. Маркса к Ф. Энгельсу. Лондон 5 июля 1870 года.

«…Лафарг известил меня, что один молодой русский, Лопатин, привезет от него рекомендательное письмо. Лопатин посетил меня в субботу, я пригласил его на воскресенье (он пробыл у нас с часу дня до двенадцати ночи), а в понедельник уехал обратно в Брайтон, где живет. Он еще очень молод, два года провел в заключении, а потом восемь месяцев в крепости на Кавказе, откуда бежал <…> Очень ясная критическая голова, веселый характер, терпелив и вынослив, как русский крестьянин, который довольствуется тем, что имеет»29 .

20 сентября 1870 года Герман Александрович избирается в члены Совета Интернационала, переезжает в Лондон и берется за перевод «Капитала» на русский. В литературе уже много писалось о том, что было дальше: в Сибирь — освобождать Чернышевского, арест, бегство, опять арест, опять бегство, возвращение за границу. Это уже был конец лета 1873 года. Наступила парижская жизнь. В Париже Лопатин познакомился с Тургеневым. Когда это произошло? По свидетельству
Г. Успенского, именно он познакомил Лопатина с писателем в 1875 году30 , что не соответствует действительности — документы свидетельствуют о другом. Перебравшись из Цюриха в Лондон, Лавров поддерживал систематическую переписку со своим избавителем. 26 февраля 1874 года он запрашивает Лопатина: «Были ли Вы у Тургенева?» Значит в это время они уже были знакомы? Или Лопатин должен был сам представиться Тургеневу? Герман Александрович вспоминал, что познакомился с писателем «по поводу дел журнала “Вперед”»31 . 17 марта очередное письмо Лаврова и очередной вопрос: «Были Вы у Тургенева? Получил он книгу?» Имеется ввиду второй том «Вперед!»32 .

В начале декабря Петр Лаврович сообщает Лопатину, что получил письмо от Тургенева, в котором говорится о российских делах. В этой связи «очень не худо зайти к нему» — он рассказал бы подробности. И последняя фраза: «он очень Вас хвалит»33 . Да, к этому времени Иван Сергеевич полностью убедился в незаурядных человеческих качествах нового знакомого: «Я видел здесь нашего несокрушимого юношу Л<опати>на; он умница и молодец по-прежнему и сообщил мне много интересных фактов — светлая голова!»34 . Не случайно Лопатин вспоминал: «Было что-то неподдельно отеческое в отношении Тургенева вообще к молодежи. И, пожалуй, он больше любил “буйных” сынов своих. Ибо, по его понятиям, как было молодому человеку и не побуйствовать! “Буйные” были ближе и приятнее душе его»35 .

Находясь в Париже и посещая Тургенева, Лопатин выполнял одну важную миссию — был посредником в передаче обещанных писателем средств для издания «Вперед!». Лавров поэтому в ряде писем напоминает своему другу: как бы получить лишнюю сотню франков, так как очень большая нужда была в этом.

Лавров — Лопатину. Лондон, 22 января 1875 года:

«Если Вы в течение февраля (не ранее) увидите Тургенева, то скажите ему, как бы от себя, что я Вас спрашивал, не вспомнил ли Тургенев нашего последнего разговора в Париже в ресторане, но что вы вовсе не знаете, о чем дело. Это легкий намек ему, что он обещал давать ежегодно 500 франков»36 . В другом письме (от 13 октября 1876 года) Лавров просил Лопатина зайти к Тургеневу с целью: рассказать «от себяи между прочим, под секретом о бедственном положении нашем… Может быть он что и даст от себя без просьбы от нас, я полагаюсь на Вашу ловкость»37 . Так или иначе, но создается впечатление, что писатель по отечески полюбил молодого, умного и отважного эмигранта. Иван Сергеевич, думается, нуждался в общении с ним и дорожил этим общением. В сентябре 1877 года Лавров, переехав в Париж, сообщил жене Лопатина З.С. Корали, что Тургенев собирается в Россию — он « очень взволнован военными событиями». Но перед отъездом «ему хотелось бы видеть Германа Александровича»38 .

* * *

Завершив работу над романом «Новь», Тургенев явно нуждался в мнении Лаврова, который в это время находился в Лондоне. В начале февраля 1876 года Иван Сергеевич писал туда: «Что касается до моего большого романа, то я охотно потолковал бы с Вами о нем — пока он еще на станке: если Вы в марте сюда приедете, то это удобно будет сделать. Он, вероятно, будет окончен летом — а появится в январской книжке “В<естника> Е<вропы>” будущего года». Действительно, в январе 1877 года появилась верстка, которую Тургенев через Лопатина переправил в Лондон. Лавров прочитал роман эмигрантам, среди которых был и Петр Кропоткин. Мнения разделились: одним он «очень понравился», другие «были возмущены».

Тургенев же ждал оценки Лаврова. 5 (17) января он писал ему об этом, просил возвратить корректуру «Нови» и, что самое главное: «написать мне Ваше мнение (которым я весьма дорожу), какое бы оно ни было — выгодное или невыгодное — безо всяких прикрас и оговорок». Такое мнение появилось в английской печати. Об ожидаемом выходе романа Лавров поделился с английским политическим деятелем, журнали-стом АштеномДилке, который и заказал статью для журнала «Athenaeum».

О выходе «Нови» Петр Лаврович не только оповестил английского читателя, но и определил значение Тургенева в развитии русской литературы, отметив, вместе с тем, международный интерес к писателю. «Из всех современных русских романистов <…> — писал Лавров, — имя г-на Ивана Тургенева без всякого сомнения получило самую широкую известность, и его репутация наиболее упрочена. Многие из его произведений переведены на французский, английский и немецкий языки. Он постоянно проживает в Париже, и его близкие отношения со знаменитостями литературного и артистического мира всех стран уже давно создали ему вторую родину на берегах Сены и Рейна». В произведениях писателя, отмечалось в публикации, отсутствует тенденциозность. Его талант служит только реализму, а не какой- нибудь политической партии. Но при этом следует иметь ввиду, что его артистическая натура и личные связи заставляли писателя видеть общественную жизнь «с определенной стороны и под определенным углом зрения»39 .

Это обстоятельство не могло не сказаться на творчестве художника. Его суждения оказались «несправедливыми в отношении социальных явлений и групп, которые ему не удавалось достаточно близко наблюдать». Между тем, в своем творчестве писатель стремился отобразить важнейшие события российской действительности: идейную жизнь 1840-х годов, эпоху освобождения крестьян, зарождение и развитие русского нигилизма, духовный гнет, царивший в России. Особое внимание уделял писатель движению демократиче-ской молодежи. Она и оказалась в центре повествования «Нови». Лавров с большой теплотой говорит об этом в своем отзыве: «…Это группа молодых людей, глубокие убеждения которых сделали их врагами порядка вещей, существующего в России. Они живут своим трудом; они горды своей бедностью; они ищут не выгодной карьеры или личного счастья; они хотят “служить” народу, подавленному господствующими классами <…> они хотят поднять его против существующего строя»40 .

Такая оценка русского радикального рецензента в зарубежной печати во многом перекликалась с тем, что писали иностранные публицисты об этом романе Тургенева. «Мы видим перед собой, — читаем в немецкой газете «Vorwarts», — живые образы честных, верных своим убеждениям людей, которые со всей горячностью идеалистов верят, что разрушив существующий социальный порядок, взломав современный строй, взорвав нынешнее государство, можно будет построить новый, прекрасный счастливый мир, воплощающий все, о чем люди до сих пор только меч-тали»41 .

Возникает вопрос: знал ли Тургенев автора публикации в английской прессе? 18 (6) февраля 1877 года Тургенев писал М. Стасюлевичу: «В последнем №-е Английского “Атенэума” — есть большой разбор “Нови” — написанный весьма благосклонно — но с ультра-радикальной точки зрения. — Я имею причины предполагать, что автор этой статьи — Антон Дильк (брат Сера Чарльза Дилька) — имел в руках корректурные листы обеих частей!»42  Автор примечаний к академическому изданию отметил: «Тургенев ошибся». Автором был Лавров. Может быть все обстояло сложнее? Как уже отмечалось, Петр Лаврович среди своего ближайшего окружения не скрывал своего авторства. Возможно, что и Тургенев об этом знал, но в письме к Стасюлевичу из-за конспиративных соображе-
ний не хотел назвать имя Лаврова, к которому издатель «Вестника Европы» относился с явно выраженным предубеждением.

6 (18) сентября 1877 года Лавров в Париже встретился с писателем на его квартире. Тургенев преподнес гостю два тома «Вестника Европы» с романом «Новь» и вручил обвинительный акт процесса 193-х революционеров. Вероятно, все это привез Стасюлевич, с которым Иван Сергеевич встречался накануне. Симптоматично, что во время этой встречи Тургенев передал редактору «Вестника Европы» поклон от Лаврова. Стасюлевич, свидетельствовал Тургенев, отозвался сочувственно о Петре Лавровиче, «но тем и кончилось». Можно предположить, что Иван Сергеевич пытался получить от редактора «Вестника Европы» приглашение сотрудничать в журнале своего друга. Понятно, что осторожный Михаил Матвеевич не захотел связываться с политическим эми-грантом.

Трудно определить, о чем конкретно в этот день толковали гость с хозяином, но, вероятно, проблема революционного движения, затронутая в «Нови», была в центре этих разговоров. Когда Лавров пытался убедить Тургенева в успехе призывов к сближению с народом, писатель отрицал такую возможность, считая, что в России нет предпосылок для внесения в народ «пропаганды социалистических идей». Но, вместе с этим, всегда высказывал ненависть к правительственному гнету и сочувствовал «всякой попытке бороться против него»43 . Все это и отразилось в его творчестве. Повествование «Нови» построено так, что раскрывает обреченность народнического движения, беспочвенность попытки поднять крестьян на революцию. «Нежданов, — читаем мы в романе, — старался также сближаться с крестьянами, но вскорости заметил, что он просто изучает их, насколько хватало наблюдательности, и вовсе не пропагандирует!» Другой герой — Маркелов знал, что делать: активно вел революционную пропаганду, но его стремление потерпело полный крах — крестьяне его схватили и выдали властям44 .

Н. Златовратский вспоминал, что Тургенев говорил ему о своем недовольстве «Новью», утверждая, что он «только наметил некоторые черты, которые мог проследить по своим заграничным знакомым…». В дальнейшем писатель задался целью «глубоко изучить это явление», намечая план изобразить именно «русского “социалиста”»45 . Об этом же свидетельствовал и Лавров: «Тогда его (Тургенева. — Б.И.) занимал план романа, в котором он хотел противоположить тип русского социалиста-революционера типу французского его единомышленника»46 . План этот осуществлен не был.

С разгромно-злой рецензией на страницах «Отечественных записок» (февраль 1877 года) выступил Н. Михайлов-ский — мыслитель, во многом равный Лаврову по своим интересам, эрудиции, идейным настроениям. Он начал с того, что «ни для кого не составляет тайны» охлаждение русских читателей к Тургеневу. С писателя, по мнению Михайловского, требовали «ловить момент», изображать «новых людей». Эта задача без знания дела, доведенная до уровня «неразумного закона», была выполнена — в этом «основная фальшь романа». Детально рассмотрев образы произведения, развенчав их суть, рецензент заключил свой обзор таким язвительным советом: литературную новь «поднимать следует <…> не поверхностно скользящею сохой, но глубоко забирающим плугом»47 .

Внутреннее обозрение «Вестника Европы» (1878, № 12), посвященное полемике с реакционным профессором П. Цитовичем, привлекло внимание своими прогрессивными идеями, направленными на защиту передовой российской журналистики. В этой связи П. Анненков запрашивал Тургенева: «А что говорит невиннейший из всех смертных и изо всех бунтовщиков П.Л. Лавров о внутреннем обозрении “В<естника> Е<вропы>”, которое очень замечательно?»48 . Тургенев согласился с тем, что оно «действительно превосходно», но он не говорил об этой публикации с Лавровым, хотя наперед знает, что он сам скажет. «Это голубь, который всячески старается выдать себя за ястреба. Надо слышать, как он воркует о необходимости Пугачевых, Разиных… Слова страшные — а взгляд умильный и улыбка добрейшая — и даже борода — огромная и растрепанная — имеет ласковый и идиллический вид»49 .

Однако не все так благополучно складывалось для «Вестника Европы». Цензура не дремала. На этот раз внутреннее обозрение январского номера за 1879 год было вырезано. Правители не могли, разумеется, простить, например такое обобщение автора текста — Л.А. Полонского: «Вся наша преж-няя история показывает, что без содействия общества может существовать, конечно, одна система — система абсолютного застоя. Когда в предыдущую эпоху мы не были намерены идти вперед, то естественно, могли обходиться без компаса, который указывал бы путь верный, а таковым везде служит правильно выражающийся общественный голос»50 . Цензурная расправа огорчила Анненкова, писавшего Тургеневу, что именно внутреннее обозрение придавало «Вестнику Европы» «мужественный вид»51 . Иван Сергеевич остроумно подхватил такой оборот речи своего корреспондента. «Обезмуженный (заметьте приличие моего выражения) “Вестник Европы” навел меня на мысль, что: “как, мол, скверно быть редактором в России!”», — писал Тургенев Анненкову 12 (24) января 1879 года. И далее опять рассказал о позиции своего друга-революционера. «А пылкий старец Лавров на днях кричал у меня в комнате — потрясая бородой и тая глазами: “Конституционалисты — трусы, не знают своей силы! Им стоит с твердостью заявить свой принцип — и правительство не может не уступить, не может! не может!” Даже кулаки при этом поднимал — не переставая, однако отдавать ландышем и липовым медом»52 .

И все же, несмотря на эпизодические проблески либеральной активности, которые, как видим приветствовались Тургеневым, в целом в России общественная жизнь не вселяла оптимизма. В результате многочисленных бесед с писателем Лавров приходил к выводу, что Тургенев реально представлял ограниченные возможности либеральной оппозиции. Много раз Петр Лаврович приставал к своему собеседнику с вопросом: почему либералы при своей значительной численности, при своих денежных средствах, в присутствии в их рядах способных и авторитетных людей, не выступают как единая политическая партия, стремясь стать подлинными представителями передовой России? Перечисляя близкие к нему личности, Тургенев доказывал, что они не способны «ни к смелому делу, ни к риску, ни к жертве и что поэтому невозможна организация их в политическую партию с определенною программою и с готовностью пожертвовать многими личными удобствами…»53 .

В начале 1879 года, когда писатель посетил Москву и Петербург, он был несколько удивлен взлетом политической активности либералов, стремившихся сделать из этого приезда повод к демонстрации своих идей. Казалось, что овации принадлежат гостю, но гость понимал, что появившийся восторг менее всего относится к его личности. Об этом он говорил Лаврову — да, писатель внешне «охотно отдавал себя в распоряжение этим господам, в способность которых к жертвам за убеждения или к политической деятельности он нисколько не верил»54 .

Между тем Тургенев застал Россию в несколько небывалом состоянии. Судебный процесс и оправдание Веры Засулич, стрелявшей в градоначальника Ф.Ф. Трепова, разбудил российское общество. По словам Лаврова, оно «само было удивлено своим либерализмом», возможностью высказаться против произвола власти. Вслед за тем активизировалась борьба революционных народников.

Тверское и Черниговское земства выступили с критикой самодержавия, с призывами добиваться свободы самоуправления, печати, независимости суда. В таких условиях визит в Россию Тургенева приобретал особое значение. «Не только, — писал Лавров, — либералы более взрослого поколения видели в нем наиболее честное и чистое воплощение своих стремлений, но и радикальная молодежь разглядела в Иване Серге-евиче подготовителя ее борьбы, воспитателя русского общества в тех гуманных идеях, которые, надлежащим образом понятые, должны были фатально привести к революционной оппозиции русскому императорскому самодурству»55 .

В 1880 году Тургенев вновь приехал в Россию с твердым намерением познакомиться с демократическими и радикально настроенными литераторами. Встреча произошла у Г. Успенского. 5 (17) марта Тургенев писал ему: «Ведь я обещался быть у Вас в четверг вечером? Если да, не отвечайте мне — и я приеду. Если в другой день, дайте знать…». Встреча состоялась. На ней Н. Русанов задал писателю вопрос — не думает ли он, что в России «на носу революция». Разве нет сходства с дореволюционной Францией? Тургенев ответил, что Россия далека от революции и что сравнение с Францией конца XVIII века не отвечает историческим реалиям. «В то время, — заявил писатель, — во Франции было могущественное оппозиционное течение, и все мыслящие люди, несмотря на различные мнения, соглашались в одном — старый строй должен быть заменен новым». Но так ли единодушны общественные деятели России? В стране есть реакционеры, есть либералы, есть революционеры. Но их взгляды разрознены, «А пока нет общего могучего течения, в котором сливались бы оппозиционные ручьи, о революции, мне кажется, рановато говорить», — заключил Тургенев56 .

Возник и другой вопрос, заданный В. Гаршиным: верен ли путь политической борьбы, на который встали народовольцы или продолжать тактику «хождения в народ?». Тургенев признался: «Так ли надо вести дело, как оно ведется теперь, — не знаю. Но что “хождение в народ” не удалось, это, кажется, очевидно. Да и могла разве удастся пропаганда отвлеченностей социализма людям, вся жизнь которых состоит из перехода от одной конкретной осязательной вещи к другой: от сохи к бороне, от бороны к цепу, а от цепа иной раз к полуштофу»57 .

Приведенные откровения Тургенева помогут нам прояснить воззрения человека, находившегося в дружественных отношениях с идеологом революционного народничества и, в какой-то мере, предположить характер идейных споров между достойными людьми, имеющими устоявшиеся взгляды.

* * *

В 1879 году, когда Тургенев был торжественно встречен в Москве и Петербурге, Лопатин находился в России — как всегда было много конспиративных дел. Решил все же повидать Тургенева, приехавшего из Москвы в Петербург. Смельчак отправился в Европейскую гостиницу под вымышленным именем и представился Ивану Сергеевичу. Много лет спустя Лопатин вспоминал об этой встрече: «Безумный, отчаянный вы человек! Уезжайте, бегите отсюда! Скорее! Я знаю, я слышал, не сегодня, завтра вы будете арестованы»58 . Однако, столь убедительное и эмоциональное предостережение не подействовало — Лопатин отказался уезжать и через два дня был арестован. Возвратившись в Париж, огорченный Тургенев 31 марта (12 апреля) 1879 года писал Лаврову: «Несчастье, обрушившееся на Лопатина, было неизбежно; он сам как бы напросился на него. В самый день моего отъезда я умолял его уехать на юг — ибо об его присутствии в П<етербурге> полиция знала. Что теперь сделать — сказать трудно…» С арестом Лопатина в Париже воцарилась тревога. Читая письма Тургенева к Лаврову, понимаешь как глубоко переживали друзья подсудимого за его судьбу. Каким-то образом из Петербурга доходили ожидаемые вести. Узнав от Лаврова, что над Лопатиным сгущаются тучи, что предъявленные обвинения грозят ему смерт-ной казнью, Иван Сергеевич начинает мучительно думать — чем он может помочь, но признается в собственном бессилии. И все же, на всякий случай, решает отправиться к послу России во Франции князю Орлову и через него воздействовать на великого князя Константина Николаевича, во многом либерально настроенного59 .Неизвестно, предпринял ли писатель такую попытку или нет? К счастью, обстоятельства изменились: пришла обнадеживающая весть — с Лопатина сняты наиболее тяжелые обвинения, худшее миновало.

Тургенев — Лаврову 16 (28) октября 1879 года, Буживаль: «Спасибо Вам за переданное известие об Лопатине. Очень
оно меня порадовало: было бы слишком жалко, если б такой славный человек погиб так задаром. Авось он еще выцарапается».

* * *

В конце 1877 года художник-маринист, академик Алексей Петрович Боголюбов (внук А. Радищева) основал и возглавил в Париже «Общество взаимного вспоможения и благотворительности русских художников». Секретарем этого «Общества» стал Тургенев. В начале 1881 года состоялся литературно-музыкальный вечер, на который Иван Сергеевич (сам лежал с подагрой) пригласил Лаврова. Последний предостерег — не может ли быть какого-либо скандала? Тургенев его успокоил и прислал Петру Лавровичу билеты. «Мои знакомые художники и лица, довольно известные, — вспоминал Лавров, — очень смело подходили ко мне. Со мною знакомились при случае даже лица, мне до тех пор неизвестные. Программа вечера была прекрасно составлена; я усердно аплодировал всем исполнителям и ушел вполне уверенный, что все прошло благополучно»60 . Но оказалось не так. Военный агент в Париже барон Фридерикс донес в Петербург о присутствии на вечере политического эмигранта и, боясь за свою карьеру, вышел из числа членов комитета «Общества». Получилось, что виновником случившегося оказался Тургенев, который
10 (22) февраля отправил Боголюбову письмо — просил не придавать приглашению Лаврова никакого значения и обещал, что впредь такого не повторится. Если же барон Фридерикс будет продолжать настаивать на своем мнении, то и «мне придется, к крайнему моему сожаленью, выйти из Общества». После того, как случившееся стало известно в высших кругах, в дело вмешался посол во Франции князь Орлов — связался с Петербургом и уладил конфликт.

Но этим для эмигранта неприятности не кончились. 11 февраля правительство Франции объявило о высылке Лаврова из страны. Официальная причина — деятельность эми-гранта в обществе «Красного Креста Народной воли». В этот же день Тургенев написал Лаврову: «…Если Вы еще не уехали — то ступайте завтра к префекту полиции Камескасу. Я его видел сегодня, и он меня расспрашивал, что Вы за человек? Я ему сказал, что Вы хоть и революционер — но честнейший и отличнейший человек и что если Вы дадите слово, то верить Вам должно и можно». Префект же обещал Тургеневу отсрочить высылку. Лавров решил не просить об этом и 13 февраля выехал в Лондон. Мало того, что пресса заговорила о высылке эмигранта, она обвиняла и Ивана Сергеевича в том, что он покровительствовал Лаврову. Тургенев вынужден был ответить, он обратился с письмом к господину Циону — директору газеты «Gaulois» с опровержением. Сообщил, что знал Лаврова в Петербурге как литератора, публиковавшего статьи по философским вопросам. Именно как литератора пригласил его однажды на музыкально-литературный вечер Общества русских художников Парижа. «Спасать г-на Лаврова, — писал далее Тургенев, — я никогда не имел ни возможности, ни случая, а наши политические убеждения столь различны, что в одном из своих сочинений г-н Лавров весьма определенно упрекнул меня, что, будучи либералом и конформистом, я всегда противился тому, что он называл развитием революционной мысли в России»61 .

13 февраля письмо Тургенева было опубликовано в «Gaulois» и «LeTemps». О нем сообщалось и в русских газетах, в частности, в «Новом времени» (5 (17) февраля 1882 года). По мнению М. Драгоманова, привезенное письмо Тургенева свидетельствовало об его «отречении <…> от близкого знакомства с г. Лавровым»62 . С таким утверждением трудно согласиться. Лавров для Тургенева продолжал оставаться близким другом. Все, что отмечал Иван Сергеевич в письме, — тактический шаг, необходимый для поддержания репутации писателя. Разве кто-то сомневался в том, что Тургенев был либералом, а Лавров — революционером.

* * *

Очередной побег Герман Лопатин совершил из Вологды, где он отбывал ссылку. Появившись в Париже, сразу отправился к Лаврову. Восторженный Петр Лаврович сообщил об этом Тургеневу, который 12 (24) марта 1883 года ответил: «радуюсь благополучному возвращению Л<опатина> и надеюсь скоро с ним свидеться, но мне еще так плохо, что ранее 5 или 6 дней это невозможно. Тогда я дам Вам немедленно знать». О судьбе Германа Александровича беспокоились и в Лондоне — в семьях К. Маркса и Ф. Энгельса его очень любили. Лавров оповестил Энгельса, что в тот самый день, когда умер Маркс, Лопатин «переходил еще раз границу России. Теперь он здесь, но еще не устроился с квартирой»63 . 28 марта Лопатин отправил письмо Элеоноре (Тусси) Маркс: «Дорогая мисс Тусси! У меня действительно нет слов, чтобы высказать Вам, как тяжело мне было получить известие о смерти Вашего отца и как глубоко я сочувствую Вашему горю. Сообщение о кончине моего уважаемого и любимого друга было первое, что я услышал, переступив порог Лаврова!»64 .

Между тем, Тургенева перевезли в Буживаль. Несмотря на нескончаемые боли, Иван Сергеевич хотел повидать беглеца, мужеством которого он всегда восхищался. 1 (13) июня он пишет Лаврову: «Так как мне в последнее время словно полегчило и я стал способен если не говорить, то хоть слушать — то не будете ли Вы так добры, не попросите ли Лопатина зайти ко мне когда ему вздумается (если хотите, конечно, и Вы с ним) — и я бы очень ему порадовался»65 . Узнав об этой просьбе, Лопатин отправился в Буживаль. Там его встретила мадам Виардо и не хотела пустить к больному, ссылаясь на его тяжелое состояние. Тогда, в качестве пропуска, свою роль сыграло письмо Ивана Сергеевича — визитер прошел. Время было действительно неудачное для посещения. «Тургенев, — вспоминал Лопатин, — корчился от боли <…> Ему только что впрыснули морфий, и он должен был заснуть. Увидев меня, Тургенев обрадовался. — Я не могу говорить сейчас, — сказал он, — но мне необходимо увидеть Вас еще раз и переговорить с Вами.

Я хотел что-то сказать, но Иван Сергеевич остановил меня. — Молчите, молчите, — сказал он, — дайте мне договорить, а то я сейчас засну. Вы приедете еще раз ко мне непременно»66 . Однако, вновь встретиться не удалось. Лопатин так и не узнал, о чем с ним хотел поговорить Тургенев — 3 сентября он скончался.

Попрощаться с любимым писателем и другом выпало на долю Лаврова. К русской церкви на улице Дарю к 10 часам утра начали собираться. К одиннадцати появилось русское посольство. Князь Орлов во фраке, весь в орденах. Началось отпевание. Во главе с Лавровым вошла депутация эмигрантов из России. На катафалк возложили огромный венок с надписью на русском и французском: «Ивану Тургеневу русские эмигранты в Париже».

Через четыре дня после смерти Тургенева, 26 августа (7 сентября) 1883 года в газете социалиста Клемансо «Justice» появилось сенсационное сообщение Лаврова, целиком перепечатанное в «Московских ведомостях». Приведем его текст: «Газета “Justice” получила от известного Петра Лаврова письмо, в котором значится: По смерти господина Тургенева я не только не нахожу нужным скрывать, но даже долгом считаю предать гласности факт о коем до сего времени знали лишь я и еще немногие лица. Когда в 1874 году я перенес редакцию социалистического и революционного русского органа “Вперед!” из Цюриха в Лондон, Тургенев по собственной инициативе предложил мне содействовать изданию этого органа, затем в течение следующих трех лет, то есть за все время моего редакторства, он ежегодно вносил в кассу издания по 500 франков»67 . Вот и все — без комментариев газеты.

Трудно определенно сказать, для чего нужно было раскрывать тайну. Может быть Лавров в органе своего приятеля Клемансо хотел в лучшем свете представить Западу русского либерального писателя — он, дескать, помогал социалисту. Но как такая весть может отозваться в России, среди либеральной общественности, автор письма, думается, не предвидел. А там поднялась волна в защиту либеральных ценностей — либерал не мог поддерживать революционных начинаний. Это, следовательно, ложь, исходящая от Лаврова. В этом и заключается суть протестных публикаций.

Редактор «Вестника Европы» — основного либерального журнала начал протест одним из первых. Стасюлевич заявил в «Новостях», что, находясь в Париже во время появления в «Justice» письма Лаврова, он обратился с вопросом к семье Виардо. Ответ последовал категоричным: сказать, что Тургенев «это делал по собственной инициативе, т.е. сам просил
г. Лаврова принять деньги — подобное утверждение даже неправдоподобно…». Приводил Стасюлевич и другой аргумент, основанный на письме Тургенева, в котором он заявлял о своих идейных взглядах: «…Я всегда был и до сих пор остался “постепеновцем”, либералом старого покроя в английском, династическом смысле, человеком, ожидающим реформ только свыше, — принципиальным противником революций…»68 .

Лавров стремился развенчать эту несправедливость. По сути дела, его, честнейшего человека, обвиняли во лжи. Обратился за поддержкой к Лопатину — просил его выступить в английской прессе, даже назвал печатный орган — «PallMallGazette». Герман Александрович, посоветовавшись в семье Маркса, сообщил Лаврову, что целесообразнее дать публикацию в «DailyNews», но это должен быть краткий текст, а он кратко писать не умеет. Однако, познакомившись с упомянутым текстом Стасюлевича, Лопатин согласился: «Почтенный князь переврал ваше свидание. Это-то больше и поощряет меня взяться за перо», — писал он Лаврову. Письмо Лопатина в газету действительно получилось большим. Тогда младшая дочь Маркса Элеонора предложила свои услуги, «она, — по словам Лопатина, — проворно начертала две странички» и письмо получилось кратким, но целеустремленным. Оно было направлено в редакцию «DailyNews». В нем прямо указывалось: «…Я считаю нравственным долгом засвидетельствовать с своей стороны, что факт предложения Тургеневым по своей собственной инициативе определенного ежегодного взноса на “Вперед!” был отлично известен мне в свое время». Автор письма утверждал далее, что Иван Сергеевич всегда помогал нуждающимся, а особенно пострадавшим «в самоотверженной борьбе с правительством за общественную свободу». Конечно, художник не разделял вполне программу революционного журнала, но он всегда любил свой народ, был горячим сторонником политической свободы и «непримиримым ненавистником самодержавия»69 . Стояла подпись — H.L. 12 октября 1883 года Лопатин послал публикацию Лаврову, который ее одобрил. Она была переведена на французский и в двадцатых числах октября появилась в газете «Justice».

В России свое слово в «Московских ведомостях» сказал Катков. Прежде всего досталось Лаврову, покинувшему отечество, которое он и его друзья оклеветали. Почему же тогда не возмущались господа Стасюлевичи этими «революционными клеветами», наоборот, негодовали против тех, кто обличал Лаврова. Так что же произошло в последние дни? Умер Тургенев и Лавров счел своим долгом «почтить его память изъявлением благодарности за поддержку». И вот теперь только и говорят об этом «якобы гнусном поступке Петра Лавровича; он де оклеветал знаменитого писателя, он лжец, злоумышленник, негодяй». Развернувшееся в прессе негодование перекинулось и на «Московские ведомости»: почему газета не скрыла напечатанного в иностранной газете сообщения Лаврова или «не отделала Лаврова за ложь и клевету». Газета Каткова ответила, что венок эмигрантов на гроб Тургенева не был обстоятельством, позорящим Лаврова. Незачем отрицать факт, сообщенный русским эмигрантом. И, наконец, последние слова «Московских новостей»: «Господа вы тешились над Тургеневым при жизни. Постыдитесь продолжать ту же игру на его могиле. Имейте сколько-нибудь уважения к памяти умершего человека. Оставьте Тургенева при его истинных заслугах и достоинствах»70 .

Михайловский в условиях злейшей цензуры был осторожен. На страницах «Отечественных записок» (сентябрь 1883 года) он не выступил в защиту Лаврова, а отделался завуалированным суждением о Тургеневе: «недоразумения порождались личными слабостями покойника <…> но не должны и просто даже не могут заслонить собою его громадные заслуги <…> не русской только, а европейской славы»71 .

«Русская мысль» упрекнула российскую общественность за то, что она подняла «панический гвалт» о политических симпатиях к умершему человеку, «составляющему славу и гордость России». Помогал или не помогал своими средствами писатель изданию на русском языке — разве это может изменить значение Тургенева для России, «покрыть его позором или как-нибудь запятнать его имя?» Разве не известно, что Тургенев был дружен с Герценым? Разве это помешало ему «оставаться мирным либералом, чуждым революционных тенденций»? 72 

* * *

Жандармские власти пристально следили за событиями, связанными со смертью Тургенева. Просматривая корреспонденцию из Парижа, они обнаружили то, что искали — в письме от 29 августа (10 сентября) 1883 года рассказывалось об отпевании Тургенева в русской церкви, где не обошлось «без глупой демонстрации» — Лавров с группой эмигрантов возложили венок. Когда же приехал князь Орлов, Лорис-Меликов и другие генералы и высшие чиновники, то им «приходилось при поклонении покойнику прямо склоняться на оппозиционный венок»73 . Кроме того, в тот же день все вечерние парижские газеты не только рассказали о случившемся, но в дальнейшем оповестили, что Тургенев давал ежегодно по 500 франков Лаврову на издание революционного журнала «Вперед!». Автор письма приходил к выводу: «вследствие подобных глупых выходок может состояться запрещение публичных похорон. И для чего это? Для того, чтобы показать из-за угла шиш русской полиции!». Это была весьма ценная находка. Министр внутренних дел Д. Толстой 6 сентября наложил резолюцию: «Не мешало бы поместить это в записку государю». Руку приложил и директор Департамента полиции
В. Плеве — «Исполнить резолюцию его сиятельства»74 . У жандармских властей в эти дни были и другие заботы. Во время похорон Тургенева в Петербурге народовольцы распространили прокламацию, утверждавшую что действительно Тургенев не верил в успех русской революции, сомневался в ее близости. «Для нас важно, — отмечалось в прокламации, — что он служил русской революции сердечным смыслом своих произведений, что он любил революционную молодежь, признавал ее “святой” и самоотверженной…»75  Все это позволяет не сомневаться в том, что Тургенев по своей воле, искренне помогал Лаврову в его издательской деятельности.

По отношению к Тургеневу свой нравственный долг Лавров выполнил честно. В «Вестнике Народной Воли» (1884, № 2) появилась его обобщающая статья «И.С. Тургенев и развитие русского общества». Это было слово друга, впитавшее в себя все, что писалось им о художнике, его произведениях, усвоенное из многочисленных бесед с Тургеневым. Лавров последовательно доказывал, что творчество писателя принадлежит не только либералам. Тургенев участвовал в прогрессивных общественных преобразованиях, боролся за отмену крепостного права в России. Образы героев его произведений раскрывают писателя как общественного художника. Лавров признавал, что для такой роли нужно широко знать современную русскую жизнь, обладать разносторонними наблюдениями, иметь долгие и близкие общения с «главными деятельными <…> группами» самых различных идейных направлений. Но можно ли было полностью удовлетворить эти требования, живя больше времени за границей? Великий романист понимал, что он мог «лишь отчасти» реализовать столь обширную программу. И это, в ряде случаев, мешало Тургеневу полно-стью отразить реалии многообразной российской жизни.

И все же, уже в первых крупных произведениях художник во многом верно определил основную тенденцию развития общественной жизни. Анализируя роман «Рудин», Лавров доказывает это. Молодые герои «приподняли голову». Они говорят не только о боге и поэзии, но и о свободе, «страданиях русского народа, о возмутительности русского императорского самовластия». Именно в такой среде стало возможным появление Грановских, Белинских, Герценов, Бакуниных, сделать их «учителями и вождями поколений». Да, образы произведений Тургенева во многом навеяны этими яркими личностями, но вскрывается ли вся картина общественной жизни? Неподражаемо и верно рисуется «один угол» этой картины, в целом же она «осталась не нарисованною». Но все это, по мнению Лаврова, не помешало писателю стать одним из участников борьбы против «царства пошлости и угнетения человеческой личности». Иван Сергеевич дал Аннибалову клятву «“не примиряться” с “крепостным правом”», бороться с рабством и рабовладением, добиваться освобождения от рабских инстинктов «русского интеллигентного человека»76 .

Думается, деятель русского и международного революционного движения Петр Лаврович Лавров внес свой вклад
в литературоведение толкованием тех сторон творчества
И.С. Тургенева, которые не подлежали рассмотрению в подцензурной российской печати.

 

 1 Тургенев И.С. Собр. соч. в 12 тт. Т. 11. М.: ГИХЛ, 1956. С. 170–172.

 2Штакеншнейдер Е.А. Дневник и записки (1854–1886). М.—Л.: Academia, 1934. С. 246.

 3 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество // И.С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. М.—Л.: Academia, 1930. С. 34.

 4 Кропоткин П.А. Записки революционера. М.: Мысль, 1966. С. 374–375.

 5 Там же. С. 375.

 6Штакеншнейдер Е.А. Указ.соч. С. 275.

 7Неведенский С. Катков и его время. СПб., 1888. С. 151.

 8Неведенский С. Указ.соч. С. 154.

 9 Тургенев И.С. Полн. собр. соч. в 28 тт. Письма. Т. 4. М.—Л.: Изд. АН СССР, 1962. С. 379.

 10Водовозова Е.Н. На заре жизни. Мемуарные очерки и портреты. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1964. С. 124–127.

 11Штакеншнейдер Е.А. Указ.соч. С. 49–50.

 12 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и развитие русского общества // Литературное наследство. Т. 76. И.С. Тургенев. Новые материалы и исследования. М.: Наука, 1967. С. 227.

 13 Там же. С. 181.

 14 Там же.

 15 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и развитие русского общества. С. 187.

 16Арнольди С.С. (псевдоним Лаврова). Цивилизация и дикие племена. СПб., 1903. С. 3.

 17 Там же. С. 3–4.

 18Арнольди С.С. Указ.соч. С. 263–264.

 19 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество. С. 20.

 20 См.: Итенберг Б.С. Россия и Парижская коммуна. М.: Наука, 1971. С. 123.

 21 Итенберг Б.С. Указ.соч. С. 53.

 22 Лавров П.Л. Избранные сочинения на социально-политические темы в 8 тт. Т. 2. М.: Изд. всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1934. С. 16, 19, 21.

 23 Там же. С. 21.

 24 Вперед! Непериодическое обозрение. Т. 1. [Цюрих], 1873. С. 12, 14.

 25 Там же. С. 12.

 26 Там же. С. 20.

 27 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество. С. 24.

 28 Лопатин Г.А. Автобиография. Письма. Пг., 1922. С. 162.

 29 К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. М.: Изд. политической литературы, 1967. С. 33–34.

 30 Успенский Г.И. Полн. собр. соч. в 14 тт. Т. 14. М.: Изд. АН СССР, 1954. С. 587–589.

 31 Беседа с Г.А. Лопатиным // И.С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. С. 123.

 32 Лавров. Годы эмиграции. Отобрал и снабдил примечаниями Борис Сапир. Т. 1. Лавров и Лопатин. (Переписка. 1870–1883). Dordrecht-Holland, 1974. С. 110, 114.

 33 Там же. С. 216.

 34 Письмо Тургенева от 23 ноября (5 декабря) 1874 года.

 35 Беседа с Г.А. Лопатиным. С. 124.

 36 Лавров. Годы эмиграции. С. 248–249.

 37 Там же. С. 402.

 38 Там же. С. 471.

 39 Статья (Лаврова) о романе «Новь». Публикация К.Г. Ляшенко и А.Л. Смоляк // Литературное наследство. Т. 76. С. 197–198.

 40 Статья (Лаврова) о романе «Новь». С. 202.

 41Vorwarts, 13 июля 1877 года.

 42 М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке. Т. 3. СПб., 1912. С. 115. Следует иметь в виду мнение самого Лаврова: «Иван Сергеевич едва ли знал, что она (статья. — Б.И.) принадлежит мне» // Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество. С. 30. Но тогда не-
понятно — для чего авторство статьи следовало скрывать от Турге-
нева?

 43 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество. С. 25.

 44 Отметим, что такое отношение крестьян к пропагандистам почти не имело места в действительности. Эта версия была создана реакционной публицистикой.

 45 Златовратский Н.Н. Воспоминания. М.: ГИХЛ, 1956. С. 310.

 46 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество. С. 73.

 47 Михайловский Н.К. Полн. собр. соч. Т. 3. СПб., 1909. Стлб. 888, 897, 904.

 48 Тургенев И.С. Письма. Т. 12. Кн. 1. С. 701.

 49 Там же. С. 411. Письмо Тургенева Анненкову от 28 декабря 1878 года (9 января 1879 года).

 50 М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке. Т. 1. СПб., 1911. С. 467.

 51 Тургенев И.С. Письма. Т. 12, кн. 2. С. 408.

 52 Там же. С. 16.

 53 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество. С. 42.

 54 Там же. С. 44.

 55 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество. С. 49.

 56Русанов Н.С. Из литературных воспоминаний // Былое. 1906. № 12. С. 43–44.

 57Русанов Н.С. Из литературных воспоминаний. С. 46.

 58 Беседа с Г.А. Лопатиным. С. 127.

 59 См.: письмо Тургенева Лаврову от 28 сентября (10 октября) 1879 года.

 60 Лавров П.Л. И.С. Тургенев и русское общество. С. 66.

 61 Тургенев И.С. Письма. Т. 13. Кн. 1. С. 59–60.

 62 Письма К.Дм. Каверина и Ив.С. Тургенева к Ал.Ив. Герцену / С объяснительными примечаниями М. Драгоманова // Женева: Украин-ская типография, 1892. С. 225.

 63 К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. С. 484. Письмо Лаврова к Энгельсу от 26 марта 1883 года.

 64 Там же. С. 485.

 65 Это письмо Тургенева (написанное карандашом) было последним, адресованным Лаврову.

 66 Беседа с Г.А. Лопатиным. С. 122.

 67 Московские новости. 1883. 10 сентября.

 68 М.М. Стасюлевич и его современники… Т. 3. С. 242–243. Письмо Стасюлевича было опубликовано в «Новостях» 14 сентября 1883 года.

 69 Герман Лопатин о Тургеневе. Неизданные материалы // Литературное наследство. Т. 76. С. 240, 245–247.

 70 Московские новости. 1883. 20 сентября.

 71 Михайловский Н.К. Полн. собр. соч. Т. 5. СПб., 1908. Стлб. 808–809.

 72 Черты из парижской жизни Тургенева. Подпись «Н.М.» // Русская мысль. Ноябрь 1883 года. С. 325–326.

 73 Выписка из письма М.И. Венюкова из Парижа к А.А. Большеву в Петербург // Литературное наследство. Т. 76. С. 330.

 74 Выписка из письма М.И. Венюкова из Парижа к А.А. Большеву в Петербург. С. 330.

 75 Якубович П.Ф. Прокламация народовольцев // И.С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. С. 8.

 76 Вестник Народной Воли. 1884. № 2. Цит. по: Литературное наследство. Т. 76. С. 212–216. Столь высокая оценка творчества писателя вызвала протест Е. Конради, заявившей Лаврову: «Меня и многих неприятно поражала какая-то непропорциональность в этом сочувственном тоне, с которым в “Народной воле” говорилось о Тургеневе <…> партии, которая счет потеряла собственным героям, — и каким героям! — не пристало присоединять свой голос к этим похвальным надгробным речам эпикурейцу, который всю свою жизнь холил свою собственную персону» // Лавров. Годы эмиграции. Т. 2. С. 304. Письмо к Лаврову, 1885. Женева.

Версия для печати