Д. C а м о й л о в. Стихотворения / Вступ. ст. А. С. Немзера; сост. и подг. текста В. И. Тумаркина; примеч. А. С. Немзера и В. И. Тумаркина. СПб.: Академический проект, 2006. 799 с.
Беря в руки восьмисотстраничный зеленый “кирпич”, я вспомнил, как четверть века назад Давид Самойлов дарил мне том своего избранного, вышедший в “Художественной литературе”, и одновременно с ним — маленькую, но тоже составленную из избранных стихов детгизовскую книжечку. На первый он махнул рукой: “Чтобы было”. Про вторую сказал: “А это читайте”.
Кроме радости и благодарности к составителям, новая книга Самойлова — ввиду ее полноты и основательности исполнения — никаких чувств вызвать не может. Я предался воспоминаниям в качестве обращения к издателям. Поэт очень точно определил функциональность разного формата. Нужен и большой, и малый. Первый часто для того — “чтобы было”: было в культуре, на библиотечной полке, у исследователей и заядлых поклонников. А малый, чтобы читать, узнавая автора по его, действительно, лучшему. Сначала должно возникнуть желание вчитаться, а уж потом рука потянется к академическому (по типу) изданию. В серии “Библиотека поэта” изначально заложена такая возможность: большая серия, а параллельно ей — малая. Но с течением времени их различие все чаще закрепляет статус поэта: этот для большого формата, а тот тянет лишь на малый. Раньше очень многие выходили и в том, и в другом. Даже классики (как недавно вышли Есенин, Ходасевич)! Причем, малый томик был чрезвычайно удобным, чтобы взять с собой в дорогу. Увы, в теперешнем издании серии он подрос по размеру ровно настолько, чтобы утратить “карманный” формат...
А быть может, это повод для того, чтобы ввести третий тип издания внутри этой престижной серии, к чьей рекомендации читатель всегда готов прислушаться? Карманный в мягком переплете, куда войдут 40—50 стихотворений. Не больше. Хотя и это очень много, особенно теперь, когда серия вплотную приступила к из- данию поэтов второй половины XX столетия.
Но что мы имеем в вышедшем томе Давида Самойлова? Небывалое по полноте издание его стихов. Все сколько-нибудь значительное из того, что было напечатано при жизни. Около трехсот стихотворений, при жизни не публиковавшихся, из которых многие появляются впервые. Чтобы дать в такой полноте стихи, пришлось пожертвовать переводами и поэмами. Их нет вовсе. У Самойлова (который, как и многие стихотворцы в то время, жил с переводов) есть своя переводческая классика и своя интонация в этом жанре. Но, вероятно, это — для другого издания. Другое издание поэм уже вышло, чуть опередив том в “Библиотеке поэта”: в 2005 году в издательстве “Время”.
Те стихи, что печатались при жизни, выстроены хронологически, а их даты (часто небрежно или неверно проставленные в прижизненных сборниках) выверены или установлены заново. Свои самые ранние стихи Самойлов долго не печатал, да и едва ли мог напечатать. Они слишком хлебниковские, а этого советская цен- зура не любила (формализм!) и дозировала скупо: “...И, звезд питаясь млечным соком, / Сидел он молчалив, как окунь” (“Пастух в Чувашии”, 1938).
В раннем, однако, ловишь и первые проблески узнаваемой, зрелой манеры и интонации. О Софье Палеолог: “Полуулыбкой губ бескровных / Она встречала Третий Рим” (1941). Это первое по времени написания стихотворение, которому нашлось место в прижизненных книгах. Взгляд, брошенный в историю, различает ускользающее — выражение лица, исторически необязательную деталь, которая в поэтическом образе у Самойлова и есть — главное.
Если сразу же перейти к одновременным стихам второго раздела “Стихи, автором не публиковавшиеся”, то увидишь, чту и почему там не было напечатано сразу по написании и перестало быть интересным для самого автора потом. Различимы плоды чтения (идеологически невыдержанного): “Когда туман превозмогая...” (1939) — пастернаковское; “Опять Гефест свой круглый щит кует...” (1940) — мандельштамовское... Хотя в этом последнем есть удивительное прозрение: “Елена — вздор! Ахейцы спят в гробах. / И лишь одно останется от праха, / Как с Гектором прощалась Андромаха / И горечь просыхала на губах”. В отношении времени — это доказывает, что поэтом-пророком Самойлов едва ли был. Накануне великой войны он жил ощущением того, что главное уже свершилось — в прошлом. Но в отношении себя самого он точно определил поэтический смысл события, которое для него — всегда прошлое, то ли бывшее, то ли так и не случившееся, элегически переживаемое то ли в памяти, то ли в воображении.
Вот почему исторические стихи и поэмы Давида Самойлова — аллюзивны: они повернуты в прошлое, но осмыслены в настоящем, по аналогии с которым и происходит припоминание. Времена “оттепели” Самойлов встретил стихами о царе Иване, потом мыслил себя последним из пушкинской плеяды, декабристом: ““...Он тоже заговорщик. / И некуда податься, кроме них!”” Заговорщиками против официоза начинали чувствовать себя и его читатели. Так складывался дружеский круг (“Возьмемся за руки, друзья”, по строчке другого современника), в центре которого — их поэт, всем им, близким и далеким, известный под дружески-заговорщическим именем — Дэзик. (Когда я впервые услышал в телефонной трубке голос позвонившего мне знаменитого поэта, я буквально прикусил язык, с которого — несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте — было готово сорваться именно это от всех и всегда слышимое при упоминании Самойлова — “Дэзик”.)
Исторические намеки особенно удавались Самойлову или, во всяком случае, пользовались особым успехом у его читателей. В этом смысле путь к поэме логичен. И в то же самое время — поэтически опасен. Пишу о Ганнибале, а имею в виду Пушкина, пишу о Дон Жуане, а имею в виду себя... Скрытый смысл должен был искупить беглую изобразительность самого рассказа. Видимая часть образа была лишь поверхностью, а его потаенная и существенная часть — кивок, намек. Пусть — подтекст, но не слишком глубокий.
Глубина порой ощущалась там, где аллюзия была доведена по пути иносказания до своего предела — до притчи. Например, в поэмах: в “Блудном сыне” — судьба поколения, возвращающегося с войны; в “Цыгановых” — жизнь Человека. Или совершенно иначе (вплоть до противоположности), как в “Снегопаде”, когда великая война засыпана снегом, а осталась лишь (если перефразировать образ из того раннего стихотворения об Андромахе) сладость на губах. Событие полностью истаяло в заслонившем его эмоциональном послевкусии.
Но поэм в сборнике “Библиотеки поэта”, согласно его составительскому замыслу, нет, поэтому будем говорить о стихах. Какое новое знание дает небывалая полнота знакомства с творчеством Самойлова? Она дает почувствовать цену, заплаченную за его пресловутую легкость (“Я сделал вновь поэзию игрой...”). Как много впечатлений до этой легкости не дорастает и уходит в отвал, то есть остается в столе — не для печати. Как трудно поэт шел к своей легкости и как больно ощущал ее утрату в последние годы. “А бывает — / Иссякнет слово, / Хоть клещами его тащи. / И ни доброго, и ни злого — / Никакого — ищи-свищи!” (1961).
Лучшее самойловское двадцатилетие, время полной силы, — с середины 50-х. Сборник “Залив” (1981) — значителен, но едва ли случайно именно в нем произошло возвращение к ранним стихам: не только потому, что их стало можно напечатать, но и потому, что по-хлебниковски тяжеловатая поступь стиха пришла в созвучие с новым строем души, в прежние годы преимущественно элегическим по своей жанровой природе. Элегия — его жанр.
Три центральные поэтические фигуры “военного поколения” — Межиров, Слуцкий, Самойлов — соответственно расположились по “трем граням лирики”: баллада, ода, элегия. Жанр для каждого из них не норма, требующая неукоснительного исполнения, а доминирующая ассоциация. Слово “ода” применительно к Слуцкому вообще может показаться парадоксом, но именно таким — парадоксальным — образом поэт и имеет отношение к своему жанру. Ода событийна; событие, попавшее в поле ее зрения, — значительно. Это все относится и к поэтическому слову Слуцкого, однако, за одним вычетом — одического восторга. Слуцкому свойственна риторическая прямота слова, направленного на событие, высвеченное с рентгеновской неотменяемостью диагноза. Диагноз сменил восторг в поэтической риторике Слуцкого.
Жанровое различие слова у Межирова и Самойлова дает в полной мере почувствовать едва ли не самая пронзительная и скоростная из межировских баллад — “Предвоенная”. Эпиграф для нее взят из Самойлова: “Сороковые, роковые...” Думаю, что эпиграф стоит не только для того, чтобы установить близость; скорее, напротив, — различие. Самойлов элегически обращен назад, припоминает со вздохом: “А мы такие молодые”. Межиров пишет не дистанцированно, но, как репортаж из эпицентра события, с ощущением самого момента (“И девятиклассниц блузки, / Пахнущие утюгом...”), его инерции, уже увлекающей в роковое будущее (“И под вальс веселой Вены, / Шаг не замедляя свой...”), хотя пока что и не вырвавшей время из его пазов (“Окна звонкие крест-накрест / Не заклеены еще”).
Во вступительной статье Андрея Немзера выявлен круг основных культурно-исторических ассоциаций для поэзии Самойлова: Иван Грозный и Курбский, декабристы и Пушкин, Державин и Ахматова, Фауст и Дон Жуан... Это подоснова стиха, его смысловая подсветка. Чтобы включить ее, Немзер в технике “биографии идей” восстанавливает, как те или иные культурные мотивы могли прийти к Самойлову, как они были сплетены до него и у него. Тщательно реконструирована история лирического сюжета вокруг женских имен, с вовлечением круга (как обязательных, так и гипотетических) ассоциаций исторических, поэтических и даже звуковой семантики. Почему такое место в лирике Самойлова занимает Анна, хотя его лирических адресатов звали иначе? Донна Анна из донжуанского сюжета (этот сюжет тянется, варьируясь, с довоенных времен), Анна Ахматова...
Текст насыщен ассоциативной памятью, перерастает из жанра предисловия в литературоведческую статью, порой сопротивляется читательскому усилию, тем более что набран он слишком плотно и мелко, не очень отчетливо (во всяком случае, в экземпляре, доставшемся на мою долю) пропечатан. Экономили место? Переплет и так с трудом удерживает набухший книжный блок. В таком случае это издержки полноты издания, ради которой чем-то приходится поступиться, например, эстетическими достоинствами.
И. ШАЙТАНОВ
