Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2006, 4

"За то я полюбил вас крепко", или Похождения "чистейшего авантюриста".

Окончание

Прогулки с Лениным

 

Предпринятая Анучиным фальсификация горьковских писем неотделима от другой его подделки, связанной с именем Ленина. Личные отношения Ленина с Анучиным, воспоминания Ленина о встрече с ним, их «переписка» и прочее — важнейшие опоры и скрепы той масштабной конструкции, которая создавалась Анучиным на протяжении ряда лет и отнюдь не ограничивается горьковским сюжетом.

Взглянем на письма Горького в свете «ленинской темы». Какие только чувства не проявляет Владимир Ильич по отношению к Анучину: и благодарность, и восхищение, и умиленную память… «Ваше письмо к Вл. Ул. (Владимиру Ульянову. — К.А.) все-таки до него дошло, — сообщает Горький Анучину в письме (разумеется, апокрифическом) от 1/14 октября 1908 года. — Он будет писать Вам подробно с оказией, а пока просит передать и большую благодарность, и братский привет…» (7, 25). Или другой пассаж, получивший широкую известность: «…В. Ул<ьянов> часто вспоминает “сибирского шамана” и о тех беседах, которые Вы вели с ним во время похождения в Юдинскую библиотеку. Забавно выходит, когда он в лицах изображает, как Вы, рыча октавой, завлекаете его в сибирскую веру» (7, 137; письмо от 25 мая/7 июня 1909 года). А 20 мая/2 июня 1912 года Горький дает Анучину такой совет: «…Вы к нему (Ленину. — К.А.) прислушивайтесь — это человек большого плавания» (10, 47). Анучин хорошо понимал, что после обнародования горьковских писем ему непременно придется отвечать на вопросы, касающиеся его знакомства с Лениным. И он принимает единственно верное (если следовать его логике) решение — предварить или сопроводить публи-кацию горьковских писем своими воспоминаниями о Ленине.

На сохранившейся рукописи «Воспоминаний» Анучин поставил: «Казань. 7—12 февраля 1924 г.»159 . Становится ясно: сразу после смерти вождя, исполненный горестных чувств, Василий Иванович записал свои воспоминания о великом человеке — дабы не пропало для вечности. В действительности же «воспоминания» создавались Анучиным в 1937 году (29 января 1938 года он отправил их в Москву Бонч-Бруевичу160 ). Ранее Анучин нигде не заявлял (письменно) о красноярской встрече в марте 1897 года. Более того: приблизительно до середины 1937 года Анучин, вспоминая в своих «жизнеописаниях» об этом периоде, выдвигал на первый план иные обстоятельства.

О том, что происходило в то время с нашим героем, можно достоверно узнать из полицейских справок. Оказывается, 14 января 1897 года в томской квартире Анучина был произведен обыск и среди разного рода бумаг и литературы обнаружен «листок почтовой бумаги с уставом кружка взаимопомощи и саморазвития». Анучина привлекли к дознанию по статье 320 Уложения о наказаниях («принадлежность к сообществу, которое употребляет какие-либо средства для сокрытия от правительства своего существования, устройства или цели»161 ) и в течение нескольких недель или месяцев он находился под следствием, которое, однако, вскоре прекратилось ввиду того, что «виновность Анучина <…> установлена собственным его чистосердечным сознанием», а также — «за силой 1 п. IV ст. Всемилостивейшего Манифеста 14 ноября 1894 г.»162

В автобиографической заметке, задуманной им как «материал для предисловия» к пьесе «Красноярский бунт» и написанной, по всей видимости, в январе 1937 года, Анучин указывал:

«В первый раз В.И. отбывал тюремное заключение (декабрь 1896 — март 1897) за организацию антиправительственных кружков в Томске…»163  Обыск, арест и пребывание в Томске (весной 1897 года) подтверждаются и рядом автобиографических заметок и записей Анучина, предназначенных для «внутреннего употребления»: «Арест и тюрьма — зимою 1896—1897 гг.»; «97 г. весна. Томск»; «1897 г. Весной — обыск и арест. Семинарская история»164 . И т.д.

Со всей уверенностью можно утверждать, что в марте 1897 года Анучина в Красноярске не было. Придуманная и пестро расцвеченная Анучиным история его знакомства с Лениным — дискуссии «за чайным столом» с молодыми социалистами, прогулки с вождем мирового пролетариата по заснеженным улицам Красноярска, задушевные беседы о девушках-революционерках, щеголяющих небрежностью своего туалета (что, понятно, не нравилось Владимиру Ильичу), и совместно исполненная песня «Ты голову честно сложил…» («а глаза у него при этом были такие, словно он смотрел куда-то вдаль») — все, решительно все, есть чистейший вымысел «чистейшего авантюриста»!

За «встречей» последовала «переписка». Не решившись сочинять за Ленина, Анучин сообщил в 1941 году, что его переписка с вождем охватывает 1903—1913 годы; что ее приходилось вести, «используя нелегальные партийные связи» (выходит, Василий Иванович был видным социал-демократом!). Выяснилось также, что Анучин никогда «не делал секрета из ленинских писем: они читались в кружках, нередко переписывались…»165  И, в довершение, Анучин поведал миру о содержании ленинских посланий. Каких только глобальных проблем не затрагивал Ленин в своем эпистолярном общении с Василием Ивановичем! Тут и индийская материалистиче-ская философия, и лозунг «Азия для азиатов», и проект «Сибирских соединенных штатов». Ну и, конечно, клеймит Владимир Ильич «прохвоста» Троцкого — целое письмо, ему посвященное, послал он Анучину из Кракова в конце ноября 1913 года166 , и письмо это было даже гектографировано и распространено (удивительно: ни одного экземпляра не сохранилось!).

Тема «Троцкий» берет свое начало в горьковских письмах. Горький нелестно высказывается о Троцком в апокрифическом письме от 25 мая/7 июня 1909 года: «Что Лев “истеричка” — с этим нельзя не согласиться. А что он “когда-нибудь свинью подложит” — не знаю! В каком смысле?» (7, 137). Взятые в кавычки слова принадлежат, конечно, Анучину и восходят, пояснил комментатор, к анучинскому письму, коим Архив Горького, увы, «не располагает» (странно! Куда ж оно могло подеваться?). В общем, в отношении Троцкого Василий Иванович оказался куда прозорливее, чем Алексей Максимович, хотя, конечно, все трое — Горький, Ленин и сам Анучин — уже в 1909 году полностью раскусили «Иудушку».

В начале 1960-х годов один из советских авторов, порывшись в ташкентской части анучинского архива, обнаружил еще целый ряд любопытных подробностей, которые Василий Иванович утаил от современников (уж не по скромности ли?). Биографы Ленина смогли, например, узнать, что у Анучина было, кроме красноярской, еще две встречи с Владимиром Ильичем: одна «на нелегальной квартире» в Петербурге 3 марта 1900 года, другая — в первой половине сентября 1907 года в Куоккала; во время первой встречи Ленин обсуждал с Анучиным вопрос об издании за границей «нелегальной общерусской газеты революционных марксистов», а во время второй — «вопрос о борьбе “с сибирскими, из ссыльных, меньшевиками и махистами…”»; сообщалось и о судьбе драгоценных писем: оказывается, Анучин получил от Ленина в целом 16 писем и все они «были утеряны во время многочисленных переездов В. И. Анучина по России»167 . О том же, что письма были изъяты у Анучина чекистами при обыске (в Казани в 1924 году), общественность узнает лишь в перестроечную пору168 .

Зато М. Вексельман опубликовал еще один — лишь от-даленно похожий на первый! — перечень проблем, по кото-рым высказывался Ленин в своих письмах к Анучину (любопытствуя, конечно, узнать мнение своего корреспондента):
«…а) создание единого фронта большевиков и областников; б) организация Сибирской Федерации при социалистическом государстве; в) Азиатская Федерация; г) закон Менделя в социологии; д) связь между социальными экспериментами Китая в V веке до н. э. и коммунизм инков в Ц. Америке; е) буддизм и социализм; ж) Маркс о русском вопросе» и т.д.169  В общем — богатейший спектр!

Задержимся на втором и третьем пунктах. Тема «сибир-ской федерации» возникает уже в поддельном письме Горького от 20 мая/2 июня 1912 года, и именно с этим письмом приключился некий конфуз. Дело в том, что Ленин был решительным противником сепаратизма; мысль о самостоятельном государственном устройстве Сибири он не мог поддержать ни в какой форме. Анучин же вкладывает ему в уста чисто област-нические идеи. С какой целью? Прикрываясь Лениным, Анучин пытался защитить собственную позицию, которую, наряду с Потаниным, Адриановым и другими сибирскими областниками, он разделял в досоветское время. «…Не впасть в областничество», — предупреждал Ленин Троцкого в марте 1920 года170 . А в 1912 году, передавая в письме к Анучину мнение Ленина «по вопросу о будущем Сибири», Горький приводит ленинские слова: «Демократическая республика Сибирь — очень хорошо. Республика Сибирь как единица Федеративной России — превосходно». При этом Ленин призывает поддержать не «культурническое», а «революционное» областничество — «и именно анучинского толка» (10, 47). Эта неувязка смутила даже таких ревностных публикаторов Анучина, как Кожевников и Коптелов. Перепечатывая все 23 письма Горького к Анучину, они уже в 1941 году поостереглись публиковать это ленинское высказывание, заменив его многоточием171 ; отсутствует это место и во всех дальнейших перепечатках горьковских писем к Анучину, вплоть до 1961 года (в свое время на это обратил внимание Б.В. Яковлев172 ).

Чтобы окончательно утвердить факт своего знакомства с Лениным весной 1897 года, Анучин оставил в своем архиве небольшое стихотворение, посвященное вождю. Стихи назывались «Знаю» и начинались со строк:

 

Сердце застыло гранитом,

Мысль отточилась в борьбе,

Встал на пути непробитом (так! — К.А.),

Выкликнул вызов судьбе173 .

 

Извлекший эти стихи из анучинского архива М. Вексельман сообщает, что они были прочитаны Ленину уже «при первой встрече». Довольно странно, если вспомнить, что в печатном тексте воспоминаний на вопрос Ленина «Стихи пишете? Поэт?» Анучин ответил отрицательно174 . Непонятно и другое: что именно могло вдохновить Анучина на создание этих стихов до очного его знакомства с Владимиром Ильичем? — то ли ленинская работа «По поводу так называемого вопроса о рынках» (размноженная на гектографе, она, по словам Анучина, горячо обсуждалась в Томске уже в 1895 году), то ли слухи о «видном социал-демократе», достигшие провинциального Красноярска, то ли незаурядная прозорливость мемуариста, с которой мы уже не раз сталкивались…

Ну что ж! По крайней мере, теперь известно, кто первым в русской (да и мировой) поэзии посвятил Ленину вдохновенные строки.

 

Письмо к Сталину

 

Удачным ходом Анучина в его самаркандской борьбе и тяжбе было обращение к Сталину. 31 мая 1938 года Анучин пишет «на высочайшее имя». Это письмо, выявленное в Российском центре хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ), цитировалось Е.Н. Никитиным в его новомирской публикации 1994 года. В связи с неточностями, допущенными Никитиным, приводим этот документ по книге В.П. Козлова (факсимильное воспроизведение на с. 64):

 

«31 мая 1938.

 

Многоуважаемый Иосиф Виссарионович

Подарите 20 минут памяти Ленина и просмотрите прилагаемое воспоминание.

Как великий революционер и филосов (так! — К.А.) Ленин известен всему миру, а потому я намеренно остановился в своих воспоминаниях только на штрихах, характеризующих Вл. Ил. как человека, а он и в мелочах оставался великим.

При многократных отказах принять для печати мои воспоминания были приведены следующие соображения:

1. “Автор снизил образ Ленина — необходимо добавить моменты, рисующие его в качестве вождя” (РАПП).

2. “Ваши воспоминания ровно ничего не прибавляют к биографии В.И. Ленина” (Н. Бухарин).

3. “Для того, чтоб писать о великом человеке нужен особый стиль и особый слог, а Ваши заметки написаны косно-язычным языком обывателя” (К. Радек).

4. “И бессодержательно и бездарно” (Клочков).

5. “Встреча с Лениным не может быть напечатана в “Литературной Газете”” (январь 1938 г.).

И т. д.».

 

Для Е.Н. Никитина данное письмо — свидетельство того, насколько безуспешны были все попытки Анучина опубликовать свои воспоминания о встрече с Лениным (написанные якобы в 1924 году). И если бы не это письмо, направленное А.Н. Поскребышевым в Институт Маркса—Энгельса—Ленина при ЦК ВКП (б), то воспоминания Анучина о Ленине, размышляет Никитин, и вовсе бы не увидели света.

Увидели бы! Слишком многое в этих воспоминаниях было, как говорится, «в струю». Кроме того, отправляя это письмо, Анучин преследовал другую цель, в то время для него более важную, — получить ответ (пусть даже отписку) из высокой инстанции и, размахивая этой «бумажкой» в разговорах с местными чиновниками, наводить на них ужас и священный трепет. К тому времени он превосходно изучил скрытые механизмы советской жизни и понимал, что есть имена и учреждения, обладающие в СССР силой магического воздействия.

Прием, использованный Анучиным в письме к Сталину, уже знаком читателям нашей статьи. В приведенном выше письме к Потанину от 7 октября 1904 года (на самом деле, эти письма сочинялись Анучиным в 1935—1936 годах), излагая неудачу с романом «Сполох», он уже прибегал к этой схеме: мол, обращался в разные редакции — отовсюду отказ! Правда, со «Сполохом» все выглядит невинно: просто либералы-интеллигенты не захотели печатать талантливую фантазию о будущем социалистическом рае. В письме к Сталину ситуация оборачивается зловещим образом: мелкий бес лжи и подмены, каким был Анучин до 1917 года, пропитывается кровавым духом, становится «красным демоном»175  — характерным порождением русской революции. Ведь кто, собственно, — глянем еще раз в текст письма — противится, по Анучину, публикации его мемуаров о Ленине? В первую очередь — рапповцы, с которыми расправились еще в начале 1930-х годов (а в 1938-м судили Л.Л. Авербаха, вскоре расстрелянного). Затем — Бухарин, расстрелянный в марте 1938 года — сразу после показательного процесса, и Радек, осужденный еще в январе 1937 года. Кроме того, Анучин называет имя историка Михаила Васильевича Клочкова (1877—1952), краеведа и публициста, работавшего в начале 1930-х годов в Москве старшим консультантом Наркомхоза и арестованного в январе 1934 года по делу об Азово-Черноморском филиале «Российской национальной партии». Приговоренный к трем годам ссылки, Клочков отбывал ее в Средней Азии.

Не случайно упомянута и «Литературная газета» — А.П. Се-линовский, один из ее редакторов в 1930-е годы (в прошлом — видный рапповец), был также арестован и осужден в 1936—1937 годах, а к моменту отправки анучинского письма Сталину уже и расстрелян.

Так вот кто, оказывается, препятствовал публикации анучинских воспоминаний: враги народа, разоблаченные и получившие по заслугам. Как было не поддержать автора, затравленного «врагами»! Однако настоящей поддержки Анучин так и не дождался. Во всяком случае, предлагая в 1938—1939 годах свои воспоминания московским и красноярским редакциям, он не упоминает о письме из Института Маркса—Энгельса—Ленина, хотя в прочих подобных случаях охотно ссылался на «мнение Москвы».

Фальсифицированный архив

 

Жизнеописания, автобиографии, письма Горького, воспоминания о встрече с Лениным — как видно, к 1938 году Анучин произвел на свет уже немало подделок. Но вышеназванное — лишь верхушка айсберга.

Из переписки Анучина с В.Д. Бонч-Бруевичем известно, что Литературный музей вступил с ним в 1935 году в деловые отношения. Узнав о хранящихся в Самарканде письмах Горького и других материалах, В.Д. Бонч-Бруевич, бескорыстный собиратель архивных сокровищ, загорелся желанием приобрести анучинский архив целиком. «Все Ваши архивы будут у нас помещены в особый фонд, который будет у нас расти по мере присылки Вами материалов, — радовался Бонч-Бруевич. — Пишите мне почаще о всех Ваших делах» (письмо к В.И. Анучину от 4 июня 1935 года)176 .

«Это прекрасно, что Вы решили отослать нам весь архив полностью, — восклицает Бонч-Бруевич через несколько месяцев, — будет прекрасный фонд Вашего имени» (письмо от 3 сентября 1935 года)177 .

В обширном архиве Анучина, действительно содержалось немало ценного: газетные вырезки, предметы, вывезенные им из экспедиций, изобразительные материалы, альбомы, гравюры, лубочные картинки, книги с автографами, документы третьих лиц… Все это, начиная с 1935 года, Анучин стремился привести в соответствие с задачей — создать себе биографию революционера, ученого, писателя и т.д. Будущие исследователи — Василий Иванович хорошо представлял себе развитие событий — не смогут пройти мимо его собрания, насыщенного материалами по истории Сибири, письмами сибиряков, мемуарными свидетельствами. Да и представление о нем самом (так, очевидно, рассуждал Анучин) будет создаваться на основании его архива.

Процесс «подготовки» архива к передаче его в Москву растянулся на несколько лет: начавшись весной 1935 года, он продолжается вплоть до середины 1938-го.

«Весь мой архив, в литературной его части, я сдаю Гос<ударственному> Литературному Музею в Москве, — сообщал Анучин М.К. Азадовскому 9 марта 1937 года. — По настоящий день сдано около тысячи номеров. В фонде имеются вещи, признанные исключительно интересными. Подавляющее большинство писем снабжены копиями (на машинке) с примечаниями»178 .

О «примечаниях» следует сказать особо. Анучин, видимо, предполагал, что кто-нибудь в будущем может усомниться в подлинности того или иного документа, а потому, желая подстраховаться, создавал некую «систему». Так возникают его «примечания» — пояснения к материалам, переданным в Литературный музей. Из сохранившейся переписки Анучина с Литературным музеем можно видеть, как в 1935—1936 годах, стремясь придать своим материалам именно такую комментированную форму, он настойчиво убеждает Г.А. Смольянинова и В.Д. Бонч-Бруевича в важности его сопроводительных текстов.

«Нужно ли слать в сыром виде <...> — спрашивал Анучин Г.А. Смолья-нинова 24 мая 1935 года, — или снабдить материал примечаниями? <…> Я взял бы на себя труд систематизировать материалы и по возможности снабдить их примечаниями, — не комментариями, а именно примечаниями, без которых никакой комментатор не сможет ничего сделать <…> Я бы вплотную принялся за эту работу, взяв на себя обязательство и впредь давать нужные объяснения и справки»179 .

На это письмо Анучину отвечает уже директор Литмузея, желавший, естественно, получить материалы не в «сыром», а в обработанном виде (ведь как пригодятся будущим исследователям, ликовал, наверное, Бонч-Бруевич, эти драгоценные свидетельства самого адресата и участника давних событий!). «Буду Вам очень благодарен, — писал он Анучину 4 июня 1935 года, — если Вы приготовите примечания к письмам, так как они будут нам очень полезны, и мы Вам за них уплатим причитающуюся сумму денег <…> Мы будем очень благодарны, если Ваша жена Софья Фридриховна поможет Вам в этом деле»180 .

Анучин энергично принялся за дело. Вся вторая половина 1935 и первая половина 1936 года ушли у него, по-видимому, на работу по составлению примечаний. «Одновременно с этим письмом послал Музею папку “Письма Анучина к Потанину”, — пишет Анучин Бонч-Бруевичу 17 мая 1936 года. — Там оригиналы и приложена копия (на машинке) писем с примечаниями.

Если б у Вас нашлось время просмотреть эту копию!?

Вопрос же в том: нужно ли снабжать примечаниями письма хотя бы тех, кто уже имеет литературное имя (Бахметьев, Шишков и др.)? Или слать их Вам в сыром виде?

Просмотрев мои письма (к Потанину), Вы познакомитесь с характером примечаний — и можете решить вопрос: нужны ли они?

Примечания составила (при моем содействии) моя жена София Фридриховна»181 .

О С.Ф. Анучиной (1884—1942) известно немного. Была ли она (и если была, то в какой степени) соучастницей анучинских фальсификаций, установить трудно. Во всяком случае, Анучин не раз действовал под этим не вызывающим сомнений прикрытием. В самаркандском издании писем Горького к Анучину (1941) указывалось: «Примечания составлены С.Ф. Ану-чиной».

Комментарии к письмам Горького — важный компонент самих писем. Например, отрывок из письма от 1/14 октября 1908 года — «О Вашем участии в “Красноярской Республике” я узнал из рассказов Вашего соподвижника Ур<ицкого>. Он, как говорят, недоволен Вашим максимализмом…» (7, 25). Этот пассаж начинает «играть» лишь при наличии «разъяснений» о том, что Урицкий не одобрял крайне революционных предложений Анучина. Тема «Красноярской республики» продолжается в письме от 20 мая/2 июня 1912 года. «…Каким образом это получилось, — спрашивает Горький, — что Вы в Рев. Комитете “Красноярской Республики” имели шесть голосов?» (10, 47). Фраза эта имеет смысл лишь в соединении с соответственным примечанием, повествующем об активном (мнимом, как мы теперь знаем) участии Анучина в Комитете Красноярской республики. Из самаркандской книжечки 1941 года примечание дословно перекочевывает в издание «Горький и Сибирь» (что делать, ежели иных сведений, подтверждающих участие Анучина в «Рев. Комитете», не обнаружить, как ни старайся!), а затем повторяется в новейшем академическом издании (10, 409) — со ссылкой на книгу «Горький и Сибирь» и, разумеется, без упоминания о том, что разъяснение принадлежит самому Анучину (формально — С.Ф. Анучиной).

Горьковскую тему Анучин — весьма осторожно — вплетает и в другие тексты и примечания. Так, в его письмах (фальшивых, о чем будет сказано ниже) к Г.Н. Потанину встречаются упоминания о В.А. Поссе и самом Горьком — на них также опирается комментатор в академическом издании.

Анучин придавал своим «примечаниям» первостепенное значение. Посылая в Литературный музей письма к нему (Анучину) писателя В.М. Бахметьева, он писал в сопроводительном письме от 17 октября 1936 года:

«Владимир Дмитриевич пожелал, чтоб по возможности все письма и документы моего архива были снабжены объясни-тельными примечаниями. Во исполнение этого посылаю копии писем т. Бахметьева <…> снабженные комментариями»182 .

В своих жизнеописаниях, мемуарах, письмах и «примечаниях», написанных во второй половине 1930-х годов, Анучин неуклонно расширяет круг людей, с которыми он якобы общался или вел переписку. Среди крупных партийных совет-ских деятелей, с кем Анучин, по его словам, был знаком и встречался, появляются, помимо Ленина, другие лица. «…Жду писем Луначарского, Ленина и пр.», — напоминает Бонч-Бруевич Анучину 3 сентября 1935 года183 . Указания на личное знакомство Анучина с Урицким и Троцким содержатся в фальшивых письмах Горького. Впоследствии — тем или иным способом — Анучин вплетет в канву своей биографии Дзержинского184 , Фрунзе185 , Красикова186 , Калинина… К ним присоединяются — в лабиринте анучинского архива — знаменитости из области науки и культуры: Репин, Суриков, Скрябин, Менделеев. Упоминая то одно, то другое имя, Анучин искусно создает впечатление своей причастности к высотам русской истории и культуры.

Некоторые «пояснения» наводят на мысль, что и само-то письмо появилось на свет исключительно ради сопроводительных примечаний, уточняющих роль и значение Анучина в русской жизни начала ХХ века. Вот, например, анучинское письмо к забытому ныне литератору и драматургу И.М. Булацелю, сохранившееся якобы в виде черновика. Дата письма — 14 декабря 1901 года. Читаем:

 

«Блистательный мой Иван Михайлович.

Ну, конечно, хорошо, что ты старший, и прекрасно, что ты желаешь установить мир, и превосходно, что Константин Дмитриевич не злопамятен.

Скажи ему, дружище, что я вел себя недостойно истинного пролетария и приношу милому поэту мои извинения.

Я очень огорчен, что завтра не могу быть в Капернауме, а в субботу у Ивана буду обязательно.

Постарайся, миленький, чтоб Алекс. Иван. не нагрузился до моего прихода: мне надо серьезно с ним поговорить.

Не забудь, что при поездке в Москву ты обязался отвезти посылку (крошечная!) Скрябину.

Лобзаю твою достопочтенную лысину.

Василий»187 .

Из примечаний к «черновику» узнаем, что речь в этом письме идет о следующих лицах: Константин Дмитриевич — К.Д. Бальмонт; Иван — И.С. Рукавишников; Алекс. Иван. — А.И. Куприн; Скрябин — А.Н. Скрябин. Всего несколько строк — и наш Василий Иванович оказывается активным участ-ником петербургской литературной жизни, завсегдатаем «Капернаума» (где встречались столичные литераторы), участником вечеров в квартире Рукавишникова в Лесном, близким знакомцем этих писателей, как и знаменитого Скрябина… Более того. Рядом с этими «буржуазными» писателями (двое из них окажутся в эмиграции) Анучин выступает как «истинный пролетарий». Объясняя инцидент с Бальмонтом, Анучин пишет (в примечании):

«Ссора произошла (дело было в кафе) из-за того, что Анучин сказал Бальмонту: “Ты революцию на кабак променял”»188 .

Как много содержания в одной только фразе! Анучин предстает перед нами как убежденный революционер, Бальмонт — как опустившийся декадент. В то же время оба — близкие приятели, называющие друга «на ты».

Все бы ничего, да та же накладка: при всем желании Булацель не смог бы исполнить просьбу Анучина, поскольку в декабре 1901 года Бальмонта в Петербурге не было. Лишенный в мае 1901 года права проживания в столичных и университетских городах сроком на два года (за публичное чтение стихотворения «Маленький султан», которым поэт откликнулся на события у Казанского собора 4 марта 1901 года), поэт провел бульшую часть ноября 1901 года в Ялте (это можно выяснить, заглянув в примечания к письмам Чехова, с которым Бальмонт тогда встречался189 ), а в декабре 1901 года безвыездно находился в Сабынине (имение князя Д.А. Волконского в Курской губернии). «…Расскажите о Петербурге, о знакомых, — просит Бальмонт Л.Н. Вилькину в письме от 30 декабря 1901 года. — Я отрезан от Петербурга на два года»190.

Разумеется, нельзя исключить, что Анучину случилось на рубеже веков раз или два повстречаться в петербургских кабаках с Бальмонтом или Куприным. Кроме того, Анучин и Булацель были действительно знакомы с И.С. Рукавишниковым (учившемся в то же время, что и Анучин, в Археологическом институте; состоявшем в 1900—1901 годах в друже-ской переписке с Булацелем; и т. д.). Реальная подоплека, как и в других анучинских опусах, проглядывает в этих эпизодах. Однако, вглядываясь в «документ», приходишь к тому же неутешительному выводу: фальшивка, в которой само письмо и примечания к нему составляют неразрывное целое.

Конечно, фальсификация осуществлялась Анучиным и за пределами его личного архива — она продолжалась в других материалах, которые выходили из-под его пера и предназначались разным лицам, редакциям или учреждениям. Почти в каждом документе, сообщая какие-либо сведения (прежде всего — о себе самом), Анучин лукаво преследует свою основную цель. Таковы, в частности, его письма 1930-х годов к М.К. Аза-довскому, Ф.В. Гладкову, С.Е. Кожевникову, А.Н. Турунову и др. Таковы и его письма к И.А. Груздеву, содержащие важные «уточнения» к фальшивым горьковским письмам, — не случайно именно эти анучинские тексты охотно использует в качестве «доказательств» Е.Н. Никитин (см.: 7, 271—272; 10, 409—410; 10, 532; и др.)191 . Таково и письмо в редакцию журнала «Красная новь», которое сохранилось в личном архиве и также представляет собой (можно предположить с уверенностью) «письмо в бутылке», адресованное будущим поколениям192.

Создавая в 1930-е годы свой архив, Анучин плел некое замысловатое кружево, где каждому узелку отводилась, по его замыслу, определенная роль. Сведения, приведенные в одном документе, должны были подтверждаться другими источниками. Так, рассказывая о преследованиях, которым он подвергся в Томске в 1922 году, Анучин пишет в «Кратком жизнеописании…»:

«Озлобленное отношение ко мне объясняется тем, что в Томске в то время все руководство (и партия, и Советы) находились в руках сторонников Троцкого, а я резко с ними столкнулся еще в 1904 г. О моем отрицательном отношении к Троцкому см. письмо М. Горького ко мне № 6 от 7 июня 1909 г. Приложено»193 . Такие же «перекрестные отсылки» содержатся и в других документах.

Анучинский архив, писала Л.В. Азадовская, следует рассматривать как огромное литературное полотно, отдельным компонентам которого придается то форма писем, то воспоминаний, то примечаний. Написано все это не без фактической базы; правда и вымысел переплетаются и сопутствуют друг другу — характерный признак многих успешных фальсификаций194 . Изначальную основу «полотна» образуют поддельные письма Горького, от них тянутся нити к дальнейшим частям обширного целого, в коем попадаются, следует признать, особо любопытные произведения — такие, например, как письма самого Анучина к Г.Н. Потанину.

Письма к Потанину

 

Архив Г.Н. Потанина после его смерти распылился. Основной массив документов хранится в Научной библиотеке Томского университета, отдельные материалы — в Санкт-Петербургском отделении Географического общества, Литературном музее (Москва) и др. В Российском государственном архиве литературы и искусства также имеется потанинский фонд — № 381; в его основе — 237 единиц хранения, проданных Анучиным Бонч-Бруевичу в 1936 году. Таким образом, фонд Потанина в РГАЛИ имеет «анучинское» происхож-дение.

Сразу же возникает вопрос: как случилось, что часть потанинского архива (письма самого Анучина, В.Я. Шишкова, Г.Д. Гребенщикова и др.) оказалась в руках Анучина? Выдающийся ученый и гражданин, самый почитаемый в начале ХХ века человек Сибири, Потанин умер в Томске 30 июня 1920 года. Он решительно осуждал большевизм, о чем неоднократно заявлял публично в 1918—1919 годах. Имя его при советской власти долгое время оставалось полузапретным. Бумаги, скопившиеся на последней томской квартире Потанина, проделали извилистый путь, прежде чем оказались на государственном хранении. «Большая часть его (Потанина. — К.А.) документов, писем, рукописей этих лет, — свидетельствует осведомленный автор, — исчезла без следа: затерялась при разного рода передачах потанинского наследия, была пред-намеренно уничтожена или украдена заинтересованными ли-цами»195 .

Приведем отрывок из письма Л.В. Азадовской к Я.Р. Кошелеву (автору работ, посвященных фольклору и фольклористике Сибири, одному из первых исследователей потанинского наследия) от 30 ноября 1963 года:

«К числу фальсификаций Анучина приходится присоединить еще и имя Потанина. Впервые я познакомилась с его письмами к Потанину по Вашей книжке (стр. 118—119)196  и сразу же подумала, что это фальшивка. Такое было первое впечатление — по стилю, по тону, по содержанию. Затем я заказала микрофильмы в ЦГАЛИ и, получив, переписала в тетрадки. В Москве я сличила их все с оригиналами и с машинописными копиями, кроме того, списала все его (Анучина. — К.А.) примечания к ним. Так что я достаточно их изучила, и вот мои выводы:

1. Эти 26 писем охватывают период с 1897 по 1918 гг. По содержанию это — информация (литературно-общественного порядка), которую Анучин, находясь в столице, шлет Потанину в далекую Сибирь. Но ведь с 1896 по 1901 гг. Потанин жил как раз в Петербурге. Я взяла адрес-календарь “Весь Петербург” за эти годы и очень быстро установила все его адреса. Затем я обратилась к А.Г. Грум-Гржимайло197 , и он мне дал точнейшие петербургские адреса Потанина с сентября 1896 по май 1901 г. Тот же Грум установил, что у него среди 600 писем Потанина нет ни одного письма к Анучину. Мало того, среди всей этой огромной переписки нет никакого упоминания даже имени Анучина. Вы знаете, какой Грум дотошный, он взял на заметку мою просьбу и обещал малейшее упоминание об Анучине сообщить. Но до сих пор ничего нет. Итак, бесспорно, что все эти годы Потанин жил в Петербурге. Получать литературную информацию вряд ли ему было нужно, т<ак> к<ак> он был не только одним из первых учредителей и организаторов Литературного Фонда, но и все время занимал там ряд выборных должностей (член суда чести и др.). Таким образом, отпадают первые 11 писем.

2. Разберем письмо № 25, датированное: г. Томск, 21 апреля 1916 г. Обращаю Ваше внимание на то, что:

а) в этот момент и Анучин, и его адресат находились оба в Томске. Какая надобность вообще в этом письме? Разве Томск был такой большой город тогда? Разве нельзя было всего этого сказать при личной встрече?

б) журнал “Сибирские Записки” начал выходить только с 1916 г. по 4 №№ в год. Следовательно, к 21 апреля мог выйти только один, ну от силы всего два №№ журнала, о которых можно говорить.

в) далее следует фраза “Постоянные сотрудники: Козьмин, Киборт, Адрианов и др. — это же стопроцентные монархисты и даже не конституционалисты”. Но Адрианов ни в первом, ни во втором №№ не участвовал и в числе сотрудников журнала вообще не значился.

г) займемся теперь Кибортом. Михаил Ефимович Киборт, род. 29 ноября 1838 г., ум. 1 января 1916 г. — орнитолог. С 1866 по 1870 гг. сидел в Петропавловской крепости, после суда в 1870 г. сослан в Красноярск, где и прожил до самой смерти. С 1893 по 1903 год — консерватор Красноярского музея. И такого человека Анучин смеет называть стопроцент-ным монархистом! Самое же замечательное, что некролог Киборта напечатан как раз в № 1 “Сибирских Записок” за 1916 г. Если все эти факты известны мне, то как Вы думаете, были они известны Потанину или нет? И мог ли писать ему Анучин такую ересь?

д) далее следует пассаж о Вл. М. Крутовском198 . Все это хорошо известные мне приемы Анучина охаивать и опорочивать в “письмах” и “воспоминаниях” лиц, которые в жизни выступали против него. Таким вот образом спустя много лет он сводил с ними личные счеты.

е) несмотря на всю “неприемлемость” “политической физиономии” журнала он счел все-таки возможным прислать свою книгу “По горам и лесам” на отзыв в первый № “Сибир--ских Записок”. Посмотрите раздел книг, присланных для отзыва.

ж) вся остальная часть письма настолько конъюнктурна, что и говорить не приходится. Недаром это письмо было уже опубликовано в свое время (см. “Сиб<ирские> Огни”, 1961, № 4199).

3. Я остановилась так подробно на разборе этого письма, т<ак> к<ак> Вы его приводите, хотя и в выдержках, в своей книге. Остальные письма тоже уязвимы, но нет возможности сейчас разбирать их все.

4. Вы скажете, но как же так, ведь это же все подлинные письма Анучина, писанные его рукой? Да, конечно, все это написано его рукой, но когда? Я считаю, что все это написано им в период 1936 года, когда он продавал свой архив В.Д. Бонч---Бруевичу в Государственный Литературный Музей. По содержанию — это просто всякие рассуждения и разглагольствования Анучина, касающиеся литературы, культуры, искусства, науки, политики и проч. Но по форме все это обработано и подано в виде писем к Потанину. Есть там много и просто мусора — все эти неоконченные письма, какие-то обрывки бумаг или просто письма без начала, какие-то черновики, проспекты и тезисы его лекций и докладов.

5. У меня имеется еще целый ряд соображений относительно отсутствия конвертов этих писем; качества и сорта бумаги, на которой они написаны; почерка, орфографии и т.д.

6. Я хотела бы еще остановиться и на примечаниях к ним, написанных Анучиным же, с какой целью они были сделаны, и т.д.

Но все это развертывается уже в целую статью, а не в письмо. Тема эта действительно разрастается все больше и больше, ибо надо ставить вопрос о захламлении наших государственных архивов анучинским мусором. В фонде В.И. Сурикова тоже есть “письмо” Анучина — черновик, написанный его рукой карандашом200. А искусствоведы (Третьяковская галерея) пытаются отыскать письма художника к Анучину201!

Но помимо своих собственных сочинений Анучин продал Бонч-Бруевичу и подлинные вещи: так, в 1935 г. он дважды продавал письма к Потанину других лиц, фотографии, документы и пр. Одним словом, вопрос этот чрезвычайно серьезный, и я считаю, что весь фонд Потанина в ЦГАЛИ (Ф. 381) как прошедший через руки Анучина нуждается в специальной проверке и экспертизе»202 .

Это письмо было написано Л.В. Азадовской более сорока лет тому назад. За это время — и особенно в последние годы — в печати появился ряд писем Потанина и биографических материалов о нем. Публиковались и материалы фонда 381, подлинность которых не вызывает сомнений.

В.И. Анучин и Г.Н. Потанин, бесспорно, были знакомы еще в конце 1890-х годов. Они встречались в Петербурге, но чаще — в Томске в 1910-е годы (Анучин принадлежал к потанинскому кружку). Что касается их переписки на рубеже веков, то публикации последнего времени подтверждают правоту Лидии Владимировны. Так, в пятитомном издании писем Потанина (Иркутск, 1987—1992) имя Анучина не встречается ни разу — ни в четвертом томе, охватывающем 1884—1899 годы, ни в пятом (1900—1919). Довольно странно, принимая во внимание, что в эти самые годы Потанин получил от Анучина несколько десятков подробнейших писем203 !

И последнее. Разбирая анучинское письмо к Потанину от 21 апреля 1916 года, Лидия Владимировна коснулась вопроса о его «конъюнктурности». Упоминается об этом и в настоящей статье (см. выше раздел об Анучине-литераторе). Этот смысловой аспект, в действительности, — важнейший, ибо лишь обратившись к содержанию писем, можно до конца уяснить себе, во имя чего трудился фальсификатор. Так, в одном из писем 1898 года Анучин гениально предсказывает не только «победивший социализм», но даже и… метод социалистического реализма (утвердившийся, напомним, именно к середине 1930-х годов)! «…Какова будет литература при социалистическом строе?» — спрашивает наш герой. И прозорливо угадывает: «Вероятно, в социалистическом искусстве будет какой-то свой новый метод!»204 

Вот для чего создавались потанинские письма! И, видно, незря205 .

 

Екатерина Павловна

 

Осенью 1963 года, получив «на отзыв» статью Л.В. Азадовской, сотрудники Архива Горького немедля обратились к Екатерине Павловне Пешковой (1878—1965), первой жене писателя, с которой он, как известно, разошелся еще в 1903 году, но до конца жизни продолжал поддерживать отношения, встречался и переписывался. Действия сотрудников ИМЛИ понятны: в своей статье «Владимир Ильич у А.М. Горького в октябре 1920 года» Е.П. Пешкова свидетельствовала:

«Алексей Максимович <…> говорил о писателях Сибири, причем упомянул о Василии Ивановиче Анучине. При упоминании имени Анучина Владимир Ильич рассказал, как он встретился с ним в Красноярске по пути в ссылку в село Шушенское, и тот водил его в Юдинскую библиотеку»206 .

Напомним читателю: это был тот самый вечер, когда Владимир Ильич, посетив Горького в квартире Пешковой, слушал «Аппассионату» в исполнении И.А. Добровейна. Горький увековечил это событие в своих воспоминаниях о Ленине («Изумительная, нечеловеческая музыка!»). Екатерина Павловна тоже делилась воспоминаниями об этом вечере — он немало значил и в ее жизни. Глядя на Владимира Ильича, Екатерина Павловна поняла в тот вечер, «что можно не только вдохновенно играть на рояле, можно и музыку слушать вдохновенно»207 . Эпизод с «Аппассионатой» стал одним из наиболее популярных в советской лениниане: картина П.В. Васильева «В.И. Ленин слушает музыку на квартире Е.П. Пешковой» (1949), фильм «Аппассионата» (1963) с Б.А. Смирновым в главной роли и др.

Нет сомнений: упоминая об Анучине, Екатерина Павловна пересказывает строки поддельного горьковского письма от 25 мая/ 7 июня 1909 года (о «сибирском шамане» и «похождении» в Юдинскую библиотеку). Многократно перепечатанные, эти строки к 1958 году уже настолько вошли в сознание современников, что Екатерина Павловна ничуть не со-м--
не-валась в реальности самого события и «вспоминала» иск-ренне.

Но дело не ограничилось коротким пассажем.

В сентябре 1963 года в беседе с Н.Н. Жегаловым — он, надо полагать, познакомил Екатерину Павловну, числившуюся, ко всему прочему, консультантом Архива Горького, с возмутительной статьей Л.В. Азадовской — первая супруга дополнила свои мемуары «небезынтересными штрихами».

«Я очень хорошо запомнила, что Алексей Максимович в беседе с Владимиром Ильичом говорил о расцвете культуры окраин и при этом назвал Шишкова, Гребенщикова и Анучина, — говорила Екатерина Павловна. — Запомнились мне слова Алексея Максимовича: “Великолепная фигура краеведа Анучина”. Ленин, услыхав об Анучине, очень оживился и заговорил о том, как Анучин водил его в Юдинскую библиотеку… Алексей Максимович и в разговорах со мной упоминал об Анучине. Когда Алексей Максимович собирался ехать в Сибирь, он говорил мне: “Там у меня есть знакомец, он будет всё показывать…” Думаю, что этим “знакомцем” был Анучин. По рассказам Алексея Максимовича, у меня сложилось об Анучине очень хорошее представление. Когда Алексей Максимович говорил о сибиряках, он всегда упоминал об Анучине как об одном из сибирских “стариков”…»208 

Свидетельство Е.П. Пешковой было в то время веским контраргументом, и Лидия Владимировна опасалась, что именно оно перевесит ее конкретные доказательства. Во всяком случае, редакция «Вопросов литературы», получив отзыв Жегалова (вместе с вышеприведенным высказыванием Екатерины Павловны), работу Азадовской отвергла. То же происходило и в других московских редакциях до тех пор, пока работой Лидии Владимировны не заинтересовался старый «Новый мир».

Спустя тридцать лет эстафету, поднятую Жегаловым, подхватил Е.Н. Никитин. «Когда Лидия Владимировна готовила к опубликованию в “Новом мире” свою работу, — недоумевает Е.Н. Никитин, — Екатерина Павловна была еще жива. Почему же исследовательница не сочла нужным с нею побеседовать и обо всем расспросить?» Ведь получается, с точки зрения Никитина, совсем некрасиво: «…Азадовская обвиняет во лжи не только сибирского литератора, но и Е.П. Пеш--кову»209 .

Во-первых, вынужден подправить оппонента: не «обвиняет», а «уличает». А во-вторых, Лидия Владимировна прекрасно знала, что Екатерина Павловна во всех своих интервью повторяет один и тот же стереотипный текст, обогащая его время от времени то одной, то другой частностью. Так, в 1960 году она сообщила, что Анучин не только сопровождал Ленина в Юдинскую библиотеку, но и показывал ему «хранилища книг»210 . Помогая актеру Смирнову вжиться в роль Ильича, Екатерина Павловна в беседе с ним припомнила, что Анучин, водивший Ленина в Юдинскую библиотеку, впоследствии «посылал ему книги»211 . В 1964 году Екатерина Павловна смогла уточнить, что именно благодаря Анучину Ленин получил доступ в знаменитую библиотеку212 . Так о чем могла «побеседовать» с ней Лидия Владимировна и что бы она вынесла из этой беседы? Очередные «штрихи»?

Сопоставляя указанные интервью Екатерины Павловны, читатель без труда найдет в них — безотносительно к В.И. Ану-чину — противоречия и путаницу... Но не следует строго судить эту легендарную женщину. Ведь ее заслуги как председательницы Московского Политического Красного Креста (после запрета МПКК в 1922 году его сменила другая организация во главе с Е.П. Пешковой — «Помощь политическим заключенным») действительно заслуживают восхищения213 . Что же случилось с Екатериной Павловной?

В воспоминаниях Анны Книпер-Тимирёвой, возлюбленной адмирала Колчака, которую Екатерина Павловна не раз вызволяла из Гулага, говорится, что она (Пешкова) до глубокой старости сохраняла «абсолютную чистоту души и воображения <…> веру в человека и сердце, полное любви»214 . Так оно, думается, и было. Не утратившая веры в «чистоту» людей, Екатерина Павловна не позволила себе усомниться и в Анучине, чью «великолепную фигуру» Горький к 1935 году забыл настолько, что не мог даже вспомнить его имени-отчества.

Горе-горьковеды, или Как они это делают

 

Хорошо известно: чтобы взять верх над противником, надо выставить его в смешном и нелепом свете. В научном же споре — упростить, а то и оглупить его позицию. Именно это и предприняли публикаторы Писем по отношению к Л.В. Азадовской.

«Самым сильным аргументом исследователя (то есть, Л.В. Азадовской. — К.А.) был тот факт, что текст спорных писем дошел до нас лишь в поздней машинописной копии», — утверждают издатели горьковских писем (4, 218). Вот уж неправда. «Сильных аргументов» у Азадовской предостаточно — откройте еще раз третий номер «Нового мира» за 1965 год и убедитесь. Вышеприведенный аргумент к числу «сильных» никак не относится — это лишь один из доводов в длинной цепочке разнообразных доказательств. И кроме того: если в статье Л.В. Азадовской остальные аргументы не такие «сильные», что же вы, уважаемые товарищи, не опровергли хотя бы один из них?!

Этот прием — искажение позиции оппонента — весьма характерен для Е.Н. Никитина. «…Что стало с подлинниками писем? — вопрошал он в статье про семейную честь Азадовских. — Если бы Л.В. Азадовская в свое время ответила на этот вопрос, то спора между мною и Азадовскими не возникло бы»215 .

Имеется в виду следующее: Л.В. Азадовская обязана была написать, что подлинники горьковских писем были изъяты у Анучина в Самарканде сотрудниками НКВД, — тогда, мол, и спорить было бы не о чем. Написать же этого Л.В. Азадовская, естественно, не могла. Во-первых, потому что никаких подлинников (семнадцати писем) и в помине не было; во-вторых, потому что и обыска не было; а в-третьих, потому, что «в свое время», то есть в 1965 году, советская цензура не слишком одобряла упоминания в печати про «обыски» и «изъятия». Укоряя Л.В. Азадовскую в отсутствии у нее исторического взгляда на события («В 30-е годы все обстояло иначе»… и т.д.216 ), Никитин мог бы вспомнить или поинтересоваться у старших коллег по «рабочей группе», как обстояло дело в 60-е годы.

А вот еще пример — уже не оглупления, а дискредитации оппонентов.

«К.М. Азадовский, как и его мать, считает, что В.И. Анучин хотел прикрыться “священными для каждого советского человека” именами Горького и Ленина»217 . Взятые в кавычки слова — иначе понять невозможно — принадлежат либо Л.В. Аза-довской, либо мне. Ничего подобного. Это — слова Л.П. Потапова, известного советского этнографа, исследователя истории Алтая, который еще в 1950-е годы характеризовал Анучина как «видного сибирского эсера, контрреволюционера и одного из родоначальников алтайского буржуазного национализма»218  (что по существу справедливо, если отвлечься от дурно пахнущей политической окраски ярлыков «контрреволюционер», «буржуазный националист» и др.). Л.П. Потапов писал, что вследствие серьезных ошибок, допущенных редакциями журналов «Литературный современник» и «Сибир-ские огни», «не сумевших отделить имя контрреволюционера Анучина от таких дорогих и близких для сердца советского человека имен, как В.И. Ленин и А.М. Горький, — политический авантюрист Анучин оказался связанным с памятью великих людей»219 . Эти слова приведены Л.В. Азадовской в кавычках и с соответственной отсылкой220 !

Но это — общие рассуждения. Интереснее взглянуть на конкретные приемы и методы «рабочей группы».

Не вступая в полемику с Л.В. Азадовской, издатели приводят два факта, якобы окончательно подтверждающие подлинность писем. Первый из них — обнаружение в середине 1990-х годов негатива с автографа подлинного письма Горького от 25 апреля/8 мая 1912 года (ранее это письмо было известно лишь в копии, сделанной Анучиным). Читатель, незнакомый с деталями, может воспринять сей довод с доверием: надо же, еще одно письмо нашлось! Азадовская утверждала, что письма — фальшивые, а вот, гляди-ка, оригинал обнаружился! В действительности, этот довод не опровергает, а подтверждает правоту Азадовской, ибо, не зная о негативе с автографа, она как раз называла письмо от 8 мая 1912 года «не вызывающим сомнений» (НМ, 216). Дешевая подтасовка! Что касается другого аргумента «рабочей группы» (мол, Анучин не мог пойти на подлог при жизни писателя), то мы опровергаем его всем текстом данной статьи. Мог, к сожалению, да еще как мог!

И все же, продолжает недоумевать читатель, если аргументация Л.В. Азадовской до сих пор не поколеблена, как тогда обосновывают издатели ПСС свою позицию в каждом конкретном случае?

Действительно, как?

Начнем с датировок, точнее, с передатировок.

Письмо, приведенное Анучиным с пометой «по конверту 1910 г.», издатели перенесли на 1911 год (см.: 9, 18). Почему? Да потому, что в 1910 году оно никак (согласно доводам, приведенным Л.В. Азадовской) не могло быть написано. Правда, об анучинской датировке издатели не сообщают (странно! ведь письмо-то, по их мнению, подлинное); об аргументации Л.В. Азадовской — тем более не сообщают. Вместо этого указано: датируется по сопоставлению с таким-то письмом. Догадываемся: Анучин, публикуя данное письмо, ошибся, мы же исправляем ошибку.

На самом деле происходит следующее. Издатели вынуждены принять аргументацию Л.В. Азадовской, ибо опровергнуть ее с помощью фактов и конкретных доказательств невозможно. Но как быть: не соглашаться же с открытием Л.В. Аза-довской, свидетельствующим, что целое поколение профессиональных горьковедов тиражировало и пропагандировало фальшивки. И спасительный выход найден: меняем дату!

Пишет, например, Горький Анучину 7 февраля 1904 года по поводу его книжки, изданной в 1904 году: «Ваша обработка народных сказаний и легенд — хорошее начинание» (4, 170). При этом в анучинской «копии» слово «февраль» написано буквами. Установив точную дату цензурного разрешения (7 августа 1904 года), Л.В. Азадовская комментирует: «Случай поистине легендарный — Горький благодарит за присланные легенды ровно за полгода до их выхода в свет» (НМ, 217).

Как разрешить сие противоречие? Легко! Поставить другую дату. Обоснование же написать такое: «Вероятно, на автографе письма стояло: “7.11.1904” (графика, характерная для Горького) — адресат прочитал “одиннадцатое” арабское как “второе” римское, а при подготовке МК (машинописной копии. — К.А.) обозначил месяц словесно — февраль» (4, 362).

Все это — для несведущих.

Во-первых, Горький (по крайней мере, в период 1903—1904 годов) редко датировал свои письма. В четвертом томе, где помещено это письмо, из 337 писем имеют дату лишь шесть: три (№ 1, 24 и 276) к В.И. Анучину, два (№ 137 и 171) — официальные письма или заявления, где дата необходима и неизбежна, и одно (№ 43) — вовсе не письмо, а надпись на фотопортрете (непонятно зачем помещенная среди писем).

Во-вторых, для Горького, если он и датирует письма, характерна иная графика: месяц, во всяком случае, чаще обозначается у него римской, а не арабской цифрой.

Датировки в нашем сюжете — не мелочи. Постоянные хронологические неувязки в горьковских апокрифических письмах существенно укрепляют точку зрения Л.В. Азадов-ской. Это, если угодно, улики, сопряженные в ее работе с множеством иных доказательств. Можно и даже необходимо опровергнуть обвинение, если для этого есть основания. Но опровержение должно быть обосновано. Оно не может опираться на допущения: «вероятно», «возможно» и т. п.

Увы, именно этими словами постоянно оперирует комментатор. Все, что сомнительно в горьковских письмах и не нашло (да и не могло найти) документального подтверждения, вводится им в оборот с помощью того или другого модального слова. Плюс несколько штампов, принятых в публикации эпистолярных материалов: «Подлинник не разыскан» (так! — К.А.); «…Установить не удалось». И т. п.

Ну, а в крайнем случае одна дата меняется на другую и вовсе без всякой мотивировки. Не каждому ведь придет в голову сличать авторитетное академиздание с первопубликацией! И потому письмо от 19 февраля 1913 года (под этой датой его поместил Анучин) публикуется под датой 6/19 ноября 1913 года. Зацепившись, полагаю, за то обстоятельство, что арабская цифра «11» и латинская «II» графически схожи, публикаторы даже не сочли нужным отметить в примечаниях факт передатировки! К тому же, не краснея, указывают: «Датируется по первой публикации» (11, 93). На самом деле, Анучин поместил этот текст первым среди писем 1913 года; за ним следуют мартовское и майское письма.

Дата, если нужно спасти положение, переносится и на целый год. Так, письмо от середины марта 1910 года (Л.В. Азадовская показала, что оно не могло быть написано в 1910 году) оказывается письмом от марта 1911 года (9, 18). «Датируется по сопоставлению», — сказано в комментарии. За умной квазинаучной формулировкой скрывается в данном случае опять-таки лукавство. Исправляя ошибку, допущенную фальсификатором (и выявленную Л.В. Азадовской), комментатор «подгоняет» апокрифический текст под другое письмо, не вызывающее сомнений. Все это, разумеется, втихомолку — ни слова о том, что письмо публиковалось Анучиным под другой датой.

Отвлекаясь в сторону, не могу не сказать, что мне и самому случалось готовить к печати письма писателей и ломать голову над сложными подчас задачами, неизбежными в работе публикатора-текстолога. Нередко приходилось сталкиваться с неудачами коллег-филологов; не обходилось и без собственных ошибок. Но нигде и ни разу нам не встречалось такое лихое решение эдиционных проблем.

Рассмотрим теперь самый неприятный (для наших оппонентов) вопрос — письмо Анучина от 23 мая 1911 года. Читатель помнит: это — первое письмо Анучина к Горькому, в которое Василий Иванович, желая представиться известному писателю, вложил свою визитную карточку. Этим письмом автоматически снимается вопрос о подлинности первых девяти писем.

Как быть? Надо же крыть этот «козырь» Азадовской (остальные доводы, в конце концов, отметаются при помощи передатировок, объяснений вроде «оригинал не разыскан» или «ответное письмо не сохранилось»). В 1993 году, пытаясь доказать, что письмо Анучина от 23 мая 1911 года написано в 1901 году, Никитин ссылался на петербургский адрес, указанный в письме («Канонерская 21, кв. 19»). Мол, не жил Анучин в 1911 году по этому адресу, а жил по другому. Пришлось объяснить Никитину, что адрес — правильный221 .

Как же выйти из затруднительного положения? Да проще простого. Указываем дату, какую считаем нужной (т. е. 1901 год). Даем, на всякий случай, — объяснительную отсылку: «См.: Наст. изд. Письма. Т. 4, п. 1, 24 и примеч., а также вступительную статью» (10, 532). Не поленись, читатель, открой четвертый том наст. изд., посмотри письма 1 и 24, примечания к ним и вступительную статью (к примечаниям) — не найдешь и упоминания об этом злополучном письме.

Такие приемы заставляют задуматься о живучести и заразительной силе методов Василия Ивановича. Ни перед чем не останавливаются горьковеды — лишь бы сохранить незапятнанным светлый облик страдальца! К этому их обязывает и добрая имлийская традиция. Еще бы: ведь нынешняя «рабочая группа» опирается «на прежние решения таких видных горьковедов, как Б.А. Бялик, И.А. Груздев, Б.В. Михайлов-ский, К.Д. Муратова, А.И. Овчаренко, В.Я. Орлова, Л.И. Пономарев, Е.Б. Тагер, которые в свое время не подвергали сомнениям подлинность этих писем, включали их в собрание сочинений…» (4, 219)222 .

Как ни досадно, а приходится признать: первое письмо Анучина к Горькому написано-таки в 1911 году. Именно адрес, приведенный Анучиным, это подтверждает полностью. Не мог же Василий Иванович в 1901 году указать адрес, по которому он будет проживать десять лет спустя?! Логика, как известно, — неумолимая госпожа, и лукаво-лживая отсылка, к которой прибегли издатели, ничуть не меняет дела. Куда верней было бы, на наш взгляд, использовать контраргументы, изобретенные в свое время Н.Н. Жегаловым, предшественником Е.Н. Никитина. Охотно предаю их гласности и рекомендую участникам «группы».

«Мне кажется, — рассуждал Н.Н. Жегалов, — что это письмо совсем не похоже на первое письмо, с которым малоизвест-ный литератор обращается к литератору знаменитому. Будь это письмо первым, В.И. Анучин должен был бы сообщить необходимейшие, элементарные данные о себе — кто он такой, где живет, чем занимается, какие художественные и научные произведения принадлежат его перу и т.п. Он же обращается к Горькому так, как обращаются к человеку, с которым уже знакомы.

Но что означает фраза — “вероятно, Вам не приходилось слышать моего имени”?

Я склонен предполагать, что эта фраза — шутливая или ироническая. Человек весьма своеобразный, не без причуд, В.И. Анучин мог за что-либо обидеться на Горького, мог внушить себе, что Горький относится к нему недостаточно внимательно, недооценивает его, забывает о нем и т. д. В таком случае приведенная выше фраза — это ироническое самоунижение, ироническое напоминание А.М. Горькому о том, что существует на свете писатель Анучин…»223.

Настолько, выходит, разобиделся Василий Иванович на Горького и так иронически «самоунизился», что даже послал ему свою книжку и приложил к письму визитную карточку!

Учитесь, нынешние, опровергать очевидное!

Ну, а если совсем не опровергается?

Тогда делаем вид, что проблемы не существует. Пишет, например, Горький Анучину 25 мая/7 июня 1909 года: «Один из моих корреспондентов прислал мне вырезку своей рецензии на Ваши легенды» (7, 136) и приводит далее выдержку из рецензии (хвалебной, естественно). Речь идет, поясняет комментатор, о поэте Г.А. Вяткине, который в 1903 году опубликовал в журнале «Сибирский наблюдатель» рецензию на анучинский сборник «Сибирские сказки».

Во-первых, позволительно спросить, откуда узнал об этом Е.Н. Никитин — в архиве-то Горького никакой вырезки нет!

Отвечаю: из статьи Л.В. Азадовской (см.: НМ, 217). Однако Никитин комментирует от собственного имени (о том, что работа Л.В. Азадовской им учтена и используется в примечаниях, в Письмах, натурально, не упоминается), и благодарный читатель отдает должное компетенции усердного и сведущего комментатора.

Но это, конечно, — сущая мелочь. Главное же в том, что Г.А. Вяткин не мог в 1909 году прислать Горькому своей рецензии, ибо вступил с ним в переписку лишь в 1912 году (факт, не вызывающий сомнений). Как обойти это новое противоречие? Очень просто: путем умолчания. Сначала позаимствуем у Л.В. Азадовской добытые ею сведения, а ее аргументацию (собственно — одно из доказательств анучин-ской подделки) будем преспокойно игнорировать.

Извините меня, коллеги из «рабочей группы», но это ведь тоже фальсификация!

Предусмотрительно опустили издатели и болезненный вопрос о количестве писем, которые Горький написал Анучину. Сохранилось, читаем, — 26 писем, причем все — подлинные (4, 218). Было, устанавливает Л.В. Азадовская, 9 писем, остальные 17 — апокрифы (НМ, 225). Но существует ведь и третье утверждение — самого Анучина. «Всего В.И. Анучин получил, как он сообщал в письме С.Е. Кожевникову, 31 письмо, но 8 из них не сохранились»224 . Непонятно. Если Василий Иванович — лицо, заслуживающее доверия (а именно такова установка Архива Горького), можно ли ставить его слова под сомнение! Где логика? И где следы этих «лишних» пяти писем? И почему до 1941 года — например, в переписке с Литературным музеем и «Литературным наследством» — Анучин ни разу не назвал эту окончательную цифру — 31?! И почему… Этих «почему» так много, что отложим до следующего раза.

Но хотим знать: сколько на самом деле писем написал Горький Анучину?

Испытанный и верный прием — не замечать того, что замечать не хочется, пусть даже несуразица бьет в глаза. И по части цифр, и по содержанию. Например, не видеть в упор тех похвальных, до невероятности, отзывов, что обильно расточает Горький в адрес Анучина — не только литератора, но и востоковеда-этнографа, не говоря уже о революционере с большевистским уклоном. Кстати, сделаем одно уточнение. Горький действительно — в течение первых месяцев переписки — поддерживал Анучина, и в подлинных горьковских письмах 1912 года можно встретить и добрые слова о нем, и благодарность за полученные сведения, и пожелания «успеха». Все это вполне укладывается в рамки обычного эпистолярного общения. А вот в фальшивых письмах, в которых писатель не устает восхищаться, восторгаться и умиляться Анучиным, наш герой оказывается для Горького советчиком и арбитром в труднейших случаях. «Как Вы думаете — надолго ли успокоились японцы и что они предпримут в дальнейшем?» (8, 224). Кто как не Василий Иванович знал ответ на этот непростой вопрос! «Что следует прочитать о шинтоизме у японцев? И еще, если не трудно, парочку слов о социально-мессианских ожиданиях у народов Азии?», — спрашивает Горький в марте 1911 года (9, 9). Вероятно, кроме недоучки Анучина, некому было просветить всероссийски известного писателя и на этот счет!

Что же мы имеем в сухом остатке?

Серьезное многотомное академическое издание оказалось безнадежно испорченным — замусоренным фальшивыми документами и ложной информацией, исходящей от комментатора. Как и другие академические издания, Письма имеют весьма внушительную вывеску: тут и Редакционная коллегия (во главе с Ф.Ф. Кузнецовым), и Текстологическая комиссия под председательством Л.Н. Смирновой, и несколько научных редакторов для каждого тома, и ответственный редактор, и контрольный редактор, и ученый секретарь, и рецензенты… Тьма народу! Да еще редакция издательства «Наука» во главе с А.И. Кучинской (опытные, казалось бы, люди)…

Но, может, виной всему — извечная наша российская расхлябанность да неслаженность? Мол, не знали, не доглядели, упустили из виду…

Ничего подобного. Знали наилучшим образом. Читали и перечитывали статьи Л.В. Азадовской, Б.В. Яковлева и Е.А. Тенишевой. И обсуждали не раз. И спорили по этому поводу. Дошло до того, что отдельные сотрудники ИМЛИ, опытные и честные специалисты, не желая замарать свое научное имя, попросту отказались участвовать в новой авантюре.

Возьми в руки, читатель, третий и четвертый тома Писем. Третий том хронологически завершается ноябрем 1903 года. А за ноябрем следует декабрь, не так ли? Однако четвертый том открывается письмом Горького к В.И. Анучину от 4 ноября 1903 года. Что случилось?

Открываем комментарий и читаем туманно-загадочное:

«По объективным причинам, не зависящим от подготовителей наст. тома, письмо с датой “4 ноября 1903 г.” выпало из хронологического ряда писем 3-го тома» (4, 221).

Почему «не зависящим»? — очень даже «зависящим». Просто А.А. Тарасова, ответственный редактор третьего тома, наотрез отказалась поместить фальшивое письмо в издание, за которое отвечала225. В четвертом же томе ответственным редактором значится Л.Н. Смирнова — она и благословила фальшивку.

Но почему все-таки возобладала невежественная, заведомо губительная точка зрения? Чем руководствовалась «рабочая группа»?

Отвечать на эти вопросы — не моя задача.

 

Кто такой В.И. Анучин?

 

Для ответа на этот вопрос можно было бы в сущности ограничиться емкой автохарактеристикой самого Василия Ивановича, использованной в заголовке к нашей статье. Добавим поэтому лишь несколько частных, но необходимых, на наш взгляд, соображений.

Анучин — фигура незаурядная. Способный и умный человек, он умел анализировать, подмечать и помнить; хорошо говорил публично, мог убедить, расположить к себе, привлечь на свою сторону; отличался общественным темпераментом, честолюбием и азартом; был предприимчив и деятелен. Он ловко дурачил петербургских академиков, томских и самаркандских пайщиков, московских архивистов, редакторов толстых российских журналов; вел — и не без успеха — запутанные и весьма опасные игры и с царской охранкой, и с советскими «органами» (переиграл, как видно, и современных горьковедов). Описать все это в подробностях и красках можно лишь в рамках документального монографического исследования, которое и готовила Лидия Владимировна.

Человек непомерно честолюбивый, Анучин мечтал остаться в русской истории, и он в ней останется — как успешный и оригинальный фальсификатор, создавший своеобразное монументальное произведение. Нельзя не согласиться с В.М. Коз-ловым, писавшем об Анучине: «В чем-то этот человек оказался выше своих современников. Это “что-то” — изобретенный им “жанр” подлогов»226 . Верная мысль. Талантливый мошенник, как и одаренный автор, создает свой собственный неповторимый стиль. Таким был, к примеру, Роман Медокс в ХIX веке227 . Таков Остап Бендер — любимый литературный герой миллионов советских людей.

Тем не менее В.П. Козлов склонен к идеализации Анучина. Он пишет об «изощренной» форме его подлогов. Анучинская фальсификация вытекает для В.П. Козлова из его «злосчастной судьбы»: жизненных неудач, непризнания и неудовлетворенного литературного самолюбия. Исследователь, и не он один, видит в Анучине жертву — человека советской эпохи, вынужденного в уродливых обстоятельствах защищать себя криминальным способом.

Письма к Анучину Ленина и Горького, — читаем в книге о торжествующей Клио, — «продукт не только честолюбивых меркантильных интересов автора фальсификации. Это — циничный продукт эпохи, в которой жил фальсификатор, судя по всему, далеко не глупый человек, понявший, что его эпоха востребовала ложь, но не желавший, чтобы она была примитивной или во всяком случае облекалась в примитивную форму. Это, наконец, и способ самозащиты человека со сложной судьбой и характером от тоталитарного государства. Этот способ оказался эффективным, поэтому в данном случае мы воздержимся от осуждения фальсификатора»228 .

Сочувствие к Анучину сквозит и в некоторых других статьях последнего времени. В нем видят не только жертву советского режима, но еще и «яркого, самобытного и противоречивого» писателя. Последние слова заимствованы из статьи современного красноярского автора, завершающейся, между прочим, такими словами:

«Кто же такой Анучин? Писатель или авантюрист? Предстоит еще выяснить. В этом своеобразном человеке сочетался авантюризм нахального компилятора с ранимостью настоящего беззащитного таланта»229 .

Мы не можем поддержать этот ход мыслей. Во-первых, мошенническая деятельность Анучина началась задолго до «тоталитарного государства». Во-вторых, она вовсе не представляется нам «изощренной». Его авантюра с «письмами» Горького и Ленина увенчалась успехом не потому, что была исполнена безукоризненно, — стоило профессионалам (А.Н. Ту-рунов, М.К. Азадовский) взглянуть на «письма» Горького, у них тут же возникали сомнения в их подлинности. Слова о «беззащитном таланте» Анучина и его писательской «самобытности» — неведение и наивность. Успех и жизнестойкость анучинских сочинений, в особенности «писем», объясняются, с одной стороны, их созвучностью эпохе, с другой — сервильностью, равнодушием или просто трусостью чиновников от литературы и науки, из которых иные жизнь положили на то, чтобы создать мифическую биографию Горького.

Разумеется, Анучин, как и любой фальсификатор, зависел от идейно-политической конъюнктуры, которую чутко улавливал. Горьковские слова из поддельных писем, вроде «этого проклятого времени» или «конца кровавого царя», а также фразы наподобие «…Как жаль <…> что наши писатели не хотят учиться у народа» (9, 9) звучали, как и некоторые ленинские речения анучинского производства, весьма актуально и с удовольствием цитировались в советской печати.

Но Анучин выполнил свою работу не безупречно, допустил немало просчетов. Не учел, например, того, что его апокрифы, собранные вместе, начнут убедительно опровергать друг друга. Конечно, ему и в страшном сне не могло привидеться, что через двадцать лет после его кончины злонамеренное семейство на берегах Невы примется подвергать сомнению каждое его слово! Но это случилось, и воздвигнутое им строение стало разваливаться по кирпичику.

Фальсификации Анучина уязвимы и благодаря неточностям другого порядка — стилистического. Анучину явно не хватало слуха, попросту говоря, культуры. Его самовозвеличивание звучит порой — например, в письме, написанном от имени барона Унгерна, — прямо-таки комически (такое же впечатление остается и от многих пассажей в «письмах» Горького).

Недоставало ему и грамотности. Профессор до конца жизни писал: «авация», «беллютень», «богаж». И даже в письме к Сталину читаем: «филосов». Обладая бесспорными способностями в области стилизации, он мог тем не менее вложить в уста Горькому такую фразу: «…Парень просто бузит, чтоб растрясти своих сонных энглишменов» (письмо от 3/16 марта 1911 года. — 9, 9; «парень» — Оскар Уайльд). Л.В. Азадовская указала на отношение самого Горького к таким словам, как «мура», «буза» и т.п. (НМ, 221), однако «рабочая группа» и многочисленные редакторы сочли их «подлинно горьков-скими».

Советская эпоха, что и говорить, способствовала процветанию анучиных. Трудно даже предположить, каких высот достиг бы Василий Иванович в 1920—1930 годы, если бы за ним не тянулся шлейф скандалов и общественно-политических выступлений: больно уж наследил в дооктябрьскую пору наш революционер-ленинец. Сделать карьеру в советское время Анучин не смог бы ни при каких условиях. Зато ему удалось спасти свою жизнь и создать себе репутацию близкого знакомого Ленина и Горького. Удалось уцелеть, тогда как почти все люди, некогда его окружавшие (эсеры, областники, либералы), попали под зубья адской машины!

Последнее обстоятельство тоже способно расположить иных читателей в пользу Анучина. Вот, мол, здорово одурачил советскую власть! Молодец! В те годы многие, действительно, «лгали»: утаивали свое прошлое, сообщали в анкетах ложные сведения («не участвовал», «не привлекался», «родственников … не имею»), придумывали себе биографию, скрывали социальное происхождение, национальность… Между ними, прибегавшими к этой спасительной лжи, и цинично-амбициозным авантюристом нет и не может быть ничего общего.

Как бы ни оценивать факт фальсификации, осуществленной Анучиным, проблема не сводится к самим подделкам. Мошенники и проходимцы встречаются в разных странах и во все времена. Анучин, однако, весьма интересен как национальный тип. Меняя свой облик и приспосабливаясь к новым условиям, мошенники-самозванцы хлестаковского типа всег-да присутствовали в русской жизни. Должно быть, в революционные эпохи, когда на поверхность поднимается всякий мусор, число таких людей особенно возрастает. Сколько мы перевидали их за последние полтора десятилетия — обманщиков-предпринимателей, создателей финансовых пирамид, шарлатанов-лекарей, активистов кооперативного строительства… В политически инфантильном и отсталом обществе, где не сформировались гражданские критерии и ослаблены мораль и закон, возможны любые метаморфозы.

Деяния Анучина нельзя рассматривать в отрыве от его личности и жизненной позиции. Убежденный в собственной исключительности, Анучин презирал других, ни с кем и ни с чем не считался. Для него не существовало авторитетов. Умело пользуясь особенностями и слабостями русской жизни накануне 1917 года, он искусно играл на доверчивости и прекраснодушии той либеральной среды, в которой вращался. Он сознательно и безоглядно попирал неписаные законы, на которых зиждилась русская общественная жизнь, подрывал ее правовые и нравственные устои. Не брезгуя никакими средствами, расчетливо и цинично шел к своей цели. «…Это он бил в спину из-за угла, — писал о нем А. Таловский в 1917 году, — он предавал идейное дело в руки ростовщика; он сообщал клеветнические сведения, лишь бы затеять ссору, а затем прятался за угол, чтобы снова бросить камень в спину стоящему на его “американском” пути противнику»230 . Можно себе представить, с каким презрением воспринимал Анучин все эти старомодные «третейские суды», «суды чести» и прочие разбирательства, а позднее — претензии к нему со стороны обманутых членов кооператива «Научный работник». Он прекрасно знал, что в русском интеллигентном обществе не принято публично порицать и обличать других. Для того, чтобы во всеуслышанье заявить о «жулике» и «обманщике», требовалось обладать мужеством и твердостью Адрианова.

Перекрасившийся в большевика-ленинца, Анучин не забывал своих врагов и обидчиков и мстил им до самой смерти, используя с этой целью беспроигрышный в советское время прием политического доноса. Чем дальше, тем неотвратимее он превращался из Хлестакова в Смердякова, которому воистину «все позволено». О его клеветнической оценке Вл. М. Кру-товского говорилось выше (см. письмо Л.В. Азадовской к Я.Р. Кошелеву). Публикуя в 1940 году свою «Встречу», Анучин высмеял (устами Ленина) юношу Скорнякова, указав в подстрочном примечании: «Скорняков — впоследствии меньшевик»231 . Л.Н. Скорняков, в действительности — старый большевик, был тогда еще жив и написал возмущенное письмо в редакцию «Литературного современника», вынужденную опубликовать его опровержение в № 5—6 за 1940 год232  (случай в те годы достаточно редкий!). По какой причине сводил Анучин счеты со своим земляком Скорняковым — неизвестно. Но он предавал и бывших соратников, попавших в мясорубку Большого террора. Узнав об аресте Георгия Вяткина, литературного спутника своей юности, Анучин спешит от него отмежеваться («…В дореволюционное время он был на сто процентов аполитичным <…> причинил нам немало огорчений и затруднений»), перелагает на него ответственность за крах «Сибирского сборника» («Дело погубил Г.А. Вяткин»)233 и т.д.

Самым заклятым врагом Анучина оставался А.В. Адрианов. Не имея возможности выступить публично, Анучин насыщает лживыми сведениями об этом замечательном ученом и человеке свои «примечания» к письмам Потанина. Объявив его «правым областником» (себя Анучин именовал «левым», а то и просто «революционным»), он не пожалел черной краски для политического и морального портрета Адрианова. «Нетерпимо озлобленный человек, нередко доходивший до публичных пасквилей и доносов»; «монархист и посетитель архиерейских богослужений»; «принял энергичное участие в сибирском контрреволюционном движении и горячо поддерживал Колчака…», «…был тяжелым тормозом общественного движения в Сибири в предвоенное и предреволюционное время»234  — все эти характеристики Адрианова Анучин упрятал в свой архив в тайной надежде, что они выйдут наружу при публикации его писем к Потанину.

Опровергать эти слова Анучина, продиктованные ненавистью и злобой, — бессмысленно. А.В. Адрианов — крупнейший ученый, публицист и общественный деятель начала ХХ века, и его почетное — рядом с Г.Н. Потаниным — место в истории и культуре Сибири представляется на сегодняшний день бесспорным. Принципиальный противник большевизма, Адрианов предупреждал еще в 1917 году, как будто предчувствуя грядущую катастрофу:

«Работа анархического большевизма носит разрушительный дезорганизующий характер и ведет государство к гибели… Нам грозит обнищание, одичание и застой… Что же иное, кроме застоя, останется на долю нашего отечества нашего народа, когда на месте уничтоженной интеллигенции в роли “строителей жизни” очутятся ее разрушители!..»235 

А.В. Адрианов был расстрелян в Томске в числе других двадцати шести «активных противников Советской власти». С его смертью связывались разные легенды. Согласно одной из них, Ленин, близко знавший Адрианова по сибирской ссылке, пытался предотвратить его гибель236 . Согласно другим сведениям, Адрианов был расстрелян «из-за происков личного врага…»237

Вот почему мы позволяем себе говорить об Анучине как о нравственном отщепенце.

Литературное мошенничество неотделимо от глупости, невежества и попустительства; оно процветает лишь в их окружении. Не только циничные жулики, но и наивные или равнодушные ротозеи (разумеется, в разной мере) несут ответственность за последствия. Последствия же бывают нешуточными. Это касается и анучинской авантюры: не выкорчеванная под корень, она буйно проросла в постсоветскую эпоху, дала новые ядовитые всходы, взлелеянные в оранжерее академического горьковедения.

Вольготно расположившись на страницах Писем, Анучин чувствует себя ныне в полной безопасности. Еще бы! Ведь его беспримерная фальсификация нашла себе в этот раз надежнейшее из убежищ — в лоне Российской академии наук. Что же делать? Думаю, просто ждать. Ждать и надеяться, что рано или поздно придут другие — независимые образованные люди, истинные знатоки своего дела — и, наново оценив наследие Горького, подготовят и издадут, наконец, полноценное собрание его сочинений и писем, в чем мы, исследователи русской литературы, все же очень нуждаемся.

 

г. Санкт-Петербург

 

*Окончание. Начало см.: Вопросы литературы. 2006. № 3.

 159 РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 13.

 160 Определено по штемпелю 275 на конверте (там же. Л. 18).

 161 Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года. Издано Н.С. Таганцевым. Изд. 8-е, пересмотр. и доп. СПб., 1895. С. 300.

 162 ГАРФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1900. Дело 1725. Л. 2.

163 Научный архив Красноярского краевого краеведческого музея.

164 ЦГА Узбекистана. Ф. 1726. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 19; Ф. 1726. Оп. 1. Ед. хр. 2. Лл. 21, 25.

165 См.: Сибирские огни. 1947. № 2. С. 106.

166 Там же.

167 Вексельман М. О встречах и переписке В.И. Ленина с В.И. Анучиным // Коммунист Узбекистана. 1963. № 4. С. 95—96.

168 Об этом сообщил Е.Н. Никитин в своей новомирской публикации 1993 года, ссылаясь на «Краткое жизнеописание…» Анучина (РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 2. Ед. хр. 2). Сам же Анучин упоминает об этом в письме к Г.А. Смольянинову 10 мая 1935 года (ЦГА Узбекистана. Ф. 1726. Оп. 1. Ед. хр. 70. Л. 50).

 169 Вексельман М. О встречах и переписке В.И. Ленина с В.И. Анучиным // Коммунист Узбекистана. 1963. № 4. С. 96.

 170 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 51. Письма. Июль 1919—ноябрь 1920. М., 1965. С. 155.

 171 См.: Сибирские огни. 1941. № 1. С. 135.

 172 Яковлев Б. Ленин в Красноярске. С. 135–136.

 173 Цит. по: Вексельман М. О встречах и переписке В.И. Ленина с В.И. Анучиным // Коммунист Узбекистана. 1963. № 4. С. 95.

 174 Анучин В. Встреча // Литературный современник. 1940. № 1. С. 5.

 175 «Песнь о Красном демоне» — название брошюры Анучина (Томск, 1919), насыщенной апокалиптическими видениями. Заповеди и призывы Демона, напоминающие одновременно и «Заратустру» Ницше, и заклинания сибирских шаманов, отражают подлинные — антибольшевист-ские! — настроения Анучина того времени («Заповедь новую даю вам — истребляйте друг друга, и велика будет ваша награда»; «Блаженни подлыи, яко тех есть царство всесветное» и т. п.).

 176 РГБ. Ф. 369. Карт. 124. Ед. хр. 62. Л.1.

 177 РГБ. Ф. 369. Карт. 124. Ед. хр. 62. Л. 5.

 178 РГБ. Ф. 542. Карт. 57. Ед. хр. 51. Л. 4.

 179 РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 3.

 180 РГБ. Ф. 369. Карт. 124. Ед. хр. 62. Л. 1.

 181 РГБ. Ф. 369. Карт. 233. Ед. хр. 1. Л. 1.

 182 РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 3.

 183 РГБ. Ф. 369. Карт. 124. Ед. хр. 62. Л. 5об.

 184 «…я зашел к т. Дзержинскому, с которым был лично знаком», — читаем в «Кратком жизнеописании» (РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 8). Знакомство, значит, было настолько близким, что Василий Иванович мог запросто «зайти» к председателю ВЧК!

 185 Краткие воспоминания Анучина о встрече с Фрунзе в 1904 году «в конспиративной квартире» на Васильевском острове, хранящиеся в РГАЛИ (Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 4. Лл. 1–4), опубликованы Е.Н. Никитиным (Менеджер. 1992. № 8(55). 21 апреля — 7 мая. С. 14; рубрика: «Неизвестные страницы истории»; заголовок: «Продать Сибирь американцам предлагал М. Фрунзе, если это в какой-то мере посодействует делу поддержания революции»).

 186 Петр Ананьевич Красиков (1870—1939), видный советский партработник. Родился в Красноярске. В 1890-е годы — марксист, социал-демократ; встречался с Лениным весной 1897 года в Красноярске. После 1917 года — член коллегии Наркомюста и заместитель наркома. В 1924 году — прокурор Верховного Суда СССР, с 1933 по 1938 год — заместитель председателя Верховного суда СССР.

 187 РГАЛИ. Ф. 1017. Оп. 1. Ед. хр. 8. Письмо (в фонде И. М. Бу-лацеля) представляет собой черновик, написанный карандашом (слово «черновик» — рукой Анучина). Приложена машинописная копия с приме-чаниями Анучина; между «черновиком» и машинописью — незначительные расхождения.

188 РГАЛИ. Ф. 1017. Оп. 1. Ед. хр. 8.

189 См.: Чехов А.П. Письма. Т. 10. Апрель 1901– июль 1902. М., 1981. С. 430–431 (примечания к письму Чехова от 1 января 1902 года, написанные И.П. Видуэцкой).

190 ИРЛИ. Ф. 39. Оп. 3. Ед. хр. 823. Л. 32.

191 Собственно, спор с Л.В. Азадовской и ведется этим странным способом. Азадовская утверждает, что Анучин — фальсификатор; Никитин опровергает, приводя обильные цитаты из писем или жизнеописаний… самого Анучина.

192 ЦГА Узбекистана. Ф. 1726. Оп. 1. Ед. хр. 70. Лл. 67—68. Фрагмент этого письма приведен Е.Н. Никитиным в статье «Был ли фальсификатором В.И. Анучин?» (Новый мир. 1993. № 4. С. 248).

193 РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 2. Ед. хр. 1. Лл. 6—7.

194 «Больших усилий стоило исследователям и библиографам отсеять подлинные мемуары от поддельных, ибо трудность увеличивалась тем обстоятельством, что нередко мистификатор строил свою подделку на основе подлинных записей автора, разными путями попавших ему в руки. Из этих записей, весьма незначительных по размеру, мистификатор часто создавал многотомные мемуары, обнаруживая при этом не только значительные беллетристические способности, но и большое уменье ориентироваться в историческом материале» (Ланн Е. Литературная мистификация. М.–Л., 1930. С. 144).

195 Славнин В. Томск сокровенный. Томск, 1991. С. 269.

196 Имеется в виду книга: Кошелев Я.Р. Русская фольклористика Сибири (XIX — начала XX вв.). Томск, 1962. На с. 118–119 автор цитирует письма В.И. Анучина к Потанину от 28 декабря 1912 года и 21 января (правильно: апреля. — К.А.) 1916 года.

197 Александр Григорьевич Грум-Гржимайло (1894–1966), географ, историк, биограф Г.Н. Потанина. Сын путешественника Г.Е. Грум--Гржимайло.

198 Владимир Михайлович Крутовский (1856–1938), врач; публицист, педагог; один из главных представителей сибирского областничества. В 1916–1920 годах издавал в Красноярске журнал «Сибирские записки» — орган областников. Арестован большевиками в декабре 1917 года как участник Чрезвычайного Сибирского областного съезда (освобожден 27 января 1918 года). В 1918 году занимал пост министра внутренних дел во Временном Сибирском правительстве. Арестован в 1938 году (умер в тюрьме).

Весной 1897 года Крутовский оказывал в Красноярске разнообразную помощь ссыльному В.И. Ульянову.

199 Сибирские огни. 1961. № 4. С. 183 (публикация и комментарии М. Вексельмана).

200 Дата — 14 октября 1901 года (РГАЛИ. Ф. 879. Оп. 1. Ед. хр. 1).

201 Поможем искусствоведам, продолжающим поиск. В письме к А.Н. Ту-рунову от 27 апреля 1941 года Анучин рассказывает: «Да, конечно, я был знаком с ним (Суриковым. — К.А.), много раз беседовал, собирал материалы и консультировал по его работе “Красноярский бунт”. Переписки с ним не было, имел я 3–4 коротеньких записки, но они погибли при жандармских обысках. Из моих писем к Сурикову сохранилось только одно, как раз по вопросу о Красноярском бунте, оно Вам может пригодиться. Письмо это сдано в Гос<ударственный> Литер-<атурный> Музей (Москва, Моховая 6) в моей коллекции № 46 (сдано 14–ХII–1937 г.), оно еще не было опубликовано» (цит. по машинописной копии в архиве К.М. Азадовского).

202 Цит. по машинописной копии в архиве К.М. Азадовского.

203 В Рукописном отделе Научной библиотеки Томского университета (фонд Г.Н. Потанина. Ед. хр. 462) находится письмо Анучина от 31 марта 1900 года. Эта записка делового характера принципиально отличается от пространных посланий того же времени, хранящихся в РГАЛИ.

204 РГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 2а. Л. 11об.

205 Уже в наши дни, опираясь на содержание этого фальшивого анучинского письма и цитируя из него обширный фрагмент, Л.А. Спиридонова делает обобщающий вывод: «..Мысль о том, что искусству нового мира при социализме должен соответствовать какой-то новый метод, занимала умы многих уже в конце XIX века» (Спиридонова Л. М. Горький: новый взгляд. М., 2004. С. 198; дата анучинского письма, согласно архивному источнику, — 3 ноября 1898 года; у Л.А. Спиридоновой — 22 октября/2 ноября 1898 года).

206 «В.И. Ленин и А.М. Горький. Письма, воспоминания, документы. М., 1958. С. 328 (2-е изд.: М., 1961; 3-е изд.: М., 1969).

207 См.: Авдеенко С. В доме у Чистых Прудов // Москва. 1960. № 4. С. 47.

208 Цит. по авторизованной машинописи в архиве К.М. Азадовского.

209 Никитин Е. Семейная честь или истина? // Новый мир. 1994. № 11. С. 249.

210 См.: Авдеенко С. В доме у Чистых Прудов // Москва. 1960. № 4. С. 46.

211 См.: Генина Н. «Аппассионата» // Огонек. 1963. № 43. 20 октября. С. 27. Публикация появилась через полтора месяца после беседы Е.П. Пешковой с Н.Н. Жегаловым.

212 Шухов И. В гостях у Е.П. Пешковой // Простор (Алма-Ата). 1964. № 1. С. 75. Если бы Екатерина Павловна внимательней прочитала воспоминания Анучина, то узнала бы, что доступ в Юдинскую библиотеку Ленину обеспечил Вл.М. Крутовский. Анучин не мог приписать этого себе, поскольку воспоминания Крутовского о его знакомстве с Лениным были напечатаны еще в 1925 году.

213 О значении и размахе деятельности Е.П. Пешковой в 1920—1930 годы дают представление два недавно изданных тома документальных материалов: Обречены по рождению... По документам фондов: Политического Красного Креста. 1918—1922. Помощь политзаключенным. 1922—1937/ Составители Л. Должанская и И. Осипова. Подготовка текстов, коммент. и вступл. И. Осипова. СПб., 2004; «Дорогая Екатерина Павловна... » Письма женщин и детей. Письма в их защиту. 1920—1936. По документам фондов: «Московский Политический Красный Крест», «Е.П. Пешкова. Помощь политическим заключенным»/ Составители Л. Должанская и И. Осипова. Подг. текстов, коммент. и вступл. Л. Должанская. Научный редактор Я. Леонтьев. СПб., 2005.

214 Книпер А.В. Фрагменты воспоминаний/ Публ. К. Громова и С. Бо-голепова // Минувшее. Исторический альманах. <Вып.> 1. Париж, 1986. С. 146.

215 Новый мир. 1994. № 11. С. 247.

216 Там же.

217 Новый мир. 1994. № 11. С. 247.

218 Потапов Л.П. Очерки по истории алтайцев. 2-е изд. М.–Л., 1953. С. 52.

219 Там же.

220 См.: Азадовская Л.В. В.И. Анучин в Сибири. Легенда и факты // Фольклор и литература Сибири. Вып. 3. С. 155.

221 См.: Азадовский К. Дети лейтенанта Шмидта появляются лишь там, где их ждут… Еще раз о письмах, которых не было // Литературная газета. 1994. № 16. 20 апреля. С. 6.

222 Я просил бы вывести из этого списка К.Д. Муратову. Опытный архивист, возглавлявшая в течение долгого времени Рукописный отдел Пушкинского Дома, Ксения Дмитриевна не сомневалась в убедительности доводов, приведенных Л.В. Азадовской, и не раз заявляла об этом.

223 Цит. по авторизованной машинописи в архиве К.М. Азадовского.

224 Горький и Сибирь. Письма, воспоминания. Новосибирск, 1961. С. 76.

225 А.А. Тарасова подтверждает в письме ко мне от 21 июня 1998 года: «У меня были большие сомнения, касающиеся этого письма, а ознакомившись с Вашими материалами, окончательно убедилась, что и последующие письма (во всяком случае — до мая 1911 года) — подделки Анучина».

226 Козлов В.П. Обманутая, но торжествующая Клио... С. 76.

227 См.: Штрайх С.Я. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века. М., 1930.

228 Козлов В.П. Обманутая, но торжествующая Клио… С. 77.

229 Бердников Л. Писатель, ученый или авантюрист? // Вечерний Красноярск. 2000. № 118. 13 октября. С. 3.

230 Таловский А. Кто такой В.И. Анучин. (Письмо в редакцию) // Сибирская жизнь. 1917. № 119. 6 июня. С. 2.

231 Анучин В. Встреча // Литературный современник. 1940. № 1. С. 7.

232 «Редакция была введена в заблуждение автором очерка В.И. Ану-чиным», — сказано в редакционном сообщении. Перепечатывая в 1947 году анучинский очерк, редакция «Сибирских огней» не обратила внимание на это опровержение и повторила лживое утверждение Анучина.

233 Письма В.И. Анучина к С.Е. Кожевникову // Сибирские огни. 1963. № 10. С. 167, 169.

234 РГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 2а. Л. 99.

235 Цит. по: Дэвлет М.А. А.В. Адрианов как этнограф // Репрессированные этнографы / Сост. и отв. редактор Д.Д. Тумаркин. М., 1999. С. 51.

236 См.: Дэвлет М.А. А.В. Адрианов как этнограф // Репрессированные этнографы. С. 51.

237 Славнин В. Томск сокровенный. С. 84, 253.

Версия для печати