То, что я здесь пишу, даже близко не похоже на те научные комментарии, к каким, наверное, привыкли читатели “Вопросов литературы”. Я всего лишь собираюсь рассказать о том, как мне несколько раз довелось встретиться в Москве с Виктором Шкловским и как случилось, что рукопись (ту самую, что печатается ниже) он когда-то отдал для публикации в будапештский журнал “Критика”, который я тогда, хоть и в неофициальном статусе, представлял…

В 1967 году я был московским корреспондентом будапештского литературного еженедельника “Элет эш иродалом” (“Жизнь и литература”). Ни до того времени, ни после у газеты не было своих корреспондентов за границей; да и мою задачу, собственно говоря, едва ли можно было назвать, в привычном смысле этого слова, журналистской. Дело в том, что Центральный Комитет Венгерской Социалистической Рабочей партии принял специальное решение, обязав этот еженедельник, пользовавшийся в 60—70-х годах большой популярностью в среде венгерской интеллигенции, “достойно осветить пятидесятилетие Великой Октябрьской социалистической революции”. В условиях, в которых существовала тогда пресса, задача эта ничего экстраординарного собой не представляла, она как бы сама собой разумелась; необычным было, пожалуй, лишь то, что один из тогдашних партийных руководителей, курирующий прессу, лично разъяснял мне, как эту задачу следует выполнять. Чтобы читатель лучше понимал специфику момента, следует пояснить, что как раз в те годы в Венгрии шла разработка широкомасштабной хозяйственной реформы, и не только Дёрдь Лукач предупреждал тогда в интервью, данном центральному органу партии, газете “Непсабадшаг”, что введение “социалистической рыночной экономики” может повлечь за собой и политические следствия: понимал это и сам Янош Кадар, первый секретарь ВСРП. (Собственно, одним из политических следствий реформы стала и реабилитация Лукача; правда, после 1956 года философа не отдали под суд, хотя он был министром в правительстве Имре Надя, но на практике он попал под запрет, его произведения не печатались в Венгрии, хотя в то же время он свободно публиковался в Федеративной Республике Германии; а в 1966 году он был восстановлен в партии — еще бы: он ведь был одним из ее основателей, — и началось широкое издание его работ.) В венгерской попытке реформирования социализма, собственно, можно видеть предвестие Пражской весны 1968 года, и хотя Кадару удалось избежать судьбы Александра Дубчека, однако его реформаторские поползновения, как в экономике, так и в сфере культуры, были очень не по вкусу брежневской Москве. Сегодня нам известно уже и то, что готовилась почва для отставки Кадара… В то же время Кадар (как и все высшее идеологическое руководство Венгрии) понимал, что дразнить русских опасно — и потому нужно во что бы то ни стало обеспечить популяризацию и поддержку венгерской интеллигенцией духовных достижений советского народа за пятьдесят лет, прошедших после революции. Мы в Будапеште лишь задним числом сообразили, что успех в Венгрии советского авангарда, или Михаила Булгакова, или, тем более, Бориса Пастернака, или представителей “поэтической молодежи”: Евтушенко, Вознесенского и других, — не только не успокоит Москву, но, напротив, вызовет у нее прямое неодобрение… Итак, напутственные указания, привычные для командируемых за рубеж корреспондентов, я получал лично от министра культуры (одновременно члена Политбюро ВСРП) Пала Илку; суть их сводилась к тому, что я должен информировать венгерских читателей о советской литературе и духовной жизни в целом, особо останавливаясь на явлениях, в которых можно видеть родство с венгерской реформой. “Пишите в том духе, в каком писал Джузеппе Боффа”, — сказал министр, ранее, в чине генерал-майора (altabornagy), руководитель главного политуправления Венгерской Народной Армии, а в молодые годы учитель средней школы. Эти его слова я воспринял с немалым удивлением; правда, я знал, что идеи итальянского еврокоммунизма близки настроившемуся на реформы венгерскому руководству, но догадывался и о том, что та часть руководства, которой планируемые реформы не нравились и которая позже успешно похоронила их, этому бы не очень радовалась.

Курьезность ситуации хорошо иллюстрирует следующий, почти анекдотический случай. Я, конечно, читал письмо Солженицына съезду советских писателей — и подробно рассказал о нем как раз находившемуся в Москве Дёрдю Ацелу, только что назначенному секретарю Политбюро, ответственному за идеологию. И, рассказав, спросил, как он считает, должен ли я упоминать это письмо в своем отчете о съезде писателей. Мы пришли к выводу, что замалчивать факт существования письма было бы неправильно и потому, рассказывая о съезде и событиях вокруг него, я должен написать: Александр Солженицын выступил с письмом в адрес съезда. Вскоре отчет был готов, и я по телефону продиктовал его в Будапешт. Прошел, наверное, час после того, как я это сделал, и тут мне позвонила секретарша посла Венгрии в Москве: посол хочет немедленно говорить со мной, за мной уже послана машина. Посла я застал в отчаянии. Он набросился на меня: “Вы отослали письмо Солженицына в Будапешт? Вы что, с ума сошли?” Тогда я сообщил ему то, чего он не знал: что сделал я это с ведома и согласия Дёрдя Ацела. И затем, не удержавшись, спросил у разгневанного дипломата: “Товарищ посол, а вам-то откуда известно, что я передал о письме? Ведь моя статья появится только через два дня”. Посол в ярости только рукой махнул: дескать, убирайся, и чтоб я тебя больше не видел у себя в кабинете.

Какое отношение имеют эти давние перипетии к Виктору Шкловскому? Не думаю, что его так уж интересовала венгерская политическая жизнь; во всяком случае, когда мы беседовали с ним в его квартире на улице Черняховского, никаких признаков такого интереса я не заметил, хотя, по наивности своей, и старался привлечь его внимание к этим вещам. (Для сравнения: когда я брал интервью у Ильи Эренбурга у него дома, на улице Горького — было это где-то в середине апреля того же года, — я с трудом мог бы сказать, кто из нас у кого брал интервью. Эренбурга, конечно, интересовали главным образом чехословацкие события, к тому моменту принявшие стремительный характер, и в его глазах я был заслуживающим доверия очевидцем — благодаря тому, что обратился к нему с рекомендацией моего давнего братиславского знакомого, его друга поэта Лацо Новомески. Эренбург написал предисловие к изданным по-русски стихам Новомески, а я — замечу без ложной скромности — к венгерскому изданию… В разговоре Эренбург с иронией отзывался о Ракоши, вспоминал свою встречу с ним в Будапеште, в 1954 году, когда венгерский диктатор-сталинист почему-то решил, что Эренбург привез ему тайное послание от Хрущева; потом он расспрашивал меня про Дюлу Ийеша, которого знал еще по Парижу и с которым они встречались в Москве в 1934 году [Д. Ийеш был гостем I съезда советских писателей. — Перев.], интересовался, что думают Дёрдь Лукач, Тибор Дери о Кадаре…) Шкловский едва ли не с испугом отклонял любой мой вопрос, связанный с политикой, хотя со свойственной ему удивительной живостью мысли вспоминал знакомых венгров, особенно Белу Балажа, поэта и теоретика кино, с которым во время войны они вместе работали в Алма-Ате.

Впервые я встретился с Виктором Шкловским 7 июня 1967 года; пришел я к нему с рекомендацией Юлиана Григорьевича Оксмана. К Оксману же я попал “самостийно”: незадолго до того я опубликовал в уже упоминавшемся будапештском журнале “Критика” небольшую статью о нем — по той простой причине, что мне понравились некоторые его работы, особенно “Письмо Белинского к Гоголю как исторический документ”. Конечно, я знал, что судьба Юлиана Григорьевича тоже тяжела, даже трагична, но у себя в Будапеште я и не догадывался, какую Голгофу заставили его вынести после ХХ съезда, — вот почему он был так рад тем нескольким положительным страницам, которые я написал о нем и которые, естественно, он должен был бы получить дома. Итак, Юлиан Григорьевич поинтересовался моими делами, а я рассказал ему, что хотел бы сделать несколько интервью — собственно, отчасти уже и сделал — с теми, кто, с одной стороны, являются еще живыми свидетелями “героических времен”, а с другой, составляют передовую когорту современной литературы. К тому моменту уже были опубликованы мои интервью с Ильей Эренбургом, Александром Твардовским, Юрием Домбровским, Василем Быковым, Яаном Кроссом, Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, Василием Аксеновым, Вениамином Кавериным, Сергеем Залыгиным и другими. Юлиан Григорьевич сказал: все это прекрасно, но среди перечисленных имен очень не хватает имени Виктора Шкловского.

В Венгрии Шкловский не был неизвестен: венгерские переводы его книг “Жили-были”, “Художественная проза”, “Сентиментальное путешествие” довелось редактировать как раз мне. Я считал его своего рода живой легендой и, разумеется, с радостью ухватился за идею сделать большое интервью с ним. Позвонив по телефону, я спросил Шкловского, примет ли он меня, и сказал, что номер его мне дал Оксман. Шкловский тут же согласился, и уже через день или через два я сидел у него дома, за большим круглым столом, заваленным рукописями и книгами; тут же стояла пишущая машинка, валялись ручки. Интервью мы сделали быстро; он говорил об ОПОЯЗе, о связях между классиками и современностью, о Толстом. Меня, например, поразило, когда он сказал о Толстом, “Толстом-реалисте”, что “его занимали такие же планы, как Джойса”. “Он строил, глядя в будущее, устои моста, который будет возведен позднее”. Несколькими словами он набросал портрет совершенно незнакомого и удивительного Толстого.

На прощание он подписал и подарил мне свою книгу о Толстом, только что вышедшую в серии ЖЗЛ. (Книга эта тоже вышла в венгерском переводе, как и биография Эйзенштейна.) Интервью было хорошо встречено в Будапеште. И тут я получил следующую просьбу: в связи с пятидесятой годовщиной Октябрьской революции “Критика” готовит праздничный номер, и хорошо, если бы я смог достать для него какую-нибудь оригинальную рукопись Шкловского. Я снова ему позвонил, он принял меня почти сразу, но уже не в кабинете, а с женой, в другой комнате. На стене висел великолепный портрет Мандельштама. Прежде чем я сообщил, с какой просьбой пришел к нему, он заговорил о Мандельштаме и рассказал много интересного. Когда я передал просьбу редакторов “Критики”, он тут же согласился, и примерно через месяц я получил рукопись. Ее он тоже вручил мне лично; на сей раз мы пили английский джин. Статья Шкловского была напечатана в моем переводе в 11-м номере “Критики” за 1967 год. (О рукописи — среди больших и малых жизненных бурь — я потом забыл. Лишь спустя почти сорок лет, приводя в порядок свою библиотеку, я случайно обнаружил ее. Странные совпадения подкидывает нам судьба: рукопись выпала из книги Оксмана “Летопись жизни Белинского”. Юлиан Григорьевич снова, уже “с того света”, привел меня к Шкловскому…)

В январе 1970 года я получил от него письмо. Он просил достать ему одно венгерское лекарство и, как бы между делом, написал: “Много работаю, жду выпуска книги, которую тут же Вам пришлю. Ее название “О несходстве сходного”. Пишу книгу об Эйзенштейне. Оказалось трудно. Бывали ли за это время в Москве? А если были, то почему не зашли к нам?..” В конце машинописного текста — “приманка”, уже от руки: “Приезжайте удивляться: я отрастил бороду!” В самом деле, тогда я не очень-то бывал в Москве: в 1968 и 1969 годах я работал уже не в “Элет эш иродалом”, а в “Непсабадшаг” и был корреспондентом в Праге. Но в том, 1970-м году я снова приехал в Москву и смог подивиться бороде Виктора Борисовича.

Огромное удовольствие — разговаривать со Шкловским. Точнее: слушать его, потому что рядом с ним не очень-то поговоришь. И огромное удовольствие по сей день — читать его книги. В восьмидесятилетнем возрасте он отрастил бороду, чтобы походить на своих внуков и правнуков; но в душе у него бороды никогда не было. Он по складу своему был неспособен на это.

г. Братислава, июнь 2006 г.

Перевод с венгерского Ю. Гусева.