Юрий Анатольевич Шичалин — создатель и директор издательства “Греко-латинский кабинет”. Учился в аспирантуре при классическом отделении МГУ, защитил кандидатскую диссертацию (1979), преподавал в МГУ (до 1988). Доктор философских наук (2000, диссертация “История античного платонизма в институциональном аспекте”). Переводчик, составитель учебников и пособий по античной философии. Автор книг “Античность. Европа. История” (1999), “Пути российского образования и Православие” (1999) и “История античного платонизма” (2000). Основатель Классической гимназии при “Греко-латинском кабинете”, в которой, наряду с формальным преподаванием древних языков, особое внимание уделяется изучению античности во всем ее культурном и хронологическом разнообразии, от архаических истоков до наших дней.

 

— Юрий Анатольевич, издательство “Греко-латинский кабинет” существует уже пятнадцать лет. На счету издательства более восьмидесяти книг. Расскажите, пожалуйста, о наиболее, на Ваш взгляд, значимых книгах.

— Конечно, прежде всего значимыми кажутся первые книги. В связи с ними хочу припомнить самое начало этих прошедших пятнадцати лет. 19 сентября 1990 года “Греко-латинский кабинет” был зарегистрирован как малое предприятие. Такова была впервые открывшаяся тогда возможность завести свое — частное — дело. Решившись на это после, нужно сказать, мучительных раздумий, я сумел оформить необходимые документы, к чему у меня никогда не было и нет до сих пор ни способностей, ни вкуса, и “Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина” поистине с Божьей помощью был как-то мгновенно зарегистрирован. И хотя ГЛК вскорости, действительно, получил издательскую лицензию (тогда это еще было необходимо), и первый счет предприятия был открыт в Издатбанке (затем прекратившем свое существование), но создавался Кабинет не как книгоиздательство, а как, прежде всего, образовательная структура. Поэтому уже 20 сентября была объявлена запись на курсы древних языков, и каково же было наше удивление, когда за полчаса до назначенного времени к нам стала выстраиваться очередь желающих изучать древнегреческий и латынь. К нам пришли 150 человек, что несомненно свидетельствовало об осознанной потребности многих и многих в добротном фундаментальном образовании, немыслимом для европейца без знания классических древних языков.

Но какие пособия по древним языкам мы могли этим многим и многим предложить?

Закончив кафедру классической филологии Московского университета, я прекрасно знал, что даже в столице простое знакомство с древними языками наталкивается на невероятные трудности. Поэтому издательская деятельность ГЛК всегда мыслилась как прикладная: нужны были самые элементарные инструменты для работы с теми, кто пришел к нам изучать древние языки. В связи с этим первой книгой, изданной ГЛК, был словарь Вейсмана — “на древнегреческо-русском языке”, как гласила типографская наклейка на пачках, в которые были упакованы 50 000 экземпляров этого лучшего гимназического словаря царской России. Вейсман был переиздан совершенно сознательно — как апробированное поколениями гимназических преподавателей России пособие. Позднее были
изданы также ориентированный на гимназическую програм-му латинский словарь Петрученко и учебники по древним
языкам.

Обеспечивая пособиями наши курсы, мы тем самым готовились к открытию гимназии, которую Кабинет и учредил в 1993 году, назначив директором Елену Федоровну Шичалину, мою жену, партнера и совладельца ГЛК. Но образовательные проекты должны быть обеспечены не только учебными пособиями. При некоторой, так сказать, дезориентированности тех, кто занимается у нас в стране школьным делом, и в силу некоторой ограниченности кругозора в этой области даже у представителей очень небольшой цивилизованной прослойки общества, нам представлялось необходимым вспомнить историю европейского образования по лучшим книгам, посвященным этому вопросу и ставшим знаменитыми на Западе. Поэтому среди наших изданий, на мой взгляд, очень значимы переводные книги по истории образования (Вернера Йегера, Анри-Ирене Марру, Илзетраут Адо), а также книга о московских гимназиях Натальи Васильевны Христофоровой.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее о недавно вышедшем переводе монографии Михаила фон Альбрехта “История римской литературы”.

— Автор данной книги — Михаил Георгиевич фон Альбрехт, всемирно известный ученый, профессор Гейдельбергского университета, член многих академий и ученых обществ и автор великого множества трудов по римской литературе. Его отец, Георгий Давидович фон Альбрехт, родившийся в 1891 году в Казани, композитор, ученик Танеева и Глазунова, в свое время слушал в Петербурге лекции Ф. Зелинского. Несмотря на то, что семейство покинуло Россию, русский язык и русская культура — всегдашняя любовь и предмет постоянного интереса Михаила Георгиевича, который неоднократно приезжал в СССР и в постсоветскую Россию и сохранил добрые отношения со многими российскими коллегами. Автор получил образование в Штутгарте, Тюбингене и Париже. Среди его учителей — Пауль Людвиг и Пьер Курсель. Замысел “Истории римской литературы” — дерзостный: так или иначе охватить написанное по-латыни с середины III века до Р.Х. вплоть до начала VI века по Р.Х. Автор пишет во введении, как все более недосягаемой представлялась ему поставленная цель по мере продвижения по необозримому морю материала и анализирующей его научной литературы. Осложняли работу и принципиальные трудности, связанные с необходимостью преодолеть узкое новоевропейское понимание литературы как, прежде всего, так называемой изящной словесности, выстроить картину в целом, несмотря на утрату многих произведений, сплошь и рядом отсутствие биографических данных и надежных источников для воссоздания эпохи.

Но результат этой огромной работы — поистине впечатляющий: в “Истории римской литературы” М. фон Альбрехта мы находим не только оригинальное и разностороннее изложение латинских авторов и текстов за семь с лишним веков, всякий раз снабженное обстоятельной библиографией, но и отчет о рецепции сочинений, их идей и образов в европейской литературе до сего дня. Эта образцовая европейская манера сквозного рассмотрения любого явления в культуре воспитывается у филологов-классиков как необходимая примета их профессиональной подготовки. Мы надеемся, что азы этого подхода усваивают и наши гимназисты, которым мы также можем уверенно сказать, что изданный нами трехтомник М. фон Альбрехта — лучшее и поныне пособие по истории римской литературы. А это очень важная деталь в воспитании: формирование вкуса к лучшему и знание, чту на сегодня является таковым в той или иной области.

Появление данного перевода — результат самоотверженного труда московского филолога-классика Алексея Игоревича Любжина, который переводил для ГЛК также Проперция и первый том “Пайдейи” В. Йегера. Но работу переводчика постоянно опекал и автор, так что выпущенное издание — последний результат и его работы над своим произведением. Научную редакцию перевод прошел у А. Россиуса, зав. кафедрой классической филологии Московского университета. Сейчас А. Любжин завершает исследование, посвященное рецепции латинской литературы в России, которое ГЛК намерен издать в качестве приложения к трехтомнику. Мне приятно отметить здесь как разнообразную одаренность А. Любжина, так и широту его интересов, что в сочетании с неутомимым трудолюбием приводит его к результатам, неизменно привлекающим к себе внимание подлинных знатоков и ценителей в области классической филологии.

И еще по поводу этого издания. В разговоре с одним преуспевающим коммерсантом, проявившим интерес к классическому образованию, я посетовал на то, в сколь узких пределах представители нашей обеспеченной прослойки научились ценить подлинную добротность и высокое качество: добротное образование, хорошая речь (русская, а не деловой английский), развитая и небанальная мысль при действительно широком кругозоре — ко всему этому еще не воспитан вкус у людей обеспеченных, чаще всего предпочитающих именно здесь суррогаты. В ответ я услышал, что роскошные машины и квартиры давно перестали быть приметой состоятельного человека и что хорошее образование начинают ценить и поддерживать очень многие из знакомых моего собеседника. Я порадовался, но про себя подумал, что действительно поверю в это только тогда, когда в библиотеку состоятельного человека обязательно будут входить книги, по своему уровню стоящие вровень с книгой М. фон Альбрехта или со Словарем церковнославяно-русских паронимов О. Седаковой. Несмотря на все развитие Интернета и компьютерной техники, хорошие библиотеки у обеспеченных людей еще долгое время будут служить признаком цивилизованности той страны, в которой они живут и которую считают своей родиной. А это так потому, что действительно качественные книги перерастают рамки той узкой специальности, к которой они относятся, и становятся показателем уровня общей образованности данного времени.

— И все-таки, почему именно фон Альбрехт? Ведь он не первый исследователь, написавший “историю римской литературы”.

— Филологи-классики привыкли к тому, что у всякого античного автора есть лучший издатель и на всякую тему есть лучшая книга. Так вот, по охвату материала и его полноте, по успешному следованию лучшим научным традициям, по великолепному индивидуальному авторскому жесту, глубокому пониманию и верной и тонкой интерпретации латинских авторов, наконец, в силу масштаба затеи и блеска ее реализации — в силу всех этих прекрасных черт, в высокой степени свойственных книге Михаила Георгиевича фон Альбрехта, мне, конечно, хотелось ее издать. При этом мне хотелось сделать это не столько ради нашего реального отечественного читателя, который за очень редкими исключениями ничего не понимает в настоящей научной литературе, не умеет ценить хороших ученых и еще долго этому не научится, а ради самой возможности сказать прежде всего нашим детям, что нами издана и теперь у нас есть лучшая в мире история римской литературы. Такого рода прецеденты очень важны: если совсем нет книг, к которым можно отослать как к образцовым, то есть если не на чем воспитывать вкус к образцовому — он никогда и не появится. Конечно, верно, что фон Альбрехт не первый изложил историю римской литературы; но что его книга на очень и очень долгие годы будет последней по времени из лучших работ в этой области — для меня несомненно.

— В чем, на Ваш взгляд, заключается задача филолога, взявшегося за написание книги по истории национальной, а в нашем случае римской, литературы?

— Большая ошибка считать римскую литературу просто одной из национальных литератур. Если речь идет о национальной литературе, филолог должен обострить все свои способности ради того, чтобы найти что-то типическое, особенно характерное и в то же время хоть сколько-нибудь приличное, заслуживающее названия литературы, уже поднявшееся над безличным, так называемым народным, творчеством и перерастающее неловкость неразвитого и мало культивированного ума, впервые столкнувшегося с задачей письменной фиксации своих эмоций или наблюдений. Но в Риме мы с самого начала имеем дело с иным: первый большой корпус текстов на латинском языке, дошедший до нас, — множество комедий Плавта. Они укоренены в эллинистической литературе, опираются на уже имеющуюся римскую литературную традицию и, таким образом, представляют собой весьма разработанные примеры европейской, но никак не национальной литературы того времени.

Фон Альбрехт хорошо показывает специфику римской литературы как литературы ученической: в этом великая отвага молодого народа, понявшего, что классика и первые поэты и писатели уже есть у греков, так что на этом фоне можно быть первыми ровно постольку, поскольку ты оказываешься вторым. Этот опыт римского народа оказался драгоценен для всей последующей европейской традиции: именно через такое же смирение перед уже существующей культурой приобщались к европеизму и прочие народы. Переход от национальных литературных форм к общеевропейскому уровню у разных народов занимал разное время; конечно, какое-то время на это ушло и у римлян, но этот этап их национального творчества для нас почти совсем неведом. Так, и у греков мы сразу сталкиваемся с великим Гомером, и никакая национальная специфика его поэм не воспринимается нами, европейцами, в отрыве от той захватывающей стихии свободного европейского творчества, которое для многих национальных литератур остается недостижимым по сей день.

— ГЛК выпускал научный журнал по античности. Насколько там отражалось то, что происходит сегодня в отечественной классической филологии?

— Наш журнал по античности приказал долго жить фактически после выхода первого номера. Последний — четвертый — я поместил на нашем сайте и не стал изготовлять даже небольшой его тираж. Когда я спрашиваю себя, в чем была неудача замысла, то отвечаю сам себе так: затея-то была прекрасная, да только искусственная. Дело в том, что у москвичей нет той единомысленной среды, которая могла бы с неким естественным воодушевлением вести такой журнал. В Петербурге эта среда есть, и там выходит альманах “Древний мир и мы”: мне его несколько антикварный пафос не совсем близок — как и наивно-просветительский пафос Зелинского, у которого взято название альманаха, — но сама затея вызывает уважение благодаря неукоснительной последовательности, с которой проводится, и, в частности, внимательности к своей петербургской традиции. В Москве единообразной традиции нет: множество разных подходов к античности никак один с другим не согласуются. Мне кажутся наивным анахронизмом попытки буквального возрождения того отношения к античности, которое было некогда, в XIX веке, например, у немцев, а также до некоторой степени и в России, весьма с немецкой традицией связанной. А просто продумать некое новое отношение к античности нельзя: его нужно пережить. Заново пережить европейскую и стоящую в ее начале античную традицию — одна из главных задач нашей школы — классической гимназии, которая существует уже двенадцать лет. Для нас древние языки — не элемент некоего вежливого отношения к древним грекам и римлянам или запоздалый повод для, так сказать, научного поиска своих европейских корней, а, прежде всего, два языка христианской Церкви. Когда появятся молодые люди, воспитанные в этом новом отношении к античности, тогда, может быть, продолжится журнал “Греко-латинский кабинет”.

— Не могли бы Вы рассказать о своем сотрудничестве с Михаилом Леоновичем Гаспаровым?

— Когда я, встретившись как-то с Михаилом Леоновичем Гаспаровым, кажется, в 1993 году, узнал, что подготовленный им роскошный том “Занимательной Греции” никак не удается издать, то попытался сделать, что было нам по силам: издать великолепный гаспаровский текст хотя бы с минимумом иллюстраций. Осуществить это мы смогли не в последнюю очередь благодаря весьма действенной помощи жены ученого — Алевтины Михайловны. Потом книга в неизменном виде переиздавалась и уже позже была кем-то издана в первоначальном полном варианте со всеми иллюстрациями.

Но познакомился я с Михаилом Леоновичем еще студентом, благодаря Кларе Петровне Полонской, которая с воодушевлением опекала научное студенческое общество кафедры классической филологии МГУ. В свое время его председателем был Михаил Леонович Гаспаров, а в 1973 — 1974-м — Ваш покорный слуга. Я очень увлекался стихотворными переводами античных авторов и много экспериментировал. Например, я перевел фрагменты Мимнерма, воспроизводя рисунок музыкальных ударений, и пытался найти новые формы гексаметра. Внимательнейшая Клара Петровна пригласила нежно ею любимого Михаила Леоновича на НСО, одно из заседаний которого было посвящено разбору моих переводов. Перспективных новостей в моих опытах Михаил Леонович обнаружил не слишком много, и тем удивительней для меня было, когда вскорости я получил от него предложение перевести “Фиваиду” Стация для “Литературных Памятников”. На перевод ушло в общей сложности двенадцать лет, Михаил Леонович был вторым редактором перевода, первым — Сергей Васильевич Шервинский, с которым мы вслух перечли мой перевод Стация трижды, а рецензировал том Сергей Сергеевич Аверинцев… Эта работа была большой радостью для меня, но не прояви Михаил Леонович инициативу, я бы никогда за нее не взялся.

…Клара Петровна, Сергей Васильевич, Сергей Сергеевич, Михаил Леонович — все они теперь, как говорили древние, с большинством. Слава Богу, все завершили жизнь в лоне Православной Церкви, были отпеты, мы поминаем их и молимся за них…

— Чем, на Ваш взгляд, замечательна книга Столярова “Патрология и патристика”? Это ведь не первая и не последняя книга издательства об Отцах Церкви. Почему такой интерес именно к поздней, христианской, античности?

— Сначала о книге А. Столярова, историка по образованию и профессионального историка философии. Эта книга — введение не просто в изучение святоотеческой письменности, но и в историю ее изучения. Для приступающего к наследию свв. Отцов эти вещи очень важно правильно развести, что, на мой взгляд, книга А. Столярова и делает. Такого рода вводные курсы мне представляются решительно необходимыми, поскольку сейчас в поле зрения читателей — бездна самой разнородной литературы, тексты, написанные в разное время и представителями разных конфессий. Сегодня большинство приступает к знакомству с вошедшим сейчас в большую мо-ду святоотеческим наследием на свой страх и риск. Меж-
ду тем, при сколько-нибудь разумном подходе к делу очень важно прежде всего отчетливо представлять, кто, как, когда, исходя из каких предпосылок изучал свв. Отцов; и важно получить хотя бы самый общий очерк истории христиан-
ской богословской литературы с точки зрения современной науки.

Теперь о поздней античности и раннем христианстве. Начиная со времен западноевропейского Возрождения появляются мечтательные концепции противопоставления христианству — языческой античности, досократовской Греции и пр.; или западному рационализму противопоставляется восточная мудрость, каковой ему недостает и из каковой в таком случае христианство изымается, и пр. Но мы в России стараемся сегодня сформировать трезвое отношение и к общеевропейской, и к собственной истории и потому считаем необходимым правильно подвести к изучению истории христианства и святоотеческого богословия, имеющих как для Европы в целом, так и для России определяющее значение. А эта история свидетельствует, что главный канал, благодаря которому западные европейцы приобщались к языческому образованию и культуре, — христианская Церковь. Таков один из выводов, которые позволяет сделать уже упоминавшаяся книга Илзетраут Адо “Свободные искусства и философия в античности”. Книга переведена с французского, ее автор — немецкая исследовательница, переехавшая во Францию; непосредственная цель книги — показать роль неоплатонизма в формировании цикла семи свободных искусств. Но внимательный анализ Августина и Кассиодора, проводимый автором, позволяет ясно представить, как античная модель образования была воспринята и церковным сознанием. При этом я не думаю, чтобы научную работу, проделанную И. Адо, нужно было заново переделывать в некоем специфически восточном духе, но я уверен, что из этой книги можно извлечь важные уроки и для изучения восточной традиции.

— Вопрос каверзный: можно ли вообще примирить вольнолюбивые “Афины” с духовным доктринерством “Иеруса-лима”?

— Вы очень разумно ставите “Афины” и “Иерусалим” в кавычки. Здесь мы опять возвращаемся к неким нерефлектированным штампам, формирующим наше сознание. Потому что в этом расхожем штампе, противопоставляющем Афины Иерусалиму, разумеется, нет и тени не только исторически реальных городов, но и того контекста, в котором мыслил свое противопоставление Тертуллиан. Я думаю, мы не слишком уйдем от темы, если чуть-чуть остановимся на этом. Тертуллиан — пылкий защитник христианства. В сочинении “Против еретиков” он пишет о том, что ереси обычно обнаруживают влияние той или иной философской школы. Тертуллиан говорит, что христианству нужно учиться у апостолов, и вспоминает ап. Павла: тот познакомился в Афинах с представителями разных философских школ, которые и сами спорили между собой. И затем произносит знаменитое: “Что Афины — Иерусалиму, что Академия — Церкви, что еретики — христианам?” Что это значит? Ответ очевиден. Ты хочешь знать учение Христа? — Обратись к Новому Завету и преданию Церкви, к апостольской традиции. Занимаешься геометрией? — Читай Евклида, или А. Киселева, или какого иного знатока этой науки. Но, узнав о треугольниках, не пытайся на основе учебника Киселева уяснить тайну Троицы или на основе Евангелия построить некую “духовную” геометрию. Можно не любить или не признавать Тертуллиана, но в этом с ним трудно не согласиться.

С другой стороны, достаточно вспомнить св. Григория Богослова и его описание “поистине золотых Афин” в энкомии-эпитафии своему прежнему соученику св. Василию Великому, чтобы по крайней мере усомниться в обязательности такого противопоставления Афин и Иерусалима. Прот. Иоанн Мейендорф где-то пишет, что такого противопоставления вообще не существовало для Западного Средневековья… И если даже просто говорить о возможности совмещения духовной свободы и доктринерства, то в выборе правильной доктрины нет ничего худого, а сознательный выбор лжи никак нельзя провести по ведомству духовной свободы… Наконец, если вспомнить начало предисловия к книге “Афины и Иерусалим” Льва Шестова, то ведь и он начинает с того, что всем известны примеры доброго сосуществования религии и философии и что лучшие представители человеческого духа гнали от себя попытки противопоставить Афины Иерусалиму… Так вот, вместе с этими лучшими ГЛК и его образовательные структуры на деле стараются отдавать Богу Богово, кесарю кеса-рево, свое — Афинам и свое — Иерусалиму и при этом не запугивать себя ужасами взбудораженного страстями воображения.

— Среди изданных книг — книги-билингвы, представляющие античных авторов в оригинале и в русском переводе (Платон, Проперций). В чем Вы видите значимость двуязычных изданий?

— Помимо Платона и Проперция, с параллельными текстами были изданы два текста Прокла, “Житие св. Макрины” св. Григория Нисского, толкования на Первый псалом, Августин, Бонавентура. Но я думаю, что реальный спрос на эти двуязычные книги у нас появляется только теперь, когда в аудиториях разных учебных заведений — а не только на немногих кафедрах классической филологии и в кабинетах отдельных специалистов — действительно начинают читать греческих и латинских авторов. Именно в таких изданиях ad usum scholarum я вижу ближайшую перспективу нашей работы: приобщение к традиции научного издания греческих и латинских авторов должно предваряться многообразными и добротными учебными изданиями.

В 1989 году в качестве первой книги издательства “Гнозис” мной был издан “Федр” Платона: перевод А. Егунова воспроизводился по рукописи и публиковался вместе с параллельным греческим текстом по оксфордскому изданию с небольшими поправками. В предисловии я приводил перевод ad usum delphini, помещенный в сборнике рассказов Набокова, который был издан в том же 1989 году тиражом еще прежнего советского размаха: 200 000 экземпляров. Как удивился бы автор, если бы узнал, что ad usum delphini в его тексте означает “к употреблению дельфинов”! Но я думаю, что из 200 000 читателей книги очень немногие обратили на этих дельфинов внимание. И здесь нет ничего удивительного: классическое образование и представлявшие его классические гимназии были сознательно уничтожены за 70 лет до появления этого перевода. За прошедшие годы очень многое изменилось к лучшему: уже во многих школах латынь почти перестала быть в диковинку, кое-где появляется греческий; гимназии с древними языками возникают в провинции. И ГЛК также стремится в меру сил содействовать этому процессу медленного просачивания хотя бы представления о добротном образовании в нашу страну: из многих десятков городов к нам обращаются не только за книгами, но и за учебными пособиями, методиками и программами классической гим-
назии.

Хождение в той или иной стране двуязычных изданий и спрос на них — одна из верных примет определенного уровня ее образования и культуры. Если есть пусть даже совсем небольшой круг читателей двуязычных текстов, значит, в данном поколении (или у данного народа) есть те, кто умеет ценить оригиналы, потому что ясно осознает отличие оригинала от перевода, то есть образца от подобия. Это вообще очень важное для человека умение: знать, что подлинное есть, и ценить его. Хуже всего, когда все, что человек усваивает, он получает из вторых рук и, постоянно питаясь суррогатами, даже не задумывается об этом. И во всяком случае, когда речь идет о классических текстах, перевод должен восприниматься как призыв заглянуть в подлинник. Поэтому к переводам как таковым вопрос об издании двуязычных текстов относится, может быть, в последнюю очередь: немцы до сих пор переиздают платоновские диалоги в переводах Шлейермахера — с параллельным греческим текстом и соответствующими примечаниями о возможности иного понимания; и в изданной ГЛК платоновской “Апологии Сократа” мы воспроизвели старый перевод М. Соловьева, хотя из комментариев к греческому тексту ясно, где он не совсем корректен. На первом месте — воспитание у читателя потребности хотя бы заглянуть в подлинник и не делать вид, будто изучаешь другую культуру, если не имеешь возможности ознакомиться с ее памятниками на языке оригинала.

—Расскажите, пожалуйста, о вышедших в Вашем издательстве учебниках латыни и древнегреческого. Насколько эти учебники понятны, интеллектуально доступны для учащихся средних школ?

—У наших школьников есть учебник латинского языка, написанный А. Подосиновым, который мы используем, дополняя другими пособиями: наши преподаватели готовят их, в частности, для младших детей, которые начинают заниматься латынью в 4 классе. Для гимназистов 5 — 8 классов, занимающихся греческим, мы используем немецкую учебную хрестоматию, снабженную поурочно изложенным материалом по морфологии и синтаксису и общей грамматической сводкой. По этой изданной нами хрестоматии занимаются первокурсники классического отделения в Московском университете и студенты других вузов; мы весьма незначительно адаптируем материалы вводных уроков этого пособия для детей 5 класса, а уже начиная с 6 класса материал не требует какой-то специальной переработки. В 9 — 11 классах мы читаем оригинальные тексты, используя хорошие издания и комментарии. Иногда мы также используем некоторые тексты из учебника древнегреческого языка А. Козаржевского, профессора МГУ, скончавшегося 10 лет назад, нашего старшего друга, очень поддержавшего ГЛК в самом начале его работы. В частности, на наших курсах в 1991 году Андрей Чеславович успел прочесть курс по литургике, а мы водили на его лекции по риторике в Московском университете наших гимназистов.

Когда Вы спрашиваете об интеллектуальной доступности для наших детей этих пособий, предназначенных, увы, для взрослых, у меня невольно возникает чувство некоторой досады, потому что на самом деле нужно спрашивать о другом: о том, почему студентам высших учебных заведений недоступен более высокий уровень изучения древних языков и почему они продолжают заниматься по книгам, предназначенным для прежних гимназистов. Разумеется, понятно и то, что ответ на этот вопрос слишком очевиден и неутешителен: покамест у нас не заведены классические гимназии, и в средней школе дети не имеют возможности получить приличное образование, уровень обучения на некоторых классических кафедрах вузов будет примерно соответствовать прежнему гимназическому. Я говорю это не потому, что не вижу развития в очень многих областях того же гуманитарного знания. Но если прежде первокурсники-филологи в университете слушали спецкурсы по классическим авторам, теперь они начинают с изучения греческого алфавита. И сегодня единицы путем великих трудов могут достичь некоторых профессиональных успехов, например, в классической филологии или истории древней философии; но настоящий уровень и подлинная фундаментальность в области гуманитарных наук достигаются только там, где к шестнадцати годам прилично образованные молодые люди приступают к действительно высшему образованию и начинают заниматься наукой, уже имея широкий кругозор и множество необходимых ученому знаний и навыков, приобретенных еще в детстве.

— Насколько гимназия, существующая при ГЛК, продолжает традиции российских гимназий XVIII — XX веков?

— Ровно в той мере, в какой мы, во-первых, придерживаемся основной установки отечественного (и европейского) гимназического образования: в отличие от профессиональных училищ и любого рода специализированных или узко профилированных школ, классические гимназии дают общее образование и готовят на любое отделение университета. Поэтому для нас большой радостью является тот факт, что наши выпускники учатся на биологическом, ВМК, географическом, историческом, физическом, филологическом, экономическом факультетах одного только МГУ, а также в МГИМО, МАРХИ, РГГУ и других вузах.

Мы совершенно уверены, что непонимание роли классического образования в средних школах для подлинного возрождения России — весьма грустное свидетельство недальновидности нашей политики в области образования.

Классические гимназии постепенно должны открываться во всех университетских центрах России. И именно в деле создания классических гимназий в России необходима сильная государственная поддержка. Мне представляется очень важным, что во властных структурах той же Москвы начинают это понимать. Также и в Нижегородской губернии появляется ряд школ классической ориентации. Первая такая школа в городе Семенове создавалась при нашем участии и работает в постоянном контакте с Классической гимназией при ГЛК. В мае в Нижнем намечена конференция по проблемам классического образования, в организации которой мы принимаем участие.

Чувство преемственности очень много значит в нашей работе. Поэтому мы дважды выпускали книжку Н. Христофоровой “Российские гимназии XVIII — XX веков. На материале г. Москвы”. Для нас очень важно также, что первые пять лет Кабинет располагался в Братском корпусе Заиконоспасского монастыря, где некогда находилась Славяно-Греко-Латинская Академия; там же начала работу наша Классическая гимназия. Но при этом мы прекрасно понимаем, что нельзя буквально воспроизводить прежние гимназические программы (и не делаем этого), а также отказываемся от того, что считаем главной ошибкой прежнего гимназического образования в России: мы не рекомендуем занятия у нас детям, чьи интересы и способности не позволяют освоить предложенную сложную программу.

— На Западе, особенно среди школьников и их родителей, намечается некоторый спад интереса к древним языкам и к античности вообще. Преподавателям часто приходится “понижать планку”, делать обучение менее интенсивным. Каков интерес к античности среди российских школьников?

— Я, скорее всего, не могу сказать ничего особенного именно о российских школьниках и думаю, что как дети во всех семьях, ориентированных на европейский тип образования, они так же увлекаются греческими мифами, любят читать Гомера (а наши дети время от времени и разыгрывают его на сцене — некоторые фотографии можно посмотреть на нашем сайте www.mgl.ru), с интересом знакомятся с историей Греции и Рима. Разницу между нашими гимназистами и западными детьми я, пожалуй, усматриваю в том, что, во всяком случае, греческий для наших — никак не мертвый язык, потому что они могут услышать его на службах в нашем храме, а педагоги на самых разных уроках постоянно указывают на связь с греческим церковнославянского и русского языков. В отличие от Западной Европы и Америки, нам не нужно придумывать какой-то особенной классической античности, неизвестно каким образом вызвавшей Возрождение вопреки темным, мрачным и безрадостным Средним векам. Дети изучают свой алфавит — и узнают, что он произошел от греческого, как и латинский алфавит, только примерно на семнадцать веков позже латинского; изучают церковную службу или историю России — и видят нашу непосредственную духовную связь с Византией при политической и военной независимости от нее. Через Византию мы связаны и с античной Грецией и Римом: в наших церквях дети видят изображения Вергилия и Гомера, им знакома византийская традиция, согласно которой Платон и Аристотель первыми встретили и приняли сошедшего в ад Христа.

Латынь в течение почти двух веков была языком нашей церковной учености, и в XIX веке расцвет гимназического образования в России совпадает с расцветом духовного образования и науки. Поэтому мы не заботимся специально о том, чтобы дети любили античность как таковую (то есть как давно ушедшую древность) или мертвые языки древнегреческий и латынь. В свое время это пришлось сделать секуляризованной европейской культуре, стремившейся найти некий духовный ориентир в обезбоженном мире. Я в связи с этим всегда вспоминаю вопль несчастного Ницше, убеждавшего немцев “сделаться греками телом!”¹  Почему? Что за безумная идея! Эти языки и соответствующая культура входят в саму плоть и кровь правильно построенной образовательной программы без того, чтобы вводить греков или римлян как некий предмет идолопоклонства.

Конечно, можно сказать, что я выдаю за действительность некие desiderata, идеализирую и упрощаю ситуацию, поскольку приверженность штампам еще XIX века в оценке общеевропейского и нашего российского прошлого у нас до сих пор очень велика. И все-таки существо гимназической программы, нами постепенно формируемой, имеет в виду именно эту установку на живое, а не фантастическое или только книжное усвоение некоего набора сведений, возникновение которого исторически понятно, но непонятно только, почему по сей день именно этот набор должен отличать образованного человека. Причем тот же “образованный” человек, сформировавшийся на определенных штампах XIX века, может ничего не знать о жизни, мыслях, сочинениях св. Филарета Московского, св. Игнатия Брянчанинова, св. Феофана Затворника и многих других выдающихся деятелей русского просвещения, действительно формировавших нашу духовность; а это образованное невежество, к сожалению, весьма распространено…

— В списке выпущенных Вами книг я нашел много переводов и монографий по платонизму. Есть ли у издательства “философские” предпочтения?

— Разумеется есть, и совершенно ясно, что это предпочтения издателя. Почти одновременно с греческим словарем в ГЛК вышла книга Пьера Адо “Плотин, или Простота взгляда” — образец историко-философского труда безупречной компетентности и вместе с тем — высокого вдохновения. Плотином я занимался еще будучи студентом и был очень поддержан в своих занятиях Алексеем Федоровичем Лосевым, секретарем которого я был в течение пяти прекрасных лет. С Пьером Адо мы переписывались, а когда появилась возможность выезжать за границу, по его приглашению я ездил с лекцией о Плотине в Collиge de France, куда в качестве приглашенного профессора приезжал еще раз на кафедру Поля Вена — на сей раз с циклом лекций по неоплатонизму. В свое время М. Солопова сделала по моему предложению подборку переводов, которую мы назвали “Русский Плотин” (к сожалению, мы издавали ее вместе с питерской “Алетейей”, изменившей название на “Плотин. Сочинения”). Я надеюсь вскоре выпустить свой перевод одиннадцати трактатов Плотина. Не только Плотин, но и Платон, и весь античный платонизм всегда были у меня в поле зрения. Парижское издательство “Les Belles Lettres” предоставило свой греческий текст для нашего издания “Апологии Сократа” Платона; вместе с милейшим Е. Кольчужкиным (издательство “Водолей”) мы выпустили “Учебники платоновской философии”; с параллельным греческим текстом изданы переведенные С. Месяц “Начала физики” Прокла и фрагмент комментариев к Евклиду того же Прокла в моем переводе. Наконец, в ГЛК вышла и моя докторская диссертация по истории античного платонизма.

Я ни в какой степени не считаю себя платоником по, скажем, партийной принадлежности, но нежно люблю Платона и Плотина, весьма сокрушаясь о том, что для большинства поздних представителей платонизма школьные пристрастия оказались важнее истины. Хотя, должен признаться, с платонизмом меня связывает не только литературный и историко-философский интерес, но и некоторые жизненные установки. Не совсем, конечно, всерьез, но и не без чувства внутренней близости я говорил, что мои занятия делами Кабинета сродни поездкам Платона в Сицилию, и не раз вспоминал одного позднего платоника, сказавшего, что философ лучшей деятельностью считает законодательство, государственное устройство и педагогику и вынужденно обращается к практической деятельности, когда видит, что дела здесь идут худо. Но вот они, слава Богу, начинают улучшаться — чему в одной только нашей школе в меру сил способствуют свыше тридцати педагогов — и потому я уповаю на то, что когда-нибудь мне уже совсем не нужно будет покидать садов Академии и прекрасных занятий с учениками ради какой бы то ни было практической необходимости.

 

 ¹ “Мы снова приближаемся теперь ко всем основным формам того миротолкования, которое избрал греческий дух в лице Анаксимандра, Гераклита, Парменида, Эмпедокла, Демокрита и Анаксагора; мы становимся с каждым днем все более и более греками, вначале, конечно, в понятиях и оценках, словно грецизирующие призраки, но в надежде когда-нибудь сделаться греками и телом! На этом я строю (и всегда строил) все мои надежды на немецкий дух!” (Ф. Ницше. Воля к власти). Я привожу эту цитату и рассуждаю о соответствующем мироощущении европейцев в книге “Античность. Европа. История” (ГЛК, 1999).