Начиная сызнова разговор о Василии Ивановиче Анучине и его общественно-опасных деяниях, я, право, испытываю неловкость. Давно, казалось бы, отшумели страсти. Более сорока лет прошло с той поры, когда моя мать, Лидия Владимировна Азадовская (1904—1984), напечатала в журнале «Новый мир» документальную статью¹ , основной смысл которой можно свести к одной фразе: письма Горького к сибирскому этнографу и писателю В.И. Анучину (1875—1941), впервые опубликованные в 1941 году² , являются (в основной своей части) подделкой. Из двадцати шести известных ныне писем Горького, утверждала Л.В. Азадовская, семнадцать — апо­-
к­рифы.

Публикация Л.В. Азадовской имела широкий резонанс. Среди видных ученых и деятелей культуры, поддержавших ее в печати и частных письмах, были В.М. Жирмунский, И.С. Зиль­берштейн, Ю.Г. Оксман, Е.Д. Петряев… Точка зрения Азадовской утвердилась повсеместно, тем более что одновременно с новомирской статьей появилась еще одна работа. Ее автор — Борис Владимирович Яковлев (1913—1994), многократно писавший в те годы на ленинскую тему, высветил другой аспект биографии Анучина: его личное знакомство с Лениным, которое якобы имело место и состоялось весной 1897 года в Красноярске (Ленин провел в этом городе на пути в Шушенское около двух месяцев). Свои воспоминания о Ленине, озаглавленные «Встреча», Анучин напечатал в ленинградском журнале «Литературный современник» в начале 1940 года³ . Ровно через год, продолжая тему, Анучин опубликовал в Самарканде, где он тогда жил, историю своей переписки с Лениным⁴ . После войны (Анучина уже не было в живых) обе публикации объединяются в новосибирском журнале «Сибирские огни» под заглавием «Встреча и переписка с Лениным»⁵ . Вывод Яковлева полностью совпадал с мнением Азадовской, также затронувшей в своей статье ленинский эпизод: фальшивка. Не было и не могло быть ни встречи, ни пере­пис­ки⁶.

В 1992 году появился первый том биографического словаря «Русские писатели 1800—1917», в котором помещена статья об Анучине; ее автор — Е.А. Тенишева, научный сотрудник Института мировой литературы, — соглашалась с Л.В. Азадовской в том, что бульшая часть горьковских писем к Анучину, как и его красноярская «встреча» с Лениным, — фальсификация.

Но тогда же, в начале 1990-х годов, точка зрения Л.В. Аза­довской была подвергнута ревизии. В 1993 году все тот же московский «Новый мир» опубликовал статью Е.Н. Никитина под названием «Был ли фальсификатором В.И. Анучин?»⁷  Изложив ряд соображений, Е.Н. Никитин утверждал, что все письма Горького к Анучину — подлинные.

Ознакомившись с этой статьей, я ответил Никитину в «Литературной газете»⁸ . Опровергнуть его доказательства оказалось делом несложным, ибо автор, как выяснилось, был недостаточно информирован. Запутавшись в петербургских адресах Анучина, он пытался оспорить «основной» (по его утверждению) аргумент Л.В. Азадовской: дату первого письма Анучина к Горькому. Задачу мою облегчало и то обстоятельство, что после смерти Л.В. Азадовской осталась написанная ею документальная биография В.И. Анучина (доныне опубликованная лишь частично⁹ ).

Однако Е.Н. Никитин продолжал настаивать на своем. Для ответа на мою статью в «Литгазете» Никитину вторично предоставил свои страницы «Новый мир»¹⁰ . Обойдя молчанием конкретные обстоятельства (адреса, датировки писем и пр.), Никитин привел выдержку из письма Анучина к Сталину и процитировал ряд архивных документов, якобы подтверждающих подлинность писем Горького к Анучину, а также факт встречи (и переписки) Анучина с Лениным.

Ситуация усложнялась тем, что в начале 1990-х годов наметилась тенденция рассматривать Анучина как жертву советского режима. Этот взгляд проявился, например, в статье казанского историка А.Л. Литвина¹¹ , получившего в то время доступ к делу Анучина в архиве местного Управления КГБ. Действительно, с 1920 года Анучин находился в поле зрения советских «органов»; подвергался обыскам, допросам, преследованиям и т.д. Однако, используя ряд новых сведений, А.Л. Литвин некритически отнесся к фигуре самого Анучина, в частности, к его воспоминаниям о знакомстве и переписке с Лениным. Такое же сочувствие к Анучину сквозит и в статье Е.Н. Никитина, обильно цитирующего его неопубликованные записи о пытках и страданиях, которые он якобы претерпел в подвалах ЧК, и т.п.

Аргументация Никитина в его второй публикации показалась мне настолько невнятной, что я предпочел прекратить дискуссию. В конце концов, каждый вправе заблуждаться и даже упорствовать в своем заблуждении. Продолжал упорствовать и Е.Н. Никитин: год спустя в одном из горьковских сборников появилась его новая статья (варьирующая публикации в «Новом мире»)¹² .

На том бы, вероятно, все и завершилось, поскольку взгляд на Анучина, утвержденный Л.В. Азадовской, со временем окончательно взял верх; авторы статей и заметок новейшего времени характеризуют Анучина — если отвлечься от мелких неточностей — в целом достаточно объективно ¹³ .

Однако за последние годы ситуация вновь изменилась.        В 1997 году издательство «Наука» выпустило первый том      24-том­ного собрания писем М. Горького (вторая серия «Полного академического собрания сочинений и писем М. Горького», осуществляемого Институтом мировой литературы с 1968 года)¹⁴ . Это солидное многотомное издание является, согласно редакционному предуведомлению, «наиболее полным собранием эпистолярного наследия писателя, подготовленным на основе критического изучения всех доступных источников текста»¹⁵ . Каково же было мое удивление, когда, открыв четвертый том (1998), я увидел, что он начинается с поддельного письма Горького к Анучину. К настоящему времени (вышло в свет одиннадцать томов, охватывающих 1888—1915 годы) все семнадцать апокрифических писем опубликованы в этом издании, на титуле которого значится: «Российская Академия наук. Институт мировой литературы имени А.М. Горького». При этом все письма, как и полагается для изданий такого уровня, подробно комментируются (примечания к письмам Горького В.И. Анучину выполнены Е.Н. Никитиным).

«В результате анализа стиля, лексики, сопоставления реальных фактов и событий, о которых Горький сообщал Анучину, с фактами и событиями, упомянутыми в его (Горького) письмах того же периода к другим корреспондентам, рабочая группа пришла к выводу, что все 26 писем, адресованных Анучину, являются подлинно горьковскими» (4, 218).

Именно это заявление «рабочей группы» и побуждает меня вновь взяться за перо. Ибо в данном случае перед нами не точка зрения одного человека, а согласованная позиция экспертов, сотрудников Института мировой литературы, — историков, литературоведов, текстологов, архивистов.

Спешу оговориться. Я вовсе не собираюсь доказывать сам факт фальсификации, спорить или приводить новые аргументы. Все давно доказано — еще в 1965 году! Доказано, но… не досказано.

Наступило время сказать об Анучине все — подробно и в полный голос. В дальнейшем изложении я буду опираться главным образом на документы, обнаруженные в свое время Л.В. Азадовской, которую, в сущности, и следовало бы считать автором настоящей работы. Многолетний труд моей матери, сохранившийся в виде выписок, набросков и текстов (от черновых до полностью завершенных), используется мною фрагментарно и выборочно — в соответствии с нынешним состоянием этой запутанной многолетней истории.

 

О семейном сговоре

 

Первые подозрения в отношении Анучина и горьковских писем к нему появились у Л.В. Азадовской в начале 1960-х годов. Готовя к печати письма сибирских ученых и писателей к моему отцу, Марку Константиновичу Азадовскому (1888—1954), Лидия Владимировна задумалась над фразой из письма искусствоведа и библиографа А.Н. Турунова (1893—1954) от 5 апреля 1946 года:

«Недавно я видел небольшую прелюбопытную брошюрку: “Письма М. Горького к В.И. Анучину”!!! Самарканд, изд. Педагогич. института. 1941. Там 23 письма, публикуемые по копиям, снятым с подлинных В.И. Анучиным. Удивительные письма! Неужели они были когда-либо действительно написаны?»¹⁶ 

Что именно ответил (и ответил ли) Марк Константинович на вопрос своего старого друга в 1946 году, неизвестно. Однако ясно, что и он испытывал немалые подозрения относительно подлинности горьковских писем и не раз обсуждал эту тему с А.Н. Туруновым. Спустя несколько лет М.К. Азадов­ский писал ему: «…Узнал о существовании книжки “Письма Горького в Сибирь”, вышедшей в 1946 г.¹⁷ , — и очень огорчился, ибо этой книжки у меня нет. А Вы ее знаете, видели? Что это, опять перепечатка анучинских текстов, которые, — повторяю, — вызывают у меня, ей-ей-ей, какое сомнение»¹⁸ .

Азадовский и Турунов хорошо знали, о ком идет речь. Они оба были сибиряки, иркутяне. В 1918—1920 годах оба жили в Томске (Азадовский преподавал, Турунов учился в Томском университете). Там же подвизался тогда и Анучин; он выступал с лекциями и докладами, участвовал в тех же научных мероприятиях, что и Азадовский (например, в Съезде по организации Института исследования Сибири в январе 1919 года). И Азадовский, и Турунов переписывались с В.И. Ану­чиным и, конечно, знали, какую он снискал себе репутацию еще до 1917 года. Позднее Марк Константинович, редактируя в «Сибирской советской энциклопедии» отдел «Искусство и литература», с величайшей осторожностью отнесся к присланной ему Анучиным «Curriculum vitae» и поместил о нем в первом томе (1929) лишь краткую заметку.

В своей публикации 1995 года Е.И. Никитин выдвинул в отношении моей матери нелепое и оскорбительное предположение: мол, ее статья (как и работа Б.В. Яковлева) появилась в 1965 году — аккурат в то время, когда стала готовиться многотомная «биохроника» В.И. Ленина, и «кому-то показалось неудобным», что в ней будет упомянуто об Анучине («эсере» и «моральном анархисте»)¹⁹ . Другими словами, Л.В. Азадовская выполняла заказ, притом — политический: «подчищала» биографию Ильича.

 Первый том «биохроники» вышел в свет в 1970 году; Л.В. Азадовская начала работать над книгой об Анучине в 1961—1962 годах (видимо, этот «кто-то» загодя обеспокоился чистотой ленинского образа). Я хорошо помню, как начиналась и протекала эта работа и какие в действительности возникали препятствия на ее пути к печатному станку. Будучи в Москве, я не раз беседовал — по просьбе Лидии Владимировны — с литературными чиновниками, главными редакторами и др. К середине 1960-х годов Анучин был, выражаясь по-нынешнему, настолько «раскручен», что любые сомнения в отношении его писаний воспринимались едва ли не как кощунство. Ореол знакомца и корреспондента Ленина и Горького магически действовал на умы партийных редакторов и цензоров. Имя Анучина уже не раз появлялось в центральной печати — впервые в 1941 году, когда редакция «Сибирских огней» объявила о готовящейся публикации 23-х писем Горького.

«Это наиболее интересные из всех известных писем Горького к сибирякам, — оповещала многомиллионного читателя центральная “Правда”. — В них имеется много глубоких вы­сказываний Алексея Максимовича о Сибири и сибирской литературе <…> В.И. Анучин принимал участие в революционном движении в Сибири. Был лично знаком с В.И. Лениным, переписывался с ним»²⁰ .

Книгу сибирских писем Горького, изданную в 1946 году, расхвалил на страницах «Сибирских огней» горьковед И.А. Груз­дев²¹ , слепо доверявший всему, что выходило из-под пера Анучина; появился и ряд других откликов. Воодушевленные успехом, С.Е. Кожевников и А.Л. Коптелов в разных вариантах тиражируют сюжет «Горький и Сибирь»²² . Увлекшись ленинской темой, Коптелов публикует в 1963 году первую часть будущей «трилогии» — роман «Большой зачин», посвященный пребыванию Ленина в Красноярске (и вызвавший, естественно, поток восторженных рецензий в советской печати). Один из персонажей романа — В.И. Анучин, чье имя с течением времени нерасторжимо соединяется с биографией Горького и Ленина. Отдельные фразы, удачно вложенные Анучиным в уста Горького или Ленина²³, широко цитируются, становятся «крылатыми».

На этом фоне работа Л.В. Азадовской не имела практиче­ски никаких шансов; все ее усилия напечатать статью наталкивались на противодействие. Особенно рьяно защищали фальшивку имлийские горьковеды. В моем архиве хранится примечательный документ — рецензия (внутренняя) на первый вариант статьи Азадовской, написанная научным сотрудником ИМЛИ Н.Н. Жегаловым (1913—1984). Вот его окончательный вывод:

«Мы не располагаем документами, позволяющими с непоколебимой уверенностью и точностью доказать подлинность тех горьковских писем к В.И. Анучину, оригиналы которых не сохранились. Включение этих писем в эпистолярное наследие Горького основано на доверии к В.И. Анучину. Надо заметить также, что по содержанию и стилю письма эти — вполне горьковские, даже трудно представить, чтобы они могли быть плодом фальсификации…»

Неизвестно, как развивались бы события, если бы работу Лидии Владимировны не поддержали А.Т. Твардовский и А.Г. Дементьев (в то время — заместитель главного редактора «Нового мира»). Впрочем, и редакции старого «Нового мира» пришлось сражаться за «Историю одной фальсификации», отстаивая ее «в инстанциях» (истории этой «Истории…» можно посвятить отдельную статью²⁴ ).

Мое собственное видение «сюжета» определилось сразу же, как только Лидия Владимировна познакомила меня с сутью дела. Суть же заключалась в следующем. Если верить брошюре, изданной в Самарканде (см. примеч. 2), Горький написал Анучину в 1901—1914 годах 23 письма. Подлинность шести из них, относящихся к 1912—1914 годам, не вызывала сомнений (сохранились подлинники или копии, отпечатанные на принадлежащей Горькому машинке). Остальные семнадцать писем сомнительны: 1) оригиналы или достоверные копии отсутствуют, письма напечатаны с копий, изготовленных самим Анучиным; 2) ответные письма Анучина соответствуют по своему содержанию лишь подлинным письмам Горького, в основном — за 1912—1913 годы; писем же за 1901—1911 годы в архиве писателя, как и в других хранилищах, не обнаружено; 3) в письмах встречаются фактические неточности, смысловые несообразности и несоответствия в датах; 4) содержание и стиль писем в отдельных случаях таковы, что полагать их автором Горького — невозможно.

 К тому же Л.В. Азадовская обнаружила документ, окончательно укрепивший ее подозрения: первое письмо Анучина к Горькому. Оно датировано 23 мая 1911 года (переписка же, как помнит читатель, велась якобы с 1901 года). «Глубокоуважаемый Алексей Максимович, — пишет Анучин. — Извините, но я решил послать Вам мою книжку <…> предварительно шлю визитную карточку — вероятно, Вам не приходилось слышать моего имени»²⁵ .

«…Не приходилось слышать моего имени» — с этими словами Анучин обращается к человеку, от которого к тому времени он получил уже якобы девять писем, исполненных восхищения, сочувствия и иных приязненных чувств! Оспорить, как известно, можно самый бесспорный факт. Мы хорошо научились опровергать очевидное и громоздить мифы на историческом поле. Как это делается в современном отечественном горьковедении, будет показано ниже. Тем временем, продолжая отстаивать «семейную честь», я хотел бы ближе познакомить читателя с нашим героем.

 

Мещанин, крестьянин, рабочий

 

Исследуя архивные материалы, связанные с жизнью и деятельностью Анучина, Л.В. Азадовская пришла к выводу, что его биография в том виде, как она изложена в его собственных жизнеописаниях, анкетах и других документах, либо вовсе не отвечает действительности, либо требует существенной корректировки.

Совпадает лишь одно — дата и место рождения: 2/14 апреля 1875 года, село Базаиха Красноярского округа Енисей­ской губернии (ныне Базаиха — один из районов Краснояр­ска). Далее начинаются недоумения и вопросы.

Подлинная фамилия Василия Ивановича — Онучин; с ней он прожил первые 25 лет своей жизни. Затем сменил ее на более «звучную» — Анучин. Еще позже (1929), заполняя одну из анкет, Анучин изобразил свою фамилию в таком виде: «Анучин-Амурсана»²⁶ .

Сложнее обстоит дело с тем пунктом анучинской анкеты, который принято называть «социальное происхождение». Родители Анучина принадлежали к мещанскому сословию, и в официальных источниках до 1917 года Василий Иванович фигурирует преимущественно как «красноярский мещанин». «…Родился <…> в семье красноярского мещанина, — сказано об Анучине и в словаре “Гранат”, — (дед по отцу был каторжанин)»²⁷ . Однако со временем мещанское происхождение вытесняется «крестьянским»²⁸ ; позднее — «пролетарским». Отец-мещанин превращается в рабочего, затем в безграмотного рабочего, еще позднее — в чернорабочего. «Безграмотный рабочий с золотых промыслов», — писал Анучин об отце в одном из «жизнеописаний» (по содержанию — около 1930 года)²⁹ . С годами родословная обогащается новыми деталями: «…Дед и бабка по отцу — оба каторжники; отец — сперва чернорабочий с золотых промыслов, потом — кучер, мать — кухарка»³⁰ . В письме к А.Н. Турунову от 27 апреля 1941 года Анучин уточняет, что его отец служил кучером у красноярского золотопромышленника П.И. Кузнецова³¹ .

Непросто разобраться и в графе «образование». Окончив в Красноярске церковно-приходскую школу (1886) и духовное училище (1891), Анучин поступает в Томскую духовную семинарию, однако из шести классов ему удается закончить только четыре; в мае 1896 года он подает прошение об отчислении. Осенью 1897 года Анучин переезжает из Томска в Петербург. 16 декабря 1900 года охранное отделение сообщало о том, что «красноярский мещанин Василий Иванов Онучин по прибытии в С.-Петербург поступил в число студентов здешней Духовной Академии и вольнослушателей Археологиче­ского Института, но из обоих учебных заведений вскоре вышел, затем состоял учеником рисовальной школы, после чего занялся литературным трудом и в настоящее время получил место в редакции “Юридической газеты”…»³² 

Конечно, не имея законченного среднего образования, Анучин никуда и не мог поступить, разве что по собственному желанию посещать лекции. Так, осенью 1899 года он записался вольнослушателем в Археологический институт (одно из столичных учебных заведений того времени), откуда к декабрю 1900 года он вовсе не «вышел», напротив: продолжал посещать занятия вплоть до весны 1902 года.

В своем «Жизнеописании» Анучин указывает, что обучался также на курсах Лесгафта и физмате С.-Петербургского университета³³ . Это — чистая фантазия, не подтвержденная ни одним документом³⁴ , как и версия о том, что он «был председателем Красноярского студенческого землячества» или «председателем Комитета объединенных сибирских землячеств»³⁵ . Все «образование» Анучина ограничивается, в сущности, четырьмя классами Томской духовной семинарии.

Однако в одном из документов — справке о В.И. Анучине, подготовленной в 1939 году Узбекским гос. университетом для Высшей аттестационной комиссии «об утверждении в ученом звании профессора по кафедре народоведения (этно­графия и антропология)», — указывалось (конечно, со слов самого Анучина), что он окончил в 1902 году Археологиче­ский институт, а в 1905 году — аспирантуру при Музее этно­графии Академии наук³⁶ . Излишне говорить, что никакой аспирантуры (в современном понимании) в то время вообще не существовало. Из той же справки можно узнать, что 4 октяб-
ря 1921 года Анучин был избран профессором «Омской
Зем<ельной> Академии»³⁷  (избран «по конкурсу» по кафедре народоведения, — уточняется в «Жизнеописании»³⁸ ). Каким образом и почему недоучившийся семинарист смог получить это звание (да еще в Академии, в которой никогда не преподавал), остается до настоящего времени загадкой. Так или иначе, но с 1922 года Анучин фигурирует преимущественно как «профессор». Высланный из Томска в Казань, он преподает в местном Восточно-педагогическом институте, а в 1928 году перебирается в Самарканд; здесь, судя по документам анучинского архива, он «профессорствует» в Педагогическом институте, затем — в Узбекском гос. университете.

Вопрос о «профессорстве» Анучина требует отдельного изучения. В декабре 1924 года в Казани Анучин — после произведенного у него обыска — был подвергнут допросам; изучив полученные им материалы, уполномоченный секретного отдела местного ОГПУ пришел к заключению, что профессор Анучин является «дутой мировой величиной» и его надлежит лишить права преподавания и выслать в город, где нет студентов³⁹ . И хотя Анучину удалось удержаться в Казани и продолжить свою преподавательскую деятельность, однако в справочнике «Научные работники Казани» (1927) он значится как преподаватель (не профессор и даже не доцент!) Восточно-педагогического института. Сомнения в «профессорстве» Анучина еще более усиливаются при знакомстве с его личными документами, хранящимися ныне в архивах Ташкента и Самарканда.

 

Археолог, этнограф, этнолог, антрополог, востоковед, лингвист

 

По окончании курса (в мае 1902 года) Анучин получил звание «члена-сотрудника» Археологического института. Но еще за год до этого он устраивается в Русское археологическое общество, где работает в качестве помощника библиотекаря до весны 1905 года⁴⁰ . Одновременно Анучин числится сотрудником в Музее антропологии и этнографии при Академии наук.

Решив посвятить себя изысканиям в области изучения Сибири, Анучин заводит в те годы знакомство с видными русскими учеными-этнографами: В.В. Радловым, Л.Я. Штерн­бергом, Д.А. Клеменцем и др. Особенно покровительствует ему академик В.В. Радлов, директор Музея антропологии и этнографии, председатель правления Общества изучения Сибири и улучшения ее быта, председатель Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии и т.п. «Вы, так сказать, мой крестный отец по науке, — писал ему Анучин 22 апреля 1909 года, — только благодаря Вас (так! — К.А.) я попал в научные работники…»⁴¹ 

Поначалу молодой сибиряк пользуется безусловным доверием и даже расположением маститых петербургских ученых; в 1902 году ему поручается совершить научную экспедицию в родную Сибирь — на раскопки городищ между Минусинском и Красноярском. С этого времени начинается экспедиционная деятельность Анучина. Он разъезжает по Сибири, работает на раскопках, занимается изучением сибирских народов, сбором этнографических материалов, делает фольклорные записи, проводит антропологические измерения. Начиная с осени 1904 года объектом научных изысканий Анучина становится вымирающее племя енисейских остяков (современное название — кеты). Между 1902 и 1909 годами Анучин совершил по меньшей мере пять экспедиций. Почти каждая из них заканчивалась плачевно, прежде всего — для тех учреждений, которые щедро финансировали поездки Анучина по Сибири: немалые суммы, ассигнованные на его экспедиции, не принесли в сущности никаких результатов. Итогом научной деятельности Анучина оказался ряд вымученных отчетов, приводивших в недоумение петербургских академиков, и несколько более    чем скромных публикаций. «В.И. Анучин из сборов своих ничего не опубликовал…», — подытоживал позднее В.Г. Богораз⁴² .

При поддержке из Петербурга Анучину удается получить место в родном Красноярске: в декабре 1904 года его избирают правителем дел Красноярского Подотдела Восточно-сибирского отдела РГО (Русского географического общества). В апреле 1905 года Анучин прибывает в Красноярск, чтобы приступить к работе. Пребывание Анучина в этой должности привело в 1906 году к одному из первых (впоследствии их будет немало) громких скандалов. Выяснилось, что Анучин в течение года вообще не занимался делами Общества, зато стремился «путем заметок в местной газете обратить внимание большой публики на Подотдел и заронить в ней подозрение, что в Географическом обществе делается что-то не сов­сем ладное…» (часть «заметок» была напечатана анонимно). Кроме того, на Анучина пало подозрение в том, что он, «по-видимому, расходует деньги Подотдела»⁴³ . В мае 1906 года Распорядительный комитет РГО предложил Анучину сложить с себя полномочия правителя дел. Однако Анучин этому решению не подчинился и повел — «при помощи самого беззастенчивого искажения истины, самых бесцеремонных передержек и прямой лжи <…> с полной непристойностью»⁴⁴  и т. п. — войну против своих противников в учрежденной им в то время газете «Красноярский дневник». Среди упреков, предъявленных Анучину, был и такой: анонимные лжесвидетельства в печати. Борьба шла с переменным успехом. 19 октября 1906 года в четвертом участке г. Красноярска было рассмотрено дело «по обвинению В.И. Анучина в присвоении звания правителя дел Географ<ического> О<бщест>ва и удержании имущества последнего». Анучин был оправдан и подал апелляцию⁴⁵ . Тем не менее в январе 1907 года Анучина исключают из числа действительных членов Красноярского Подотдела РГО, хотя он и после своего исключения «продолжает держать у себя делопроизводство». Роль Анучина во всей этой истории характеризуется как «агрессивная, прямо-таки до цинизма»⁴⁶. 

О деятельности В.И. Анучина в Красноярске и его научных экспедициях 1905—1906 годов поведал В.Ю. Григорьев, председатель Красноярского подотдела РГО в 1905 году, в письме к Д.А. Клеменцу от 7 сентября 1906 года:

«Может быть, Вы помните, что, проводя В.И. Анучина в правители дел Красноярского подотдела, я стремился обогатить последний вторым энергичным работником <…> К сожалению, я довольно горько ошибся, так как с появлением на здешнем горизонте В.И. Анучина образовалась в Подотделе довольно удушливая атмосфера интриги и сплетни <…> Мне, признаться, до брезгливости неприятно участвовать во всей этой довольно-таки глупой и пошлой истории, и, конечно, я не стал бы обременять ею Вас, если бы Анучин своим странным поведением делал неприятное только нашему Географическому Обществу: мне кажется, он компрометирует не только его, но и то дело, для которого он ездит в Туруханский край <…>

Прежде всего про Туруханские поездки Анучина рассказывают нечто легендарное. Говорят, напр., что в иных случаях этот “молодой ученый”, находясь среди дикарей, надевает костюм с светлыми пуговицами и выдает себя за какого-то тойона, в других случаях он якобы фигурирует в качестве московского профессора Анучина⁴⁷ . Этим рассказам люди, успевшие познакомиться с В.И. Анучиным, склонны верить и видеть в этом господине не столько исследователя, сколько просто-напросто И.А. Хлестакова. Не принимая, однако же, на себя ответственность за рассказанное, я, однако же, не могу не присоединиться к неоднократно слышанному мною недоумению в отношении анучинских исследований. Ведь ему поручено по преимуществу лингвистическое исследование немногочисленного и вымирающего племени для уяснения главным образом происхождения остяков, то есть исследование весьма сложное и, можно сказать, тонкое, которое по плечу далеко не всякому, особенно после наблюдений и предположений Кастрена⁴⁸ . Во всяком случае, от исследователя требуется масса энергии, самой точной и скрупулезной работы по исследованию языка как остяцкого, так и других.

 Однако же В.И. Анучин живет в Красноярске и в Туруханский край ездит только летом месяца на два, из коих, конечно, не все проводит с остяками. Правда, прошедшею зимою у него жили два остяка, но эти два остяка — малые дети, кои, являясь у Анучина какими-то казачками, едва ли могут развернуть перед исследователем, и притом правильно сколько-нибудь, весь остяцкий лексикон и конструкцию остяцкой речи, тем более что Анучин, до начала своего теперешнего исследования, инородческих наречий, и в частности остяцкого, совершенно не знал. При таких условиях нельзя не натолкнуться на предположение, особенно в связи с не особенно блестящими способностями Анучина и его феноменальной ленью, что в лучшем случае он пользы народоведению не принесет, а, пожалуй, что-либо там запутает»⁴⁹ .

Анучин не сразу растерял запас доверия…. Будучи человеком незаурядным, весьма неглупым, расчетливым и находчивым, он искусно пользовался доверчивостью других людей. В письмах (тем более устных беседах) с В.В. Радловым или Л.Я. Штернбергом он изобретательно выискивал причины, оправдывающие его бездеятельность и даже непростительные проступки. Ему многое прощалось, во всяком случае, в первые годы. Бесспорно, играла роль и общественная позиция Анучина, не скрывавшего своих свободолюбивых — в духе вре­мени — настроений; это импонировало передовой интеллигенции.

В феврале 1907 года Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии принял решение ассигновать Анучину на окончание работ по исследованию наречия енисейских остяков 1200 рублей, «включая в эту сумму и расходы по возвращению г. Анучина в Петербург»⁵⁰ . 28 мая 1907 года, сообщая Л.Я. Штернбергу, что «дело идет хорошо», Анучин просит прислать ему денег — «те 200 р., которые ассигнованы на поездку в Питер»⁵¹ . Деньги, видимо, были получены, и осенью 1907 года Анучин возвращается в Петербург. 11 декабря 1908 года Анучин был принят в члены Русского географического общества⁵² . Тогда же, в 1908 году, ему поручают новую экспедицию — к енисейским тунгусам (для сбора и закупки этнографических материалов).

Об этой экспедиции, полностью провалившейся, следует сказать особо.

 

Экспедиция 1909 года

 

Из переписки официальных ведомств явствует, что весной 1909 года губернское жандармское управление Енисейского края получило «агентурные сведения» о том, что Анучин, разъезжая по Туруханскому краю, осуществляет, под видом научных исследований, посредничество между политическими ссыльными и их единомышленниками, доставляет ссыльным партийную литературу, прочую корреспонденцию и, возможно, оружие. В виду этих обстоятельств, сообщается в отзыве енисейского губернатора от 3 декабря 1913 года на имя томского губернатора: «1 июня 1909 г. Анучин был подвергнут енисейским уездным исправником обыску в порядке охраны, но безрезультатно»⁵³ .

В отчете для Музея антропологии и этнографии (дата — 13 октября 1909 года) Анучин описал эти события следующим образом:

 «В день выезда из Енисейска, за час до отхода парохода у меня был сделан обыск, полиция разбила все мои экспедиционные ящики, разложила по трюму баржи все вещи, но ничего преступного не нашла, и я поехал в Туруханский край. Вещи кое-как укладывались в пути, многое потерялось, многое утратилось, как, напр<имер>, вскрытые фотограф<ические> пластинки.

Когда я высадился в Туруханском крае, укупорил вещи и прибыл к тунгусам, меня вызвал обратно полицейский пристав и объявил требование туруханского генерал-губернатора: “Не отлучаться со станка на р. Енисее впредь до прибытия генерала, который будет через три дня”. Вместе с тем мне приказали о каждом моем шаге предварительно сообщать полиции <…>

В средине июля приехал губернатор (туруханский). Он объявил, что гласный надзор не фикция и не ошибка, но “можете, если хотите, работать”. Может быть, это наивность, а вернее, издевательcтво. Тут же открылись причины: меня заподозрили в том, что я под видом экспедиционных вещей провозил оружие для политич<еских> ссыльных. Они же устроили гнусную эспроприацию — следовательно, я соучаст­ник и мне угрожает военный суд.

“Очень рекомендую, сказал генерал, ехать немедленно в Иркутск для реабилитации, иначе подозрения усилятся”.

Время было упущено, работать кое-как да еще под надзором — пустая трата времени. Я написал Вам отчет о крахе поездки и в начале августа был в Красноярске. Военный суд состоялся в конце сентября, и из отчетов о нем видно, что я не фигурирую там. Я легко реабилитировался, но ведь этого мало. Экспедиция погибла, и я оказался на улице без работы и без денег. Я обратился к Иркутскому генерал-губернатору с просьбой назначить особое расследование по моему делу — о беззаконности задержания и гласного надзора; мне нужны были доказательства моей полной невиновности, чтобы представить их Музею <…>

В настоящее время, согласно моему прошению, ведется расследование моей трагикомедии. Экспедиция, во всяком случае, провалилась. Немногие вещи, которые я вывез, лежат в Красноярске — извините, что мне сейчас не до них»⁵⁴ .

Что правда, что ложь в этом хитро сплетенном «отчете» — разобраться непросто. Безусловно соответствуют истине лишь два обстоятельства: полученные жандармами «агентурные сведения» и факт обыска. Безусловный вымысел — официальный «гласный надзор» и военный суд в Красноярске (к которому Анучин, если вчитаться в его изворотливо составленный текст, как бы привлечен, но в котором, тем не менее, «не фигурирует»).

Документы свидетельствуют: высланный из Красноярска в 1907 году за редактирование «Красноярского дневника» Анучин в последующие годы почти не привлекал к себе внимание полиции. Обращаясь в феврале 1915 года в Департамент полиции с просьбой о предоставлении ему места службы при Управлении томского округа путей сообщения, Анучин жаловался на «излишнюю строгость» по отношению к нему со стороны местного губернатора. «…Обо всех лицах, поступающих на службу, запрашиваются сведения за последние пять лет, а для меня сделано исключение <…> это особенно несправедливо еще и потому, что со времени криминальных годов (имеются в виду годы Первой русской революции. — К.А.) за мною не числится ничего предосудительного….»⁵⁵ 

Свои приключения летом 1909 года Анучин описал и в «заявлении» в Совет Этнографического отдела Русского музея (дата заявления — 27 февраля 1910 года). С Д.А. Клеменцем, заведующим этого Отдела, Анучин самостоятельно (втайне от Музея антропологии и этнографии и Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии) вступил в 1909 году в переписку и сумел получить от него — все для той же цели (сбор этнографических коллекций) — в общей сложности 1200 рублей.

«…В г. Енисейске полиция произвела у меня тщательный обыск, — сообщал Анучин. — Был вскрыт весь мой багаж, разбиты все экспедиционные ящики, тысячи мелких вещей были разбросаны по трюму, среди массы ящиков и бочек. Ничего предосудительного при этом не нашлось, о чем и составили протокол, затем передо мной извинились и в таком растерзанном виде любезно разрешили ехать дальше».

 Важнейшая деталь (вокруг нее, собственно, и строится весь сюжет): разгром «экспедиционных ящиков». Заметим, что дело происходит на пути к месту будущей экспедиции, так что никаких результатов экспедиционной деятельности (материалов, предметов, записей и пр.) в этих ящиках еще не могло быть⁵⁶ .

«Стражники, во власти которых я оказался, — описывает далее Анучин свои приключения, — все время вмешивались в работы, ставили всяческие препятствия, как, напр<имер>, один из них издал приказ: “К Анучину не подходить и отнюдь с ним не разговаривать”. Тут же последовало и разъяснение этого приказа (привожу дословно из заявления иркутскому генерал-губернатору). “Этот самый Анучин со Столыпиным⁵⁷  и с Селивановым (иркут<ский> ген<ерал>-губернатор) знаком, об ручку с ними здороватца, кофий вместе в ресторане пьют, ну он и наушничает, все наши дрязги им преподносит, а тут отписывайся!”

Очевидно, полицейский имел в виду мои статьи о Туруханском крае, на основании которых от местной администрации неоднократно требовали объяснения.

Так или иначе, и русские, и инородцы не смели ослушаться, и положение бойкотированного окончательно лишило меня возможности работать <…>

После разговора с ген<ерал>-губернатором мне пришлось бросить все работы и немедленно же ехать для объяснения с Енисейским жандармским управлением, не повидав своих помощников и не узнав о результатах их работ.

Таким образом, все коллекции, купленные мною и моими помощниками, остались на месте.

 В начале августа я прибыл в Красноярск и принялся за хлопоты. Жандармское управление официально сообщило, что “за Анучиным ничего не числится, надзора за ним управление учреждать не просило”. Тогда я обратился к г. иркутскому генерал-губернатору <…>

Таковы обстоятельства, в силу которых я был лишен возможности доставить коллекции Музею своевременно, т.е. осенью 1909 года.

Прошу Совет Этнографического Отдела отсрочить мне время доставки коллекции енисейцев»⁵⁸ .

Ни слова — о военном суде в Красноярске или ведущемся «расследовании». Невозможно понять, где находятся коллекции: то ли в Красноярске, то ли в Туруханском крае. Но важнее другое. Ссылаясь на обыск и «надзор», Анучин объясняет провал экспедиции, на которую затрачены немалые средства. Пройдет почти двадцать лет, и сценарий повторится: именно обыск и преследование по политическим мотивам («положение бойкотированного») окажутся у Анучина причиной исчезновения ленинских писем, автографов горьковских писем и др.

Какова же судьба коллекций?

Осенью 1909 года В.В. Радлов телеграммой напомнил Анучину о необходимости доставить в Петербург материалы экспедиции, вернуть экспедиционные вещи (фотоаппарат, негативы и др.). На это Анучин разразился длинным истерическим письмом (от 14 октября 1909 года) на имя Л.Я. Штернберга, в котором рассказал о ходе экспедиции, начиная с осени 1908 года, — о том, что он и двое его помощников, не имея возможности сразу же выехать в Туруханский край, «без малого полгода <…> бездельно жили за счет экспедиции», что, не имея от Музея дополнительной поддержки, он (Анучин) «покривил совестью и решился сбыть за границу курганные костяки», что он не может устроиться на постоянную службу и, бедствуя в настоящее время, вынужден размениваться на публичные лекции, и т.д.

«А нужда донимала, — рассказывает Анучин. — И я пустился во все тяжкие. Я проституировал пером и писал ради нескольких грошей. Я как чистейший авантюрист разменял на мелочь свои познания и выступил с публичными лекциями о Туруханском крае. У меня не хватило совести сделаться предпринимателем, и я читал в пользу благотворительных обществ, а они мне дают по 10 р<ублей> за выступление. Я читал в городах, читал в деревне. Читал чистой публике и публике демократической, и буржуям, и приказчикам, и кухаркам, не откажусь прочитать и в публичном доме. Я под видом злоключений енисейцев и других туруханцев говорю им о человеческих гадостях и о человеческих болях, говорю о себе <…>И чем сильнее я ругаюсь на лекциях, тем больше шуму и оваций, мне шлют приглашения из городов, меня делают популярным, и ни одно животное не сообразит, что я проституирую, что я презираю и себя, и моих почтенных слушателей, ни один человекоподобный не догадывается, что я красноречив с голоду»⁵⁹ .

Жалобное, во многом нарочитое и стилизованное, не без юродства и самооговора, письмо Анучина завершалось просьбой оставить его «на время» в покое.

Все это — в переводе на русский — означает: растра­тив­ший казенные деньги, Анучин продал часть собранных им  материалов за границу и придумывал разного рода были             и небылицы, дабы уклониться от уголовного преследования.

Отчитываясь перед Министерством иностранных дел в своих расходах за 1903—1909 годы, Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии указал сумму, которая была израсходована за этот период на научную деятельность В.И. Ану­чина — 7 677 руб. 90 к.⁶⁰  Результат этой деятельности, как мы знаем, оказался почти нулевым.

Что же касается денег, полученных Анучиным в 1909 году от Этнографического отдела Русского музея, то здесь дело обернулось воистину «трагикомедией». 30 апреля 1911 года, на заседании Совета Этнографического отдела Русского музея, князь Д.Э. Ухтомский доложил, что «должник Музея» В.И. Анучин «пожертвовал Отделу тунгусские и русские вещи всего на сумму 115 р. 75 к. Вещи крайне неудовлетворительные». Заседание постановило: «Пожертвование В.И. Анучина отклонить, вещи вернуть В.И. Анучину под расписку; дело же В.И. Анучина передать юрисконсульту Импер<аторского> двора»⁶¹ . Можно в этой связи привести также слова А.А. Макаренко, впоследствии с прискорбием писавшего о том, что доброе имя Д.А. Клеменца «роковым образом» сплелось с именем В.И. Анучина и ему подобных: «Как этими деньгами распорядился В.И. Анучин, так и осталось тайной для отдела и завед<ующего> им»⁶² . А В.М. Могилянский, директор Музея Александра III, открыто говорил сибирякам следующее: «Хорош ваш Анучин, нечего сказать; выдали ему деньги на покупку коллекций, и как в воду человек канул. Писали ему, напоминали, просили присылки коллекций, отчета — молчит. Наконец, вот недавно получили ящик, вскрыли, и оказался какой-то мусор, который пришлось выбросить»⁶³ .

На этом, собственно, и закончилась научная карьера Анучина: Академия наук, Музей Александра III и Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии начисто отказались иметь с ним дело и финансировать его «проекты».

 «Моральный анархист» и «жулик»

 

Неудачные попытки найти доходное место или издавать свой журнал в Петербурге⁶⁴ , где Анучин проводит несколько месяцев в конце 1910 — начале 1911 года, побуждают его снова вернуться в Сибирь. В августе 1911 года он поступает на службу в Переселенческое управление г. Томска, работая в дорожно-строительном отделе в должности техника. Затем переходит в Округ путей сообщения, где числится до апреля 1917 года. Однако его неуемная натура настойчиво ищет иных возможностей самоутверждения — на общественном и литературном поприще. Он постоянно выступает с публичными лекциями, печатает публицистические статьи в сибирских газетах, вынашивает разного рода замыслы и начинания.

К тому времени репутация Анучина в Сибири вполне определилась. В письме к этнографу и фольклористу (в прошлом — политическому ссыльному) А.А. Савельеву научный сотрудник Красноярского музея А.П. Ермолаев отзывался   
об Анучине следующим образом (письмо от 6 апреля 1912 года):

«…Вы, Ант<он> Ант<онович>, пишете о статье Анучина в “Сиб<ирской> Жизни”⁶⁵ . Вам она понравилась, а мне так сильно нет, и вот почему. Вас<илий> Ив<анович> Анучин — один из тех этнографов, которые несколько лет подряд получали от Академии Наук жалованье (кажется, 100 р. в месяц) и всякие разъездные, собирали коллекции, а в результате их работы — ряд газетных статей “о нашем известном этнографе….”, по-
том — ряд легких докладов, а затем… В.И. Ану­чин не этнограф, а железнодорожный деятель⁶⁶ , этнография по боку, т<ак> к<ак> из Академии его выставили за очень некрасивые махинации с коллекциями, собранными на академич<еские> деньги. Коллекции в значительной части пошли за границу. Оказалась даже чуть ли не растрата денег и т.д. и т.д. А теперь он пишет о создании музеев, обществ и т.д., пишет о разграблении, забыв, что сам делал…»⁶⁷ 

Первоначально с большим доверием воспринял Анучина и Максим Горький. Однако некоторые суждения его сибирского корреспондента (просьба «пригнать» в Сибирь капиталиста, который открыл бы газету, возглавляемую, разумеется, им, Анучиным, критика журнала «Современник» и др.) насторожили писателя. «Не можете ли Вы дать мне характеристику В. Анучина?» — спрашивает он Г.Д. Гребенщикова в феврале 1913 года (10, 253; в сохранившемся черновике после этого вопроса — приписка: «Весьма интересует меня этот человек»). Гребенщиков выполнил просьбу Горького.

Л.В. Азадовская, упомянув в своей статье о критическом («убийственном») отзыве Гребенщикова, была вынуждена ограничиться кратким пересказом (см.: НМ, 225—226). Достаточно полно цитирует это письмо современный комментатор (10, 641—642). Мы же приводим фрагмент, относящийся к Анучину, почти целиком:

«…Тяжелую миссию Вы поручили мне — сказать об В.И. Ану­чине. Мне второй раз приходится быть судьей невольным над своими собратьями-сибиряками. В декабре за­просил меня В.С. Миролюбов о некоем А. Петровиче (настоящая его   фамилия Ар. Петр. Таловский⁶⁸ ). И мне пришлось дать разъ­яснения, устранившие этого человека с литературной до­роги <…>

Сравнивать В.И. Анучина с ним, конечно, не приходится. Анучин — превосходный товарищ, способный человек, большой боец и безусловно верный освобождению, но, как называет его Гр. Ник. Потанин, “это моральный анархист”. А другой наш старый публицист, человек глубоко уважаемый, отважный борец за идеалы лучшего, А.В. Адрианов⁶⁹  совсем не стесняется. “Жулик”, — говорит он про Анучина. Мне нынче, проездом через Томск, было больно слышать это от Адрианова, я не хотел ему верить, но он так при всех и катит: “Жулик”. Адрианову медведь в тайге покарябал лицо, нос у него уродливый (это человек — сибирск<ий> мохнатый медведь), и он говорит в нос: “Жулик”. Мотивы по словам Адрианова вот какие: Анучин брал во многих ученых учреждениях субсидии для исследований и не представил ни материалов, ни отчетов. Историй этих как будто бы целый ряд, а одна похожа на шантажное вымогательство. Поэтому к сибирским ученым в Петербурге относятся с подозрением: “У вас-де, сибиряков, совести нет. Вот Анучин и т. д.” Больно мне это сообщать Вам, но как же бы я умолчал, если Вы спрашиваете… Адрианов рассказал даже случай, как Анучин из буддийского храма похитил для научных целей череп одного святого ламы; монголы его догнали и избили… Если правда все это — черт знает что! Если неправда — пусть будет грех на Адрианове. Однако Анучин пользуется здесь почетом, хотя и не считается величиною. Впрочем, все щадят его и ничего о нем не пишут, в надежде, что он все в себе еще уладит. Ему лет 40—42. Была у него какая-то денежная история в Томске, тоже, говорят, нехорошая. Мне очень хотелось бы, чтобы все это про него оказалось враньем. Пусть бы даже в моих глазах упал Адрианов, только бы В.И. был таким, каким он мне казался до этого»⁷⁰ .

Горький отнесся к письму Гребенщикова с должным вниманием. Отзывы Потанина и Адрианова, двух известнейших, весьма уважаемых людей Сибири, должны были насторожить его в отношении Анучина. Сделав выписку из письма Гребенщикова, он отправил ее 10/23 марта 1913 года А.Н. Тихонову в Петербург и сопроводил словами: «Вы над этим вопросом подумайте. Судить людей — занятие мало полезное, но предвидеть возможные неприятности следует» (10, 274).

 

 «Хулиган от революции»

 

С юных лет Анучин отличался бунтарскими настроениями. Его первое столкновение с властями произошло еще в Томске в 1896—1897 годах, когда полиция, обнаружив принадлежность Анучина к местному кружку «взаимопомощи и саморазвития», привлекла недавнего семинариста к дознанию (вскоре прекращенному).

Характеризуя ранний петербургский период своей жизни, Анучин позднее указывал: «Активное участие в студенческом революционном движении. Вступление в партию с.-р. Аресты, тюрьма, ссылка»⁷¹ . Увы, ни один из названных фактов документально не подтверждается. В Петербурге Анучин вел себя на самом деле более или менее осторожно. Правда, секретные полицейские реляции отмечают в 1900 и в 1905 годах его контакты «с личностями, скомпрометированными в политическом отношении»⁷² . Кроме того, 23 ноября 1900 года Анучин был замечен в нарушении порядка в Малом театре (во время спектакля по пьесе «Контрабандисты»⁷³ ) и приговорен к аресту сроком на четыре дня⁷⁴ , а 4 марта 1901 года задержан за участие в демонстрации у Казанского собора (наказание — предварительный арест под стражей).

В годы Первой русской революции Анучин проявляет себя более активно, однако не в Петербурге, а в родном Красноярске. Как известно, в конце 1905 года власть в этом городе на короткое время перешла в руки местных Советов и завершилась баррикадными боями между рабочими и правительственными войсками («Красноярская республика»). «Я был близким участником пресловутой “Красноярской Республики”, — писал Анучин М.К. Азадовскому 12 ноября 1927 года, — нередко заседания Рев<олюционного> Комитета происходили (при участии Урицкого) в моей квартире»⁷⁵ . Документальные исследования советского времени, посвященные Краснояр­-
ской республике, полностью снимают вопрос о причастности Анучина к деятельности Совета и вооруженному восстанию. Роль Анучина в событиях того времени была совершенно иной. Он ораторствовал на митингах и энергично ратовал за собственную кандидатуру, выдвинутую от партии эсеров на выборах во Вторую Государственную думу в феврале 1907 года (число голосов, которое ему удалось набрать, оказалось минимальным), выпускал еженедельник «Красноярский дневник», помещая в нем, с одной стороны, материалы антиправительственного содержания, с другой — статьи и заметки, призванные возвеличить или обелить собственную персону.

Анучин, несомненно, тяготел в дореволюционную пору к социалистам-революционерам, однако это обстоятельство не следует преувеличивать. Суть его неуемной натуры была и оставалась анархической. А.В. Байкалов, член правления Енисейского союза кооператоров, вспоминал в 1917 году:

«Я, хотя и с.-д., довольно близко был знаком тогда с красноярской организацией с.-р. и знаю, что г. Анучина в рядах активных работников организации не было ни в 1907 году, ни раньше <…> Принадлежность г. Анучина к партии с.-р. была для меня всегда сомнительна. Я слышал его речи на предвыборных собраниях. Содержанием их была какая-то невообразимая каша самых разнообразных воззрений <...> Одним словом г. Анучин являл себя скорее каким-то диким анархистом, но не эсером. Орган г. Анучина “Красноярский Дневник” был затеян им с исключительной целью пропаганды своей кандидатуры»⁷⁶ .

Действительно, используя свою газету для яростных нападок на противников — идейных и личных, Анучин совершенно не стеснялся в выражениях и допускал грубые оскорбления. Объектом его нападок была, в частности, либеральная красноярская газета того времени, которую редактировал А.А. Жалудский, пытавшийся, в свою очередь, обличить Анучина и дать отпор его наскокам.

Приведем ряд пассажей из статьи Жалудского:

«В заметке “Берегитесь провокатора”, напечатанной в № 1 Вашей, с позволения сказать, газеты, Вы утверждаете, что я… Вы сами, г. Анучин, отлично знаете, что в заметке своей “Берегитесь провокатора” Вы нагло солгали.

Но разве Вы, г. Анучин, изгнанный с позором только на днях из почтенного Географического общества, можете нагло не лгать?

Кончая настоящее вынужденное объяснение с Вами, я спрошу Вас еще, г. Анучин, не находите ли Вы сами, что Ваша заметка имеет в себе, между прочим, все признаки “политического” доноса?»⁷⁷  <…>

«Взятый “сам по себе” — г. Анучин — ничто и притом “ничто” довольно-таки… пахучее — и говорить о нем лично — нет ни желания, ни смысла. Но как тип, сей “муж науки”, изучивший все предметы преподавания приходской школы, — любопытен, ибо имя гг. Анучиным — легион.

И гг. Анучины держатся друг за друга, составляя “круговую поруку”, более… крепкую, чем блаженной памяти крепост­ной режим <…>

Смешивать их, гг. Анучиных, с заправскими деятелями революции — большая ошибка. И даже грустная ошибка — за эту ошибку много пролито крови и слез.

Это — гг. хулиганы от революции <…>

И ждут эти хулиганы, что авось волна революции, выносящая на поверхность рядом с высоким и честным разный сор и грязь, — в числе последнего добра вынесет и их.

Но это было бы несчастием и стыдом!»⁷⁸ 

Вскоре Анучину приходится покинуть Красноярск. Издание «Красноярского дневника» было прекращено на восьмом номере (12 марта 1907 года), а издатель-редактор выслан в Туруханский край под гласный надзор полиции. С 31 марта по июнь 1907 года Анучин живет в Енисейске в качестве административного ссыльного; свободное проживание в пределах Иркутского генерал-губернаторства⁷⁹  ему воспрещено (запрет отменен в 1911 году).

Несмотря на полицейский надзор, Анучин уже в конце 1907 года оказывается в Петербурге. В последующие годы он беспрепятственно появляется то в столице, то в Сибири (об обстоятельствах обыска в Енисейске 1 июня 1909 года говорилось выше). Наблюдение за Анучиным, однако, продолжается. 25 августа 1914 года столичный градоначальник информировал томского губернатора о том, что Анучин в 1911 году имел «сношение с лицом, принадлежащим к партии социалистов-революционеров»⁸⁰. В целом же отзывы томского гу­бернского жандармского управления, петроградского градо­начальника и др. за 1912—1915 годы — достаточно благоприятные.

В 1914 году в Томске вокруг Анучина разразился новый скандал: его публично обвинили во лжи. Причина скандала была, в сущности, незначительной — Анучин обещал поместить в местной газете «Утро Сибири» объявление о предполагавшемся заседании Томского литературно-артистического кружка и не выполнил своего обещания. Вынужденный давать объяснения, Анучин стал выпутываться; дотошные члены редакции провели дознание и убедились, что Анучин лжет. В результате появилось «открытое письмо», завершавшееся словами:

«А так как В.И. Анучин, на что мы имеем фактические данные, и раньше допускал неосторожное обращение со словом, мы сочли для себя возможным заявить в печати, что и в данном случае Анучин легкомысленно распространил слухи о фактах, в действительности не имевших места»⁸¹ .

После Февральской революции Анучин развивает кипучую общественно-политическую деятельность. Он избирается членом Временного Комитета общественного порядка и безопасности (а в мае становится заместителем председателя этого комитета), председателем бюро Крестьянского съезда и депутатом в Томском губернском народном собрании. В апреле он сколачивает в Томске фракцию социалистов-революционеров⁸² , не скрывая надежды выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах в Учредительное собрание. Именно в этот момент и начались выступления в печати ряда крупных общественных деятелей и представителей культуры Сибири, пытающихся остановить стремительное продвижение Анучина к вершинам российской власти.

«Я считал своим долгом выступить с настоящими разъяснениями нравственного облика человека, столь быстро поднимавшегося на вершину местной власти свободной страны, — с этих слов начинается статья А.В. Адрианова, в то время — редактора газеты “Сибирская жизнь”, — человека настойчивого и бесцеремонного в своих достижениях и, несомненно, лелеявшего мысль добраться и до Учредительного Собрания. Но осуществление этой мысли покрыло бы всех нас, людей интеллигентных, таким несмываемым позором, ради устранения которого я считал себя обязанным выступить с настоящим разоблачением»⁸³ .

Адрианов привел длинный перечень проступков и обманных проделок Анучина, связанных с денежными махинациями, рассказал о его намерении завладеть коллекциями Минусинского музея и анонимных выступлениях по этому поводу в красноярской и томской печати в 1906—1907 годах, привел отзывы об Анучине В.В. Радлова и В.М. Могилянского (директора Музея Александра III). Через несколько недель в другой статье, посвященной Анучину, Адрианов вспомнил о провалившейся экспедиции 1909 года. «…Когда мы знаем, — завершал Адрианов эту статью, — что этот человек совершил целый ряд обманных проделок с целым рядом различных учреждений, когда мы знаем, что, с каким бы учреждением этот человек ни вступал в деловые отношения, они непременно кончались каким-нибудь обманом или пакостью, в основе которых лежали корыстные цели, то отсюда может быть сделан только один вывод — такой человек не может пользоваться доверием, ему нет и не может быть, не должно быть места в общественной деятельности»⁸⁴ .

Статьи Адрианова вызвали целый шквал откликов. В мае—июле 1917 года они появлялись — один за другим — в «Сибирской жизни» в рубрике «Кто такой В.И. Анучин»; высказаться хотелось многим. Вскоре Адрианов сообщил, что им получены «…многочисленные заявления как отдельных лиц, так и целых групп, в устной и письменной форме, и по телефону, свидетельствовавшие о том, что мое выступление признано важным и необходимым как факт большого общественного значения <...> Вместе с сочувствием к моему выступлению я получил и сообщение о ряде новых для меня фактов, обрисовывающих общественную деятельность В.И. Анучина с тех же сторон, только с большею резкостью»⁸⁵ .

Чуть ли не каждый номер «Сибирской жизни» содержал новые факты и новые обвинения. А.П. Таловский, бывший редактор «Сибирской жизни», называл Анучина клеветником и «наглецом», упрекал его в том, что он — автор «скандального пасквиля, который помещен в черносотенных “Прямом Пути” и “Сибирской Правде”»⁸⁶ . И.А. Некрасов, бывший красноярский городской голова, привел в своей статье слова из письма этнографа и народовольца А.А. Макаренко (с согласия послед­него): «Бывшая агитация Анучина лично за себя, в пользу своего избрания в 3 Госуд. Думу хорошо известна горожанам г. Красноярска. Для этой цели им издавался “Дневник” и произносились речи на собраниях под углом левизны. А сам-то он всегда был человеком без идеала и необщественным, что я берусь доказать»⁸⁷ . Известный историк Сибири, краевед и общественный деятель, председатель Красноярского отдела РГО (с 1914 года) Н.Н. Козьмин обвинял Анучина в том, что тот приписывает своим противникам «заведомо ложные поступки и деяния»⁸⁸ . Но громче всех прозвучал тогда голос В.Е. Воложанина, редактора газет «Сибирское слово» и «Утро Сибири»: «Я беру на себя смелость бросить  В.И. Анучину следующие обвинения. Во-первых, В.И. Анучин — клеветник. Во-вторых, В.И. Анучин — шантажист. В третьих, В.И. Анучин — недобросовестный человек»⁸⁹ . В октябре 1917 года начался по этому поводу третейский суд. На одном из заседаний Воложанин произнес слова, которые и ранее звучали в адрес Анучина, — о том, что он (Анучин) «очень свободно рас­поряжается словом, шантажируя в области саморекламы и самовозвеличиванья…»⁹⁰ . Суд, растянувшийся на несколько месяцев, признал правоту Воложанина по третьему пункту, при этом оговорив, что и претензии по первому пункту не были безосновательными ⁹¹ .

Публикации в «Сибирской жизни» и решение третейского суда могли бы, конечно, раз и навсегда поставить точку в карьере Анучина. Дело явно складывалось не в его пользу; уже через несколько дней после первой статьи Адрианова ему пришлось заявить в печати о своем выходе из партии эсеров. Однако в стремительном потоке событий лета и осени 1917 года ему — несмотря на поток разоблачительных статей — удается не только остаться на поверхности, но и найти новое применение своему общественному темпераменту.

В июле 1917 года Анучин вместе с другими томскими областниками созывает съезд «представителей инородческих волостей». Съезд признает желательным «выделение горного Алтая в рамках уездного земства» и создает Алтайскую горную думу. 21 февраля 1918 года в селе Улала (с 1922 года — Ойрот-Тура, ныне — Горно-Алтайск) состоялся Горно-Алтайский учредительный съезд, объявивший о выходе Каракорум-Алтайского округа из Алтайской и Томской губерний и провозгласивший создание государства Ойрот. Анучин председательствовал на этом съезде и выступал с докладом о форме отделения горного Алтая. «На съезде по докладу В.И. Анучина разгорелись бурные прения»⁹² . А после провозглашения нового «государства» Анучин был избран его «каганом» (особо­уполномоченным)⁹³ . Однако Ойротская республика просуществовала недолго; Анучину, как и другим ее учредителям, «не суждено было стать Чингис-ханом или Ойрот-ханом — собирателем разрозненных племен монгольских и ойротских народов»⁹⁴ .

Впоследствии, в 1937 году, Анучин изображал перипетии 1917 года в таком свете:

«Март—май 1917 г. — член (зам. председателя) Революционного Комитета в Томске. В начале мая 1917 г. на эсеровской конференции внес предложение “разогнать министров и передать власть советам”. За это предложение голосовало ничтожное большинство, в результате — выход из партии с.-р. и отказ от политической работы. Это выступление послужило предметом заостренных обсуждений почти всех сибирских газет того времени. Меня попрекали в том, что я перешел на сторону большевиков»⁹⁵ .

Называя свою деятельность в досоветский период «подпольно-революционной», Анучин рисовал ее и в таких красках: «…Непрерывная борьба с царским самодержавием <…> 17 раз сидел в тюрьмах, 7 раз подвергался высылке и 2 раза смертник (первый раз за участие в Комитете “Красноярской республики”, второй раз при Колчаке за организацию съезда на Алтае по учреждению республики Ойрот)»⁹⁶ . Семнадцати тюремных отсидок и семи высылок, на каких счетах ни исчисляй столкновения Анучина с самодержавием, — никак не набирается. Нет данных и о смертных приговорах, якобы вынесенных Анучину. По поводу Красноярской республики следует сказать, что даже самые активные участники вооруженного восстания были приговорены не к расстрелу, а каторжным работам; остальные же отправлены в арестантские роты или заключены в тюрьму⁹⁷ . Что же касается адмирала Колчака, который не был, конечно, сторонником членения России, то Анучин выставлял его не только своим гонителем, осудившем его якобы на смерть, но и — милостивым спасителем. В 1924 году, сообщая казанским чекистам о двух вынесенных ему смертных приговорах, Анучин утверждал, что в первом случае приговор отменил Николай II⁹⁸ , во втором — адмирал Колчак, с которым он (Анучин) был «знаком по экспедициям»⁹⁹ . И то и другое — чистый вымысел. Обоих «спасителей» (Николая II и Колчака) Анучин приплел лишь с одной целью — придать пущую значимость собственной персоне.

 

Поэт, беллетрист, публицист, журналист

 

Свою литературную деятельность Анучин начал в 1896—1897 годах в сибирских газетах и журналах, публикуя в них главным образом свои рассказы, объединенные позднее в сборнике «Рассказы сибиряка» (1900). В 1903 году выходят в свет книжечки «Первые похождения. Повесть о жизни маленьких искателей приключений» и «Сибирские сказки». Между 1901 и 1905 годами Анучин выпускает также «Сибирские легенды» и «Сказания». Пробует писать и стихи. В одном из стихотворений, озаглавленном «Сын века», есть между прочим такие строки:

 

Не знаю я ни веры, ни завета;

Не верю ни во что и никому¹⁰⁰ .

 

«Писание стихов — это мой полутайный порок, — пишет Анучин Г.Н. Потанину в январе 1902 года. — <…> Сколько всего стихотворений? Напечатанных больше сотни, из них сносных не больше десяти»¹⁰¹ .

Оставляя в стороне вопрос о художественных достоинствах лирики Анучина и достоверности его писем к Г.Н. Потанину (см. об этом далее), заметим, что стихотворений, «напечатанных больше сотни», все же не получается. Л.В. Азадовской, просмотревшей с этой точки зрения сибирскую и столичную периодику за 1899—1903 годы, удалось обнаружить немногим более десяти стихотворений, подписанных «В. Анучин» (в газете «Енисей», детском журнале «Товарищ», «Сибирском наблюдателе» и др.).

Нашей задачей не является освещение темы «Анучин—писатель». Перечень его основных литературных работ и краткую их характеристику читатель найдет в упоминавшейся статье Е.А. Тенишевой. Обойдем стороной и литературно-публицистическую деятельность Анучина, в частности, — его печатные выступления в 1910—1917 годах и его разнообразные связи с другими писателями-современниками... Настоящая работа посвящена не литературно-научному облику Анучина, а той лжи и фальши, которую он создавал и распространял на протяжении многих лет, методам и формам его фальсификаторской деятельности. В этом контексте заслуживает упоминания роман «Сполох», якобы уничтоженный автором.

В письме к Г.Н. Потанину от 7 октября 1904 года Анучин жалуется на горькую судьбу своего произведения:

«Мои попытки быть самим собой кончились крайне неудачно. Вам знакомо несколько отрывков из романа “Сполох” — куда только я с ним не обращался. И вот результаты:

Михайловский Н.К. унизился до обывательской оценки: “Ваш роман слишком уж необычен и по теме, и по форме”.

Короленко: “Мастерски написано, но ирреально, фантастично. Не пойдет”.

Богданович: “Я бы посоветовал Вам не заглядывать в будущее, а писать о настоящем и быть ближе к действительности <...> У Вас есть способности, у Вас зоркий глаз и тонкий нюх, но зачем так много выдумки? Или уж, если угодно, пишите утопический роман”.

“Русская Мысль” возвратила роман с надписью “Не подходит”.

Всюду я оказался неподходящим и не в масть, а потому бросил рукопись в печку»¹⁰² .

Читатель понимает: молодой мечтатель написал роман о светлом будущем (вспомним ленинские слова из анучинских воспоминаний: «Мечты! Без мечты человек превращается в животное. Мечты двигают прогресс. Величайшая мечта — социализм»¹⁰³  и т.д.), а либеральные редакторы взяли и отклонили его сочинение. И не просто «редакторы», а столпы русской журналистики: Н.К. Михайловский и В.Г. Короленко, возглавляющие «Русское богатство», А.И. Богданович, идейный руководитель журнала «Мир Божий», органа «легальных марксистов», да еще редакторы кадетской «Русской мысли». Ни один не сумел понять и оценить по достоинству прозрений Василия Ивановича в духе социалистического утопизма!

В действительности же Анучин не столько «жалуется», сколько возвеличивает себя устами видных русских литераторов, которые единодушно признают художественную значимость его произведения и отвергают «Сполох» лишь в силу его идейной направленности. Этот «ход» — сознательный самооговор — используется Анучиным неоднократно. Задачи подчас различны, но главная цель неизменна: самореклама.

В письме к Г.Н. Потанину с датой «февраль—март 1915 г.», разбирая творчество современных сибирских писателей-прозаиков (В.М. Бахметьева, И.И. Гольдберга, Г.Д. Гребенщикова, В.Я. Шишкова), Анучин без ложной скромности очерчивает свое место в будущей истории сибирской литературы:

«Не могу не сказать и об Анучине. Если он напишет трагедию (“Красноярский бунт”)¹⁰⁴  и хотя бы один роман на социальную тему (вроде “Сполоха”), ему обеспечен успех в посмерт­ных изданиях! Он раньше всех (даже первым) вошел в сибирскую литературу и позднее всех получит признание, если напишет трагедию и роман»¹⁰⁵ .

Таким хотел видеть себя Василий Иванович — знаменитым, всероссийски и даже всеевропейски признанным писателем. Не случайно, начиная с 1917 года, он уверенно заявляет о многочисленных переводах своих произведений на иностранные языки. Так, на третейском суде осенью 1917 года Анучин утверждал, что его произведения «переведены на итальянский, чешский и во время войны на английский языки»¹⁰⁶ . В дальнейшем, если верить Василию Ивановичу, его популярность у западных читателей неуклонно возрастает: «почти все» его беллетристические сочинения оказываются переведенными, помимо названных языков, еще и на немецкий, французский и болгарский¹⁰⁷ . Какой автор не позавидует такому международному успеху!¹⁰⁸ 

Современники же воспринимали писательство Анучина куда сдержаннее (хотя появлялись и одобрительные оценки). Цитируя в своей работе 1976 года ряд печатных отзывов о ранней прозе Анучина, Л.В. Азадовская обобщает: «…Следует воздать должное критике начала века, которая сразу же обратила внимание на отличительное качество литературных произведений Анучина: подражательство и имитаторство»¹⁰⁹ . Добавим еще одно «отличительное качество»: склонность (и способность) Анучина к стилизаторству.

Один из рецензентов, разбирая анучинские «Рассказы сибиряка», подчеркнул зависимость молодого писателя от прозы М. Горького. «…Автор “Рассказов сибиряка” является в настоящую минуту лишь очень способным учеником Максима Горького. Это его крупная отрицательного свойства особенность…»¹¹⁰.  Впрочем, эта «особенность» ничуть не смутила самого Горького, восторженного, как выясняется, почитателя анучинского литературного дара. Почти в каждом (поддельном, разумеется) письме к Анучину Горький одобряет, восхищается, умиляется и даже завидует.

«Хорошая, сильно написанная вещь», — пишет Горький 4 ноября 1903 года¹¹¹  по поводу анучинского рассказа «Уважили» (4, 5). В декабре того же года писатель советует Анучину: «Пишите <…> большую повесть или роман — я не сомневаюсь в успехе…» (4, 18). «Вы так богаты фольклорным материалом, что я Вам завидую», — пишет Горький 7 ноября 1904 года, прочитав стилизованные «легенды» Анучина «Вечный скиталец» и «Тамак» (4, 170). «…Как прекрасно изобразили Вы вашу каторжную Сибирь», — восторгается Горький в письме от 25 мая/7 июня 1909 года (7, 136; пропущено, по отношению к первопубликации, одно слово). «Пишете ли Вы роман? Смотрите, скоро ругаться буду!» — поощряет он своего корреспондента 27 июня/10 июля 1912 года (10, 76). «Ваш доктор — сильная вещь и хорошо бьет в цель» (11, 111; речь идет о рассказе Анучина «Страшный доктор»). И так далее.

Непонятно: что случилось с Алексеем Максимовичем? Ведь творчество своих современников он судил, как правило, весьма строго! «Слушал пьесу Чехова — в чтении она не производит впечатления крупной вещи. Нового — ни слова», — пишет он 22 октября 1903 года К.П. Пятницкому по поводу «Вишневого сада» (3, 218). «Рассказ Ваш прочитал, нашел недурным <…> обратите внимание на язык, поправьте, немножко сожмите его…», — советует Горький 4 января 1904 года А.С. Серафимовичу, прочитав его рассказ «В пути» (4, 23).
«“Сашку” — читал. Это написано плохо — скучно и пест-
ро <…> В общем ты стал слишком литературен — в том смысле, что вдохновения твои холодны и надуманны», — так отзывается Горький в декабре 1911 года о романе Л.Н. Андреева «Сашка Жегулев» в письме к самому автору (9, 206). И лишь для заурядной, местами прямо-таки сомнительной анучин­ской прозы Горькому недостает хвалебных слов.

Приведем отрывок из детской повести Анучина (старик разговаривает с мальчишками):

« — <…> Как его зовут?

 — Следопыт.

 — Следопыт? — повторил старик, — что он, жиденок, что ли? <…>

 — А тебя как зовут? — обратился неугомонный старик к Крокодилу.

 — Я Крокодил! — краснея и испуганно тараща глазенки, отвечал тот.

 — Круходил!? И ты, значит, жиденок? Да оно и по глазам видно: вишь какой лупоглазый»¹¹² .

Прочитав это «с большим удовольствием», 27 декабря 1903 года Горький пишет автору: «Давайте Вашу руку! <…> Прекрасно! Представляю, как будут зачитываться ребята» (4, 18). На самом деле, такого рода текст мог вызвать у писателя только возмущение. «Простите за чисто личное замечание: — писал Горький Д.Я. Айзману 21 ноября 1904 года, — органиче­ски не выношу слов “еврейчик” и “жид”. Для меня это — хуже матерщины!» (4, 184).

Но, может быть, ради Анучина Алексей Максимович поступился принципами? Ведь как явствует из напечатанных писем, Горький видел в нем не только высоко одаренного писателя, но и скромного, интеллигентного человека. Советуя Анучину «взять в обработку» писателя Гребенщикова, которому якобы недостает знаний и «глубины», Горький 27 ию-
ня /10 июля 1912 года доверительно делится с Василием Ивановичем своими наблюдениями: «…Что у всех у вас, сибиряков, приятно, так это скромность! Так противна наглость, с которою всякая бездарь в писатели лезет». И, совсем расчувствовавшись, добавляет: «За то я и полюбил вас крепко» (10, 77).

Излишне говорить о том, что в подлинных письмах Горького нет ни одного упоминания как о незаурядном литературном даровании Анучина, так и личных его достоинствах¹¹³ .

Вся печатная продукция Анучина-беллетриста сводится, в сущности, к нескольким брошюрам и книгам «Сказания» и «Рассказы сибиряка», правда, переиздававшимся («Сказа-
ния» — трижды); перепечатывались и похождения «маленьких искателей приключений», один раз даже в советское время (Красноярск, 1959). Тем не менее, в своей автобиографии («Сurriculum vitae»), предназначавшейся для «Сибирской советской энциклопедии», Анучин утверждал, что все его книжки «выходили повторными изданиями (некоторые до пяти раз)», а кроме того — «почти все они имеются в переводах на языки». Упоминал Василий Иванович и свое последнее художественное произведение — роман «Волхвы», «ныне печатающийся в Москве»¹¹⁴ .

Роман «Волхвы» действительно существует (до настоящего времени не опубликован); в конце 1930-х годов Анучин тщетно предлагал его различным редакциям и издательствам. Что же касается международного признания Анучина, то мы, по совести сказать, уклонились от поисков публикаций его художественной прозы в европейских странах. Предлагаю осуществить эту работу участникам имлийской «рабочей группы» — в случае успеха появится хоть одно доказательство того, что высказывания Василия Ивановича заслуживают доверия.

Пробовал себя Анучин и на журнально-редакторском поприще. Время от времени он пытался возглавить то или другое издательское начинание, но все они оказывались недолговечными («Красноярский дневник», «Отклики художественной жизни»). Отдельный сюжет — история с изданием «Сибирского сборника», послужившего поводом для реальной переписки Анучина с Горьким¹¹⁵ .

 Свободно ориентируясь в российском газетно-журнальном мире начала ХХ века, Анучин рано почувствовал, какие богатые возможности таит в себе печатное слово. Начинающему литератору и ученому-этнографу мучительно не хватало известности, к которой он неудержимо стремился, и вот, чтобы привлечь к себе общественное внимание, он изобретает оригинальный способ саморекламы — публикацию в российских газетах лживой информации о себе самом.

 

Избиение и гибель уЧеного

 

20 января 1905 года в вечернем выпуске петербургских «Биржевых ведомостей» появилось сообщение:

« 9-го января ординарный академик, профессор В.И. Анучин, при переходе от одного подъезда в здании Академии наук в другой, был, по словам “Наших Дней”¹¹⁶ , остановлен, повален на землю и подвергнут физическому воздействию. При престарелом возрасте В.И. Анучина дело могло бы кончиться очень плохо для него, если бы своевременно не вмешался старик, сторож академии»¹¹⁷ .

Через неделю последовало опровержение. Оказалось, что «вкралась неточность. Избиению подвергся не академик Д.Н. Анучин, а В.И. Анучин, который работает в Этнографическом музее Академии наук, подготовляясь к дальней экспедиции в Сибирь…»¹¹⁸ .

Итак, характерный прием — анонимная заметка о самом себе. Почерк нашего героя узнается сразу же: манящее звание профессора и даже «ординарного академика», «путаница» с однофамильцем Д.Н. Анучиным, последовавшее через несколько дней опровержение… Но самое удивительное — в другом. Номер «Биржевых ведомостей» от 20 января попадается на глаза Горькому (заключенному с 12 января в Петропавлов­скую крепость), и такое возмущение охватывает писателя, узнавшего об избиении В.И. Анучина, что он тут же, в порыве нахлынувших чувств, пишет ему записку («без даты»):

«Сейчас из “Биржевки” узнал, что подлые опричники Вас тяжело избили и изувечили. Мое сердце с Вами. Я верю, что здесь начало конца кровавого царя. Грядут события, которые вознаградят Вас за ссылки и муки. Привет от друзей. Всегда Ваш А. Пешков» (5, 13).

Ненависть Горького к российскому самодержавию — факт, хорошо известный. И тем не менее: как могла такого рода записка покинуть стены Петропавловской крепости — ведь вся корреспонденция Горького подвергалась цензуре. Получив 2 февраля текст горьковского письма к М.Ф. Андреевой, администрация (узнаем из комментария к этому письму) даже проверила бумагу раствором медного купороса, «чтобы удостовериться, не написано ли чего-либо симпатическими чернилами» (5, 274). А тут — без всяких «симпатических» — Горький пишет про кровавого царя, «конец» которого напрямую связывает с избиением «дорогого Василия Ивановича».

Все в этой записке вызывает улыбку: и «ссылки и муки» (до 1905 года — ни одной ссылки), и «привет от друзей» (не иначе от эсеров?), и зоркое предвидение нарастающих событий, включая Февральскую революцию!

А на самом деле — что произошло с Василием Ивановичем в Кровавое воскресенье?

Ответ на этот вопрос можно найти в обнаруженных Л.В. Аза­довской материалах дознания, проведенного по данному событию. Сохранилось письмо ученого хранителя Геологического музея И.П. Толмачева на имя великого князя Константина Константиновича (президента Академии наук) от 10 января 1905 года:

«Сегодня, 10 января, около половины первого я был в Правлении Императорской Академии наук и вместе с несколькими чиновниками Правления стоял у окна, выходящего в переулок, занятый уланским отрядом. Наше внимание привлек на себя прилично одетый человек, шедший по тротуару у Этнографического Музея, которого один из солдат энергично толкал кулаком в спину. Обижаемый не сопротивлялся и не бежал, а, видимо, усиливался (так! — К.А) идти спокойно. В это время от группы солдат отделился один с повязкой Красного Креста на рукаве, который кинулся на того же прохожего и нанес ему несколько ударов кулаком по голове, сбив при этом с него шапку. Избиваемому удалось спастись, проскочив в дверь Этнографического Музея»¹¹⁹ .

О том, что «обижаемый» был не кто иной, как В.И. Анучин, подтверждается написанным в тот же день (10 января) письмом В.В. Радлова на имя Константина Константиновича. Сообщая о том, что он вынужден временно закрыть вверенный ему Музей антропологии и этнографии, В.В. Радлов пишет:

«Сегодня, 10-го января, в 12 ³/₄ часа в Таможенном переулке, между главным зданием Академии Наук и зданием Музея, расположился эскадрон улан с тремя офицерами во главе. Спустя несколько минут, когда уланы успели уже спешиться, вышел из ворот главного здания работающий в Археологическом отделении Музея действительный член Археологического Института В.И. Анучин, направляясь в здание Этнографического отдела Музея. Обойдя спокойно расположение эскадрона, на вопрос офицера “Куда?” — он ответил, что идет по делу в Музей и направился по совершенно свободной от публики панели, но не успел он сделать и нескольких шагов, как по приказанию другого офицера, оказавшегося поручиком Александром Павловичем Коцебу, крикнувшего солдату: “Проводи!”, на него набросились два солдата, повалили на землю и стали бить. Когда же Анучин стал кричать: “Г-н офицер, за что меня бьют, ведь я иду в Музей”, — офицер подбежал сам и крикнул: “Бей его сильней”. Спустя несколько минут г-н Анучин доплелся в Музей, после чего с ним был припадок истерики, от которого он едва успокоился. Все происшедшее я лично случайно наблюдал из окна»¹²⁰ .

Думается, что В.В. Радлов передает этот эпизод отчасти со слов Анучина: присутствующие в «деле» показания военных совпадают, скорее, с письмом И.П. Толмачева. Военные уверяют, что «штатский» воспротивился их просьбе покинуть Таможенный переулок, после чего его пришлось «проводить». «Штатский упирался и не охотно подвигался, что заставило третьего солдата помочь его подталкивать». В конце концов, разозленный фельдшер дал «штатскому» тумака, от которого у него свалилась шапка¹²¹ .

Вот, собственно, и весь инцидент, обыгранный Анучиным на свой лад и в 1905, и в 1935 году. А в 1937 году, предлагая красноярскому издательству автобиографическую заметку (в качестве предисловия к его драме «Красноярский бунт»), Анучин отметит: «В.И. несколько раз ранен во время разных беспорядков и демонстраций, особенно тяжело пострадал 9 января в Петербурге»¹²² .

Подобные приемы станут у Анучина одним из основных способов самоутверждения. Примеров можно привести несколько. Ограничимся лишь тем, что имеет опять-таки прямое отношение к горьковским письмам.

Летом 1910 года в столичных и провинциальных газетах появились заметки с волнующими заголовками: «Гибель ученого (от нашего корреспондента из Туруханского края)»; «Гибель В.И. Анучина»; «К слуху о гибели этнографа В. И. Анучина». Приведем текст первой из них (появившейся за подписью «М.С.»):

 

 «Гибель уЧеного.

(от нашего корреспондента из Туруханского края).

 

Во время шторма, разыгравшегося 9 июля, погибла крытая шлюпка этнографа В.И. Анучина. Пока рекою выброшено тело одного инородца, постоянного спутника экспедиции: тела остальных и самого Анучина еще не найдены. Василий Ива­но­вич погиб еще молодым человеком, из которого обещала выйти крупная величина. Большой знаток Сибири и в частности Туруханского края, В.И. Анучин был командирован сюда Академией Наук и работал уже пять лет. Сибиряки знали и любили В<асилия> И<вановича>: он пользовался большою популярностью»¹²³ .

Сколько смысла в этих скупых строчках! Читатель узнает о многообещающем молодом этнографе, знатоке Сибири, о его работе в Академии наук, о его популярности среди местного населения и даже любви к нему… Такое же точно объявление появилось и в ряде других газет (в Москве, Петербурге, Томске). Именно это и было задачей Анучина: распространить о себе среди читателей обеих российских столиц и в Сибири ряд лестных суждений и оценок.

Одна из этих заметок — та же «случайность», что и в 1905 году! — попалась на глаза Горькому. «Как тяжело было прочитать в газетах о Вашей ужасной смерти в Туруханском крае и как радостно было узнать потом, что Вы и на этот раз уцелели», — восклицает писатель (7, 24—25). Есть, правда, одна деталь (ее отметила Л.В. Азадовская): письмо Горького датировано… 1/14 октября 1908 года — за полтора года до «ужасной смерти».

Вслед за сообщениями о трагической гибели талантливого ученого последовали опровержения. «Достоверно известно, что Анучин в данный момент живет в Петербурге и в Туруханский край этим летом вообще не ездил», — сообщил Красноярский подотдел РГО¹²⁴ . А через день в столичной газете «Речь» Василий Иванович и сам успокоил читателей. «Конечно, я очень оцениваю редкостное удовольствие — читать собственные некрологи, — признавался он, — но все же мне приходится повторить, что слухи о моей смерти несколько преувеличены»¹²⁵ .

О мнимой гибели Анучина вспоминал летом 1917 года историк-краевед Н.Н. Козьмин, член Красноярского отдела Географического общества, в газете «Сибирская жизнь»: «У красноярцев в памяти его (Анучина. — К.А.) забавное подражание Марку Твену, когда он, пустив слух о своей гибели, любезно потом поделился с публикой сообщением о преувеличенности слухов о его смерти»¹²⁶ .

Число подобных примеров можно было бы, повторяю, умножить. Хочется, однако, понять: каким образом Анучину удавалось помещать на страницах российских газет лживую информацию? Думается, это было не слишком трудно. Анучин хорошо представлял себе редакционную кухню того времени, знал, что разделы «Объявления», «Хроника» и т.п. формируются наскоро, подчас небрежно, что, совершив какую-либо ошибку, редакция охотно напечатает «протест» или «опровержение». Именно по этой схеме (лживое сообщение, потом — опровержение) и строились подчас «забавы» Анучина, которые, как увидим далее, отнюдь не ограничиваются анонимными заметками в газетах.

 

Мнимое письмо барону Унгерну

 

Отчаянно дерзкой фальсификацией Анучина, раскрытой лишь в последние годы, является его письмо, написанное от имени барона Унгерна.

Барон Р.Ф. фон Унгерн-Штернберг, командующий Азиатским конным корпусом в Забайкалье, прославившийся как своей храбростью, так и жестокостью, пытался в 1921 году совместно с атаманом Семеновым начать поход на Сибирь и, восстановив монархический строй, создать на ее территории новую империю — некое «срединное» монголо-русское государство. В результате заговора Унгерн попал в плен к большевикам, был судим и расстрелян в Новониколаевске в сентябре 1921 года.

 Эпизод, касающийся Анучина, мы приводим в изложении В.П. Козлова, коему и принадлежит заслуга обнародования отдельных цитируемых ниже документов.

 «21 марта 1921 г. Томская губернская чрезвычайная   комиссия сообщила Ф.Э. Дзержинскому о том, что два дня назад гражданин Анучин обратился в ЧК и в губернский партийный комитет. Суть обращения заключалась в следующем. Некое доверенное лицо белогвардейского барона Унгерна доставило ему письмо последнего. В этом письме от имени военного командования Анучину предлагалось “принять на себя тягостное бремя управления Сибирью”, став “Президентом республики Сибири или Председателем Совета Министров, в зависимости от Конституции” будущего государства. Но не только предложение оказалось поразительным. Поражали аргументы, которые приводил Унгерн…»¹²⁷ .

Письмо Унгерна к Анучину, о котором сообщает В.П. Козлов, впервые опубликовано в 2004 году. Из него явствует, что руководители армии Унгерна, обсудив вопрос о государственном устройстве Сибири после скорого и неминуемого поражения советской власти, «порешили:

 

1) Просит<ь> Вас, Василий Иванович, во имя Вашей многократно проявленной любви к родине, во имя тех страданий,которые Вы потерпели ради этой любви, — просит<ь> Вас принять на себя тягостное бремя управления Сибирью на первое время. Форма правления, состав правительства и персональное приглашение представляются на полное Ваше усмотрение.

2) Просим Вас учесть наше страстное желание видеть Вас президентом республики Сибири или председателем Совета Министров, в зависимости от конституции. Мотивы нашей просьбы таковы.

 а) Вы за смертью Г.Н. Потанина — единственный человек, широко популярный в Сибири. Вас знают буквально от Урала до Камчатки и от Монголии до Ледовитого океана.

б) При последних передвижениях наших частей по Сибири мы осведомились, что Вас знают и о Вас любовно вспоминают в самых глухих деревнях.

в) С Вашим именем сильно считаются и Вам лично готовы доверять наши друзья-американцы <…> К Вам с глубоким уважением относится наш враг В. Ленин <…>

д) Ваша идея об Азиатской федерации имеет много друзей и горячих сторонников в Корее, Монголии, Китае и в Индии.

е) Вы — единственный, который может объединить вокруг себя многих.

ж) Ваш отказ повлек бы за собою все ужасы министерской чехарды жадных до власти, но ни на что творческое не способных людишек. Мы умоляем Вас и скоро приедем лично умолять: пожалейте родину и спасите ее.

Глубоко преданный, готовый верой послужить Вам, Василий Иванович,

Унгерн.

Мандат и письма благоволите или уничтожить, или возвратить с подателем сего»¹²⁸ .

Ответ Анучина Унгерну, также переданный им в ЧК, содержал категорический отказ. «…Я абсолютно непригоден на предлагаемую роль и отказываюсь от нее по той причине, что я совершенно отошел от политической деятельности с намерением никогда к ней не возвращаться», — подчеркивал Анучин. И в завершение: «Надеюсь, что моей родине я еще сумею послужить, но в совершенно иной сфере деятельности»¹²⁹ .

Нужно ли говорить о том, что в действительности барон фон Унгерн ничего подобного не писал. Содержание и стиль письма, отмечают современные комментаторы, «показывают его несоответствие характеру и идеям Унгерна»¹³⁰ . На допросе барон упорно отрицал свое авторство, «уверяя, что кто-нибудь сделал это от его имени, без его ведома…», — это еще в 1922 году засвидетельствовал Емельян Ярославский, государственный обвинитель на процессе Унгерна¹³¹ . В цитированном нами издании это «письмо» (сохранившееся, разумеется, в копии) публикуется под заголовком «Мнимое письмо Р.Ф. Ун­герна В.И. Анучину».

Последствия этого письма изложены — с опорой на соответствующие архивные документы — в книге В.П. Козлова: «Томская губернская ЧК немедленно провела оперативную работу по сбору сведений об Анучине. Оказалось, что Анучин — “человек способный, обладает большими познаниями, но склонен к прожектерству и с большим неудовольствием относится к тому, что ему пришлось сойти с политической и общественной арены… Анучин склонен ко всяким неожиданным поступкам. В настоящее время он творит новую религию — “Твори радость”».

По распоряжению Дзержинского копии писем Анучина и барона Унгерна “для сведения” были направлены всем членам ЦК ВКП (б), в том числе Ленину, на “хорошее” знакомство с которым Анучин ссылался при встрече в ЧК»¹³² . Реальным результатом проверки было то, что Анучина поставили «на учет» в Томской губернской ЧК.

Перед нами — типичный Анучин, действующий в свойственной ему манере. В.П. Козлов предположил, что это письмо — «автохарактеристика», призванная привлечь к себе внимание. Верно. Да и приемы фальсификации — характерно анучинские. Анучин намеренно восхваляет себя устами Унгерна — эффект рекламы во многом зависит от известности того, кто рекламирует. Мы помним: Анучину отдавали должное и Николай II, и Колчак, милостиво даровавшие жизнь приговоренному к смерти (подтекст: как можно казнить столь выдающегося человека!); ту же функцию осуществляет,
по­мимо самого Унгерна, упомянутый в его письме «враг
В. Ленин».

Другая цель этой своеобразной авантюры — продемонстрировать советским карательным органам исключительную лояльность гражданина Анучина. Автор письма понимал, что скрыть от чекистов свое политическое прошлое ему все равно не удастся, — слишком много накопилось «грехов». А тут — все чисто: сам пришел, принес письмо от заклятого врага советской власти, письменно от него отмежевался… К тому же — тайная (довольно наивная) надежда Анучина, что, узнав из мнимого письма о подлинном масштабе его личности, власти уцепятся за него как за драгоценную находку, станут использовать в своих целях и т.д. Этого, насколько известно, не случилось.

 

Кооперативные тяжбы

 

Многозначащий факт биографии Анучина, во многом проливающий свет на историю возникновения поддельных горьковских писем, — «кооперативный конфликт» в Самарканде в 1930-е годы.

Приехав в Самарканд, где в то время было немало представителей «интеллигентных» профессий (высланных из Москвы, Ленинграда и других городов), Анучин организует жилищно-строительный кооператив «Научный работник», а сам, натурально, становится его председателем.

В вопросах кооперации Василий Иванович не был новичком. «К кооперативному движению, — писала в 1917 году “Сибирская жизнь”, — г. Анучин начал “примазываться” еще с 1914 г. Весной этого года во всех сибирских газетах появилось объявление о выходе в свет журнала “Сибирский Кооператор” под. ред. г. Анучина. Журнал так и не вышел, зато все кооператоры Сибири узнали, что <…> этот г. Анучин, очевидно, “величина”, раз он берется за редактирование кооперативного журнала»¹³³ . В 1916 году Анучин пытается взять в свои руки кооператив «Томский кооператор» (сначала как товарищ председателя, затем как председатель правления), созданный для того, чтобы сеять в душах сибиряков разумное и доброе. На самом деле это учреждение, негодовал впоследствии А.В. Адрианов, — «встало на путь отъявленного меркантилизма, погони за наживой ради наживы, отбросив в сторону культурно-просветительские задачи организации»¹³⁴. Особенно возмущало Адрианова и других томичей то, что Анучин оформил приобретение каменного дома в центре города на свое имя . В конце концов члены кооператива пришли к решению о необходимости заменить председателя.

Объединенное заседание членов ревизионного совета и правления Союза кооператоров, состоявшееся 15 сентября 1917 года, постановило: «…Ввиду непрекращающейся, вредной для жизни Союза деятельности В.И. Анучина, клоня-
щейся к поселению розни и взаимного недоверия, причем
В.И. Анучин явно пользуется некрасивыми приемами и умышленно извращает истину, — немедленно отстранить В.И. Анучина от обязанностей члена правления…»¹³⁵ 

Дело превратилось — как и в иных ситуациях, где Анучин был главным действующим лицом, — в длительную кляузную историю. Анучин то полностью отстранялся от участия в работе правления, то оставался в его составе. Вопрос об Анучине был вновь поставлен на экстренном собрании уполномоченных пайщиков томского Союза кооперативов 15 декабря 1917 года. «Страсти начали разгораться, — читаем в отчете об этом собрании, — около первого вопроса повестки дня — “о В.И. Ану­чине” (члене правления). Уж и потрудился же над этим вопросом В.И. Анучин. Свойственная ему энергия злого гения не покидала его на этот раз, и атмосфера нервно приподнятого настроения пайщиков долго царила в собрании…»¹³⁶ 

Эмоционально ярким было выступление самого Анучина, которое пытался воспроизвести корреспондент «Сибирской жизни». Анучин заявил, что он, «экономя дорогое время собравшихся», не хотел выступать, но его вынуждают защищаться. «Но Анучину не надо защищаться, он, щадя дело и считая его для себя дороже всего, ушел. “Ушел!” — кричит Анучин. “Я ушел!” — кричит во всю силу легких Анучин. “Щадя вас, я не могу оправдываться!” — кричит Анучин. “Вот моя грудь — бейте меня камнем — кто может!” — кричит он и немного ниже тоном заявляет, что он собирает документы против всех тех, кто его судил, и “я докажу, — опять кричит он, — кто они такие, и я их судить буду!”»¹³⁷ 

О том, как развивались события почти двадцать лет спустя, повествует письмо правления самаркандского кооператива «Научный работник» к М. Горькому от 24 июня 1935 года. Л.В. Азадовская ограничилась в 1965 году лишь пересказом и краткой цитатой (НМ, 229); мы же приведем этот документ полностью. Он производит одновременно и душераздирающее, и жалкое впечатление: оглядываясь на возможную цен­зуру и неумело подлаживаясь под стиль, приличествующий духу времени, отчаявшиеся, загнанные в тупик люди пытаются противостоять опытному авантюристу (прибегая при этом — также в духе времени! — чуть ли не к политическому до-носу):

 

«Жилстрой

Кооператив

“Научный Работник”

24. VI. 1935 г.

 № 75/п

 

Самарканд

Некрасовская, № 29

 

Высокочтимый Алексей Максимович!

 

 С не совсем обычным письмом, как нам кажется, мы обращаемся к Вам от имени всего коллектива Жилищно-­Строительной Кооперации “Научный Работник” в г. Самарканде.

Многие, если не большинство из нас, относится к числу тех, кто приехал сюда из наших центров — Москвы, Ленин­града, Киева — и в непривычных бытовых и особенно тяжелых климатических условиях принимает посильное участие в строительстве национальной по форме, социалистической по содержанию культуры страны, которая в последние годы благодаря братской помощи Союза продвинулась из отсталых в шеренгу передовых Республик.

Если мы здесь от палящего зноя преждевременно стареем, амортизируемся, а ведь жить теперь-то хочется подольше, зато наши чувства, стремления, сознание упоено мыслью, что частицы нашего участия положены в дело превращения на наших же глазах Узбекистана в цветнyю (так! — К.А.) страну строящегося социализма.

Однако наше существование, наша жизнь в строительном кооперативе омрачается одним событием, которое, хотя и неспособно сломить нашего большевистского упорства, но вынуждает весь коллектив научных и инж<енерно>-техни-
ч<еских> работников просить Вас, глубокоуважаемый Алексей Максимович, помочь нам разобраться в интересующем нас вопросе, имеющем исключительно общественное значение.

Движимые чувством высокого уважения к Вам и в поисках простой, самой простой житейской истины, мы принуждены побеспокоить Вас, Алексей Максимович, и просить возобновить в памяти Вашу переписку в 1907—<19>12 годах с Анучиным Василием Ивановичем, если эта переписка действительно имела место.

Дело в следующем:

В нашем коллективе, в одном из домов РЖСК “Научный Работник” г. Самарканда живет некий Анучин В.И., именующий себя профессором: приехал сюда из Казани в 1929 г. Преподавательской деятельностью не занимается, пытался на этом поприще подвизаться, но был снят. Организовал в 1929 г. вышеназванный строительный кооператив, правил им несколько лет в качестве Председателя Правления, и все шло бы своим чередом, если бы не вмешательство органов РКИ, последующих бригад (так! — К.А.), пожелавших заглянуть и проверить финансовую деятельность Анучина, а равно и ряд его поступков и действий, стоящих в прямом противоречии с основными советскими принципами. Посыпались жалобы от членов-пайщиков, героев труда, инженеров, научных работников, и когда после сопротивлений Анучина городским властям, бригадам РКИ, нашему активу удалось заглянуть в “дела” этого Кооператора, — удалось раскрыть и установить, что у руководства Кооператива очутился человек, не только далекий от советских идеалов, а ведущий наше хозяйство к  финансовому разорению в целях личного обогащения за наш счет.

Дальнейший разворот событий весьма прост:

Анучин привлечен по материалам РКИ к уголовной ответственности, осужден в июне 1934 г. в уголовном порядке на 3 года лишения свободы, с него присуждены Кооперативу по гражд<анскому> иску убытки.

Далее Анучин В.И. дважды исключается общим собранием пайщиков из числа членов и приговором суда, санкционированным Верхсудом Уз ССР, подлежит выселению из кооперативного дома.

И вот здесь-то Анучин В.И., не брезгуя средствами, увидя разоблачение по всему фронту, решил как ловкий испытанный шантажист сделать ставку на сильных мира сего, заморочить умы и попытаться на этом нажить капитал, дабы тем или иным способом добиться отмены всех судебных дел, а затем беспрепятственно, а главное бесплатно жить в наших, построенных на наши трудовые сбережения, домах.

Анучин В.И. апеллирует к высшим партийным и совет­ским органам.

Далее, Анучин не брезгует шантажом, пытается сослаться на связи в Кремле, на знакомство с нашими вождями, чьи имена вселяют не только у нас, но и за рубежом чувство гордости и восторга; там, где царит гнет, эти имена радостно произносятся вместе с возгласом “а все же на свете есть Москва”.

Последний трюк Анучина — это ссылка его на переписку с Вами, Алексей Максимович. Мы не знаем этого, но вся общественность знает Анучина как нечистоплотного демагога, разоблаченного и осужденного судом.

Мы опасаемся, что этот Анучин шантажирует нас, спекулируя Вашим именем.

Анучин предъявил в редакцию “Правды Востока” (местное отделение) Ваши письма к нему, написанные еще в 1907 или 1912 году, в коих Вы, Алексей Максимович, сообщаете ему якобы о том, что Владимир Ильич ЛЕНИН прочитал произведения Анучина и восхищен ими, а также выражает желание лично повидать Анучина и т.д.

Ваши письма предъявлены в редакцию не в подлинниках, а в копии.

Надобно отметить, что на Суде и в прокуратуре Анучин по требованию следственных и судебных органов не предоставлял подлинных документов, а только копии.

Вот почему подлинность этой переписки вызывает у всех сомнение. А ведь люди, к кому Анучин обращается, остаются людьми, некоторые думают, что таких, как Анучин, надо беречь, Анучина ведь ценят вожди, и так<им> обр<азом> ему удается заморочить умы, другие от него открещиваются, как от назойливой мухи.

Попытка нашего Анучина В.И. сойти здесь на далекой окраине за Анучина Дмитрия Николаевича, известного мирового ученого, умершего в 1923 г., потерпела, конечно, крах.

Мы просим Вас, Алексей Максимович, чутко отнестись к нашей маленькой просьбе и сообщить нам, правда ли, что переписка имела место.

Анучин В.И. на всех перекрестках твердит, что в минуты горя он уничтожил письма к нему М. Горького, но все же Анучин в минуты горя сохранил самообладание и предусмотрительно снял копии для каких-то целей, кои теперь для всех понятны.

А наша точка зрения проста. Если Анучин В.И. в те годы писал Вам и получал ответы, то разве это дает ему право спекулировать Вашим именем в надежде прикрыть свои преступные действия перед Кооперативом. Кстати, сообщаем, что по имеющимся сведениям Анучин В.И. в те времена был в Сибири миссионером, далее на суде всплыл вопрос о том, что Анучин В.И. был кандидатом в министры Колчаковского правительства¹³⁸ .

Таковы данные о Анучине В.И.

Наш коллектив ждет Вашего, Алексей Максимович, хотя бы короткого ответа по этому вопросу, который так нас взволновал.

Мы пользуемся случаем, чтобы послать Вам наши искренние пожелания здоровья, долголетия и счастья.

Правление РЖСК “Научный работник”

 К<онтрольно-> Рев<изионная> комиссия»¹³⁹ .

 

На это обращение из Самарканда Горький ответил коротким письмом от 16 июля 1935 года: «Уважаемые товарищи — давно когда-то, еще до Октября 17 г., я действительно переписывался с Анучиным, этнографом, автором работы о шаманизме, имя и отчество этого Анучина я не помню <…> Я попробую поискать письма Анучина в архиве моем и пришлю их Вам в подлинниках, если найду их у себя…»¹⁴⁰ . Однако никаких дальнейших шагов в этом направлении Горький не успел (возможно, и не захотел) предпринять.

 

Игры с литературным музеем

 

Реальная история отношений Горького с В.И. Анучиным изложена Л.В. Азадовской в ее статьях 1965 и 1971 годов, поэтому задерживаться на этом вопросе не будем. Основные вехи их взаимоотношений до 1917 года определяются работой над несостоявшимся «Сибирским сборником», который должен был представлять молодую сибирскую литературу (Г.А. Вяткина, Г.Д. Гребенщикова, В.Я. Шишкова и др.). В 1912—1913 годах Горький написал Анучину восемь деловых писем (Анучин опубликовал в 1941 году шесть из них). Девятое (подлинное) письмо — от 5 марта 1928 года из Сорренто — не опубликовано до настоящего времени.

К фальсификации горьковских писем Анучина, несомненно, подтолкнула конфликтная ситуация в Самарканде. К сожалению, у нас нет возможности удостоверить решения и уточнить перипетии самаркандского «процесса», длившегося несколько лет и достигшего к 1935 году особого накала. Видимо, события развивались следующим образом. Осужденный в июне 1934 года по уголовной статье, Анучин принялся энергично оспаривать это решение в вышестоящих инстанциях и в качестве одного из аргументов пустил в ход письма Горького.

В то же время (в начале 1935 года) Анучин получил запрос из редакции «Литературного наследства», задумавшей выпустить «горьковский» том (замысел не осуществился). Вступив с Анучиным в переписку, редакция «Литнаследства» просила ознакомить ее с письмами Горького и предоставить их для возможной публикации.

Ясно, что к тому времени корпус горьковских «писем» (в том виде, как они будут изданы в 1941 году) уже сложился; во всяком случае, работа близилась к завершению. Нет сомнений и в другом: существенное место в этих письмах отводилось фигуре Ленина (в одном из своих первых писем в «Литнаследство», сообщая, видимо, о содержании горьковских писем, Анучин упомянул о Ленине). Хорошо понимая, сколь рискованной является эта затея (при живом-то писателе!), Анучин в очередной раз совершает дерзостный ход. 21 марта 1935 года он пишет самому Горькому: напоминает ему о некоторых аспектах их переписки, внушает мысль об общественной значимости его писем и откровенно льстит горьковскому самолюбию. «Письма рисуют яркую картину того, как Вы любовно пестовали литературную молодежь; тут же из отдельных мимолетных штрихов проступает вторая картина: как Горький неустанно и разносторонне работал над самим собой. Но что особенно поражает, это Ваши изумительно-правильные прогнозы в отношении тогда “начинающих”, а ныне из-
вестных писателей. Изумительная прозорливость!»¹⁴¹ 

Не дождавшись ответа (вероятно, не слишком на него и рассчитывая), Анучин пишет Горькому второе письмо (апрель 1935 года). Он посылает ему свою пьесу «Красноярский бунт» и, проверяя, должно быть, силу памяти престарелого писателя, цитирует фразу из горьковского письма, которого в действительности не существовало. Приводим письмо Анучина:

 

«Дорогой Алексей Максимович,

когда много лет тому назад, при самодержавном режиме, я сообщил Вам о своем намерении написать трагедию “Красноярский бунт”, Вы ответили:

“Ваша тема для трагедии, конечно, хороша. Огромное социальное значение, но как быть? Ведь цензура подло Вас обкарнает, живого места не оставит.

Извините за непрошенный совет, но я бы отложил трагедию, и особенно на такую страшную тему, до лучших времен, до которых мы с Вами, надеюсь, доживем. Хотя, чертовски интересно. Выходит, что Вы, сибиряки, опередили и стрельцов, и Пугачева — исконные бунтовщики. А все-таки лучше отложите”.

Теперь, когда мы дожили до лучших времен, разрешите мне посвятить Вам настоящую, цензурой не изуродованную пьесу в знак моего глубочайшего к Вам уважения»¹⁴² .

Все расчетливо. Сперва — упоминание о собственном письме, которого не было; затем — цитата из мнимого горьковского письма от 27 декабря 1903 года. И, наконец, — «разрешите мне посвятить Вам…». Вряд ли Горький, даже покопавшись в памяти, стал бы опровергать эти — на первый взгляд, довольно невинные — выдержки. Этого-то и добивался Анучин. Ведь молчание Горького легко можно было истолковать как подтверждение их подлинности.

Любопытно, что, приводя последнюю фразу, Анучин опустил ее вторую часть. В опубликованном тексте сказано: «А все-таки лучше отложите, подробно поговорим при личном свидании» (4, 18). Анучин предусмотрительно не стал напоминать Горькому о «личном свидании». Психологически весьма точно: писателю, написавшему за жизнь тысячи писем, позволительно не помнить отдельных строк (тем более что Анучин не приводит даты письма); забыть же о личном знакомстве — гораздо труднее. Тем более что никакого «личного знакомства» не было и в помине. «…Лично я с ним <В.И. Ану­чиным> не знаком...», — писал Горький Е.А. Ляцкому 30 нояб­ря/13 декабря 1912 года (10, 209). Сам же Анучин утверждал следующее: «Встреч всего было пять, из них три проходили в обстановке, исключающей возможность побеседовать наедине»¹⁴³ . (Прямо удивительно: три встречи в присутствии изрядного количества людей, и ни одного свидетельства, ни одного подтверждения… Неужели и сам Горький забыл!¹⁴⁴ )

В начале своего первого письма (от 21 марта 1935 года) Анучин писал: «Редакция (“Литературного наследства”. — К. А.) заверила меня, что ни одна строка не будет напечатана без Вашего ведома, — и я посылаю им письма одновременно с настоящим»¹⁴⁵ . «Рабочая группа», готовившая академическое издание писем Горького, придает этим строкам принципиальное значение. «Едва ли Анучин решился бы писать обо всем этом Горькому, если часть писем была плодом его “творчества”» (4, 219).

Анучин, как мы видели, не останавливался и перед более рискованными затеями. А кроме того, в марте 1935 года он вовсе не спешил присылать в Москву все письма. Анучин готовился к затяжной игре и для начала отправил в «Литнаследство» лишь одно (разумеется, подлинное) письмо. 21 апреля 1935 года редактор «Литературного наследства» Г.А. Смольянинов пишет Анучину:

«Возвращаю Вам подлинник письма М. Горького. Советую Вам уступить все письма Московскому Литературному Музею. Сообщаю адрес Директора Музея Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича <…> Сохранились ли у Вас письма Владимира Ильича? На днях Вы получите 300 руб. аванса от нашей редакции»¹⁴⁶ .

Но Анучин не торопился. В начале 1935 года, когда обстановка в Самарканде складывалась для него неблагоприятным образом, ему было необходимо любой ценой убедить москвичей в том, что здесь, на окраине страны, его притесняют, не дают работать и т.д. Один из лейтмотивов его переписки с Москвой летом 1935 года — угроза, нависшая над его архивом. О тяжбе с кооперативом и приговоре суда по уголовному делу Анучин, естественно, не сообщает; все выглядит так, будто ученого-интеллигента «старого пошиба» преследуют по политическим мотивам (в середине 1930-х годов это никого не могло удивить).

 Игру с редакцией «Литературного наследства» Анучин вел в своем стиле. Нагнетая ситуацию, он изобретает один ход за другим. Так, 15 мая 1935 года он посылает в «Литнаследство» копию расписки следующего содержания: «Я, нижеподписавшийся, Анучин Василий Иванович, даю настоящую подписку в том, что никогда никаких писем от М. Горького и от В.И. Ле­нина я не получал — и ни с кем вообще из крупных партийцев в переписке не состоял»¹⁴⁷ . Слово «копия» недвусмысленно указывало на то, что оригинал оказался в некоем официальном учреждении (ясно, что не в правлении жилищно-строительного кооператива!). В приложенной записке к Г.А. Смольянинову Анучин пояснил: «Посылаю Вам идиотский документ, ценой которого приобретаю покой, столь мне необходимый. Все письма Ал<ексея> М<аксимовича> уничтожены»¹⁴⁸ .

Стоит приглядеться к этому удивительному документу, в котором смешаны и правда, и полуправда, и ложь. Л.В. Азадовская характеризовала его как «сознательный самооговор». Готовя этот документ, который мог произвести различный эффект, Анучин, надо полагать, продумывал дальнейшее развитие событий. Выждав несколько дней, он посылает в редакцию «Литнаследства» два «случайно уцелевших письма Алексея Максимовича» и попутно сообщает: «Меня, по распоряжению прокурора, приказано временно оставить в покое, — я снова трудоспособен и потому начал работу для Вас…». И, наконец, — «ключевая» фраза: «…Не сумеете ли Вы с Вла-
д<имиром> Дмитр<иевичем> устроить так, чтобы Самарканд­ский Горком получил бумажку, вроде такой: “Предлагается принять все возможные меры к тому, чтобы т. В. Ан<учин>, исполняющий задания… мог работать спокойно”. Это чтоб меня не дергали»¹⁴⁹ . «Затея», таким образом, состояла из нескольких последовательных этапов: самооговора (15 мая), сопроводительного письма в «Литнаследство» (15 мая), нового письма (24 мая) и предоставления редакции «Литнаследства» двух подлинных писем Горького. Эти действия Анучина венчались телеграммой Бонч-Бруевичу, посланной 31 мая 1935 года: «Если не будет телеграфом содействия котором просил письме все работы Вам и Музею прекращаются тчк Коллекциям грозит гибель Анучин»¹⁵⁰ .

Эффект превзошел ожидания Анучина: в Москве встревожились и начали действовать. Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, в прошлом — социал-демократ и соратник Ленина, с 1934 года — директор Литературного музея в Москве, истово преданный интересам науки и культуры, принимал Анучина именно за того человека, каким последний выставлял себя, — за старого заслуженного ученого, обладателя большого и ценного архива, заброшенного вихрями советской истории в далекий Самарканд. В своих письмах к Анучину Бонч-Бруевич горячо сочувствует гонимому «профессору» и выражает искреннюю готовность ему помочь. В конце мая Бонч-Бруевич совершает именно те шаги, которых от него ждал и к которым его подталкивал Анучин.

«Многоуважаемый Василий Иванович, — пишет Бонч-Бруевич 4 июня 1935 года, — я получил всю переписку Вашу, которую Вы послали в “Литературное наследство” и ужаснулся тем совершенно для меня непонятным событиям и поступкам, которые творятся в Самарканде в отношении Вас. Я тотчас же написал письма и в НКВД, и Прокурору, и в Политконтроль партии, и в Самаркандский горком, куда послал и телеграмму. Думаю, что все эти мероприятия доставят Вам возможность спокойно поработать над Вашим архивом, чтобы его передать нам. Вам пишу отдельную бумажку, в которой указываю, что Вам поручено привести Ваш архив в порядок для помещения его в Государственный Литературный Музей…»¹⁵¹ .

Вмешательство Москвы приостановило и, видимо, парализовало действие самаркандских органов власти: суда, прокуратуры и др. Должно быть, именно в этот момент Анучин взял верх над «Научным работником» (после чего правление кооператива решилось обратиться к Горькому). Бонч-Бруевич был посвящен в детали этого конфликта¹⁵² , но горой стоял за своего подопечного. «Дорогой Алексей Максимович, — писал он Горькому 31 августа 1935 года, — я знаю, что Вас беспокоили по делу проф. Анучина (Самарканд). Это дело мне хорошо известно. Оно кляузное. Я обратился по этому делу в Партконтроль и в НКВД и просил его рассмотреть и меня уведомить о результатах. Ответ Партконтроля в копии посылаю Вам для сведения. Такой же благоприятный ответ по телефону был и от НКВД. Так что мир там водружен»¹⁵³ .

Задержим внимание на словах «благоприятный ответ <…> от НКВД». Они полностью разрушают ту версию, которую в наши дни пытается выстроить Е.Н. Никитин,— версию о том, что именно сотрудники НКВД изъяли у Анучина письма Горького¹⁵⁴ . Сам Анучин нигде и ни разу этого не заявлял (хотя в переписке с Москвой в 1935 году искусно подводил Бонч-Бруевича именно к такому выводу). Если же сопоставить все, что говорил Анучин по поводу пропажи оригиналов, получится следующее: 1) уничтожил оригиналы «в минуту горя»; 2) оригиналы «уничтожены» (кем — неясно); 3) оригиналы изъяты при обыске (кто проводил обыск — неизвестно);
 4) оригиналы «розданы по музеям»¹⁵⁵ .

Удивительно, что никто ни разу не задался вопросом: кому и зачем понадобилось отбирать у Анучина письма Горького — писателя, который был тогда в особом фаворе? Кто потребовал у Анучина «идиотскую» подписку, но разрешил при этом снять с нее копию? Когда Бонч-Бруевич попросил Анучина (в письме от 4 января 1936 года) уточнить обстоятельства, при которых были утрачены оригиналы («Прошу точно мне указать день, месяц и год, когда у Вас были взяты письма Горького. Буду хлопотать их получить в наш архив. Где в настоящее время эти письма находятся?»¹⁵⁶ ), Анучин в ответ разразился письмом... о своем трудном финансовом положении¹⁵⁷ . В.Д. Бонч-Бруевич деликатно не стал настаивать и вместо того, чтобы принимать материалы анучинского архива в дар, распорядился провести их через Закупочную комиссию Литературного музея.

До февраля 1936 года в распоряжении Бонч-Бруевича по-прежнему находились лишь три подлинных письма Горького — одно, посланное в марте—апреле (с него была сделана фотокопия), и два «случайно уцелевших». Никаких других писем Горького Литературный Музей от Анучина так и не получил — до самой смерти писателя он не выпускал их из рук (возможно, опасаясь, что архивисты или сотрудники Литмузея обратятся к Горькому за разъяснениями, предъявят ему тексты и т.п.). Лишь в 1938 году Анучин отправляет их в ленинградский журнал «Литературный современник», где членом редколлегии был его знакомый В.Я. Шишков. Оттуда письма поступили к И.А. Груздеву — предполагалось, что именно он подготовит их для печати, снабдит примечаниями и т. д. Однако публикация не состоялась; Е.Н. Никитин, ссылаясь на письмо Анучина к Груздеву от 13 февраля 1940 года, сообщает, что вето на эту публикацию наложил И.К. Луппол, тогдашний директор ИМЛИ¹⁵⁸  (хотелось бы знать, по какой причине). В конце концов, и оригиналы, и машинописные копии поступили в созданный в 1937 году Архив М. Горького при Институте мировой литературы им. А. М. Горького, где и хранятся поныне.

 

(Окончание следует)

 

¹ Азадовская Л. История одной фальсификации // Новый мир. 1965. № 3. С. 213—229. Далее — сокращенно (НМ) в тексте, с указанием страницы.

 ² Письма М. Горького к В.И. Анучину. Вступит. статья доцента П.В. Вилькошевского // Труды Самаркандского гос.педагогического института им. А.М. Горького. 1941. Т. II. Вып. 3. Тогда же эти письма (с несколькими изъятиями цензурного порядка) появились в журнале «Сибирские огни» (1941. № 1. Январь-февраль. С. 132—142).

 ³ Анучин В. Встреча // Литературный современник. 1940. № 1. С. 5—11.

 ⁴ Анучин В. Переписка с Владимиром Ильичем // Ленинский путь (Самарканд). 1941. № 18. 21 января. С. 3.

 ⁵ Сибирские огни. 1947. № 2. Март-апрель. С. 102—107.

 ⁶ Яковлев Б. Фальсификатор В.И. Анучин // Сибирские огни. 1965. № 11. С. 114—126. См. также: Яковлев Б. Ленин в Красноярске. Документальный очерк. М., 1965. С. 129—140 (глава «Легенда о Василии Анучине»).

 ⁷ Новый мир. 1993. № 4. С. 247—249.

 ⁸ Азадовский К. Дети лейтенанта Шмидта появляются лишь там, где их ждут… Еще раз о письмах, которых не было // Литературная газета. 1994. № 16. 20 апреля. С. 6.

 ⁹ Азадовская Л.В. В.И. Анучин в Сибири. Легенда и факты // Фольклор и литература Сибири. Вып. 3. Омск, 1976. С. 145—156.

 ¹⁰ Никитин Е. Семейная честь или истина? // Новый мир. 1994. № 11. С. 247—249.

 ¹¹ Литвин А. Казанская ссылка // Татарстан (Казань). 1993. № 11. С. 49—51.

 ¹² Никитин Е.Н. Письма М. Горького к В.И. Анучину (История одной публикации) // М. Горький и его эпоха. Материалы и исследования. Вып. 4. М., 1995. С. 171—175.

¹³ См.: Козлов В.П. Обманутая, но торжествующая Клио. Подлоги письменных источников по российской истории в ХХ веке. М., 2001. С. 62—77, 213—214 (глава «Сибирский Пимен», или Несостоявшееся открытие гения В.И. Анучина); Левинтон Г.А. Статьи из энциклопедии // Труды факультета этнологии <Европейского университета в Санкт-Петербурге>. Вып. 1. СПб., 2001. С. 249; Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь востоковедов — жертв политического террора в советский период (1917—1991) / Подг. изд. Я.В. Васильков и М.Ю. Сорокина. СПб., 2003. С. 35—36; и др.

¹⁴ В дальнейшем — сокращенно: Письма.

¹⁵ Горький М. Письма. Т. 1. 1888—1899. М., 1997. С. 5. В дальнейшем изложении ссылки на это издание даются в тексте статьи; первая цифра обозначает соответствующий том, вторая — страницу.

¹⁶ Литературное наследство Сибири. Т. 1. Горький и Сибирь. Забытое и найденное. Письма ученых-сибиреведов и писателей М.К. Азадовскому. Новосибирск, 1969. С. 304.

¹⁷ Горький М. Письма в Сибирь. 1930—1936 / Сост. С.Е. Кожевников и А.Л. Коптелов. Вступит. статья С.Е. Кожевникова. Иркутск, 1946 (ср. также примеч. 22).

¹⁸ Письмо от 2 октября 1949 года (личный архив К.М. Азадов­ского).

¹⁹ М. Горький и его эпоха. Материалы и исследования. Вып. 4. С. 174.

²⁰ Правда. 1941. № 1. 1 января. С. 6.

²¹ Груздев И. Письма Горького в Сибирь // Сибирские огни. 1947. № 1. Январь-февраль. С. 201.

²² См.: Горький М. Письма в Сибирь. 1903—1936 / Сост. С.Е. Кожевников и А.Л. Коптелов. Вступит. статья С.Е. Кожевникова. Красноярск, 1948; Горький и Сибирь / Сост. С.Е. Кожевников и А.Л. Коптелов. Вступит. статья С.Е. Кожевникова. Иркутск, 1949; М. Горький и сибирские писатели. Сборник воспоминаний / Сост. С. Кожевников и А. Коптелов. Новосибирск, 1950; Горький и Сибирь. Письма, воспоминания / Сост. С.Е. Кожевников, А.Л. Коптелов. Новосибирск, 1961; и др.

²³ В 1965 году, переиздавая роман «Большой зачин», А.Л. Коптелов устранил (хотя и не полностью) весь «анучинский» сюжет.

²⁴ Пользуюсь случаем назвать имена Калерии Николаевны Озеровой и Галины Павловны Койранской, редакторов «Нового мира» в 1960-е годы, оказавших Л.В. Азадовской неоценимую помощь, о чем она всегда вспоминала с благодарным чувством.

²⁵ Архив А.М. Горького (далее — АГ). КГ—п — 5—4—1.

 ²⁶ Самаркандский областной гос. архив. Ф. 637. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 1. Амурсана — монгольский князь (ХVIII век), пытавшийся создать на территории Монголии самостоятельное государство. Умер в Сибири. Имя Амурсана носил в начале ХХ века Джалама (Дамби-Джамцан), астраханский калмык, военный и религиозный деятель Западной Монголии, полагавший, что в него вселился дух вождя XVIII века.

 ²⁷ Био-библиографический указатель новейшей русской беллетристики (1861—1911) // Энциклопедический словарь т-ва Гранат. 7-е изд. Т. XI. СПб., <1914>. Столб. 613.

 ²⁸ В 1913 году Анучин сообщал С.А. Венгерову, что родился «в крестьянской семье» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 175. Л. 1). «Происхождения из крестьян», — сообщается об Анучине в списках личного состава Казанского Восточно-педагогического института, где Анучин работал в 1923—1928 годах (Центральный гос. архив Татарстана. Ф. 1487. Ед. хр. 162. Л. 5). Цит. по архивной справке, выданной 4 января 1964 года, за подписью директора Центрального гос. архива Татарской АССР Т. Степановой.

 ²⁹ Петербургский филиал Архива Российской Академии наук (далее — ПФА РАН). Ф. 849. Оп. 5. Ед. хр. 28. Л. 3. Тот же текст (с незначительными разночтениями): Самаркандский областной гос. архив. Ф. 637. Оп. 4. Дело 12. Л. 2.

 ³⁰ Из написанного Анучиным автобиографического «предисловия» к пьесе «Красноярский бунт», предложенной им в начале 1937 года Красноярскому краевому издательству (Научный архив Красноярского краевого краеведческого музея).

 ³¹ Цит. по копии в личном архиве К.М. Азадовского. Упоминается Петр Иванович Кузнецов (1818—1878).

 ³² ГАРФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1900. Дело 1725. Л. 6.

 ³³ ПФА РАН. Ф. 849. Оп. 5. Ед. хр. 28. Л. 3. В статье об Анучине, помещенной в Энциклопедическом словаре т-ва Гранат, указывалось, что он был «вольнослушателем» Санкт-Петербургского университета (см. примечание 27).

 ³⁴ В одной из автобиографий Анучин сообщает о своем образовании таким образом: «Высшее в СПб. на курсах Лесгафта, на физ.-мат. фак. Петербургского Университета (документов о пребывании в этих Вузах нет)» (Центральный гос. архив Узбекистана (далее — ЦГА Узбеки­стана). Ф. 1726. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 2).

 ³⁵ См.: РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 2.

 ³⁶ Самаркандский областной гос. архив. Ф. 637. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 25.

 ³⁷ Имеется в виду созданный в 1921 году Омский землеустроительный (земельный) институт, преобразованный в марте 1922 года в Сибирскую сельскохозяйственную академию. В настоящее время (после многочисленных переименований) — Омский сельскохозяйственный ин­ститут.

 ³⁸ Самаркандский областной гос. архив. Ф. 637. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 2.

 ³⁹ Литвин А. Казанская ссылка // Татарстан. 1993. № 11. С. 51.

 ⁴⁰ См.: Протоколы общих собраний Императорского Русского Археологического Общества за 1899—1908 гг. Пг., 1915. С. 74, 211.

 ⁴¹ ПФА РАН. Ф. 177. Оп. 2. Ед. хр. 301. Л. 1.

 ⁴² Богораз В.Г. Кастрин — исследователь палеазиатов // Памяти М.А. Кастрина. К 75-летию дня смерти. Л., 1927. С. 101. Критический отзыв В.Г. Богораза «О материалах по изучению языка енисейцев В.И. Ану­чина» хранится в ПФА РАН (Ф. 250. Оп. 1. Ед. хр. 156.
Лл. 3—4). Там же (Лл. 5—9) — отрицательный отзыв Н.К. Каргера о работе В.И. Анучина по языку енисейских остяков.

Кастрин (Кастрен) Матвей Александрович (1813—1852), лингвист-финнолог, основатель урало-алтайского языкознания. Родом из Финляндии.

 ⁴³ См.: Отчет Красноярского Подотдела Императорского Русского Географического Общества за 1906 год. Красноярск, 1908. С. 4, 6.

 ⁴⁴ См.: там же. С. 8.

 ⁴⁵ Красноярец. 1906. № 2. 29 октября. С. 3 (раздел «Хроника»).

 ⁴⁶ Отчет Красноярского Подотдела Императорского Русского Географического Общества за 1906 год. С. 9.

 ⁴⁷ Анучин Дмитрий Николаевич (1843—1923), географ, этнограф и антрополог. Академик (1896). Создатель школы русских антропологов и географов.

В.И. Анучин не раз выдавал себя за своего знаменитого однофамильца или прикрывался его именем.

⁴⁸ См. примеч. 42.

⁴⁹ Архив востоковедов Института востоковедения РАН. Ф. 28. Оп. 2. Ед. хр. 91. Более полно текст этого письма опубликован Л.В. Азадовской (см.: Фольклор и литература Сибири. Вып. 3. С. 149—150).

 ⁵⁰ Протоколы Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии. 1907. № 1. С. 4—5.

 ⁵¹ ПФА РАН. Ф. 148. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 27.

 ⁵² Состав Императорского Русского Географического О-ва по 1. IX. 1910 г. СПб., 1911. С. 16.

 ⁵³ ГАРФ. Ф. 102. 6 делопроизводство. 1915. Ед. хр. 20.

 ⁵⁴ ПФА РАН. Ф. 282. Оп. 2. Ед. хр. 18. Лл. 6—7.

 ⁵⁵ ГАРФ. Ф. 102. 6 делопроизводство. 1915. Ед. хр. 20.

 ⁵⁶ Через несколько лет Анучин публикует в одной из столичных газет статью «“Оказали содействие…” (История научной экспедиции)» (День. 1913. № 145. 1 июня. С. 4). События излагаются здесь таким образом: «…Только 25 мая 1909 г. экспедиция выехала из Красноярска. 1—VI—1909 г. в Енисейске полиция и жандармерия сделала обыск и разгромила весь багаж экспедиции (43 ящика). По приезде в Туруханский край (р. Подкаменная Тунгуска) был отдан под гласный надзор полиции. Вернулся в Красноярск в середине августа 1909 г.». Через два дня эта же статья (в пересказе) появляется в газете «Столичная молва» (1913. № 310. 3 июня. С. 2; без подписи).

 ⁵⁷ Имеется в виду П.А. Столыпин (1862—1911), с 1907 года — председатель Совета министров.

 ⁵⁸ Секция рукописей Российского этнографического музея. Ф. 1. Оп. 2. Ед. хр. 14. Лл. 11—12.

 ⁵⁹ Письмо от 14 октября 1909 года (ПФА РАН. Ф. 282. Оп. 2. Ед. хр. 18. Лл. 10—10 об.; частично приводится в работе Л.В. Азадовской 1976 года).

 ⁶⁰ Известия Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии в историческом, археологическом, лингвистическом и этнографическом отношениях. 1910. № 10. С. 32.

 ⁶¹ См. письмо Анучина к Б.Ф. Адлеру от 5 апреля 1911 года и расписки Анучина в получении вещей от 14 мая и 2 июля 1911 года  (Секция рукописей Российского этнографического музея. Ф. 1. Оп. 2. Ед. хр. 14. Лл. 24—27). См. также: Журналы заседаний Совета Этно­графического отдела Музея (Там же. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 30; журнал № 289).

 ⁶² Макаренко А. Д.А. Клеменц в Этнографическом отделе Русского Музея императора Александра III (1901—1909) // Известия ВСОРГО. Т. XLV — 1916. Иркутск, 1917. С. 342.

 ⁶³ Сибирская жизнь (Томск). 1917. № 97. 7 мая. С. 4.

 ⁶⁴ С середины октября по 21 ноября 1910 года Анучин издавал в Петербурге журнал под названием «Отклики художественной жизни. Еженедельный журнал искусства и театральной жизни» (вышло четыре номера).

 ⁶⁵ Имеется в виду статья: Анучин В. Разграбление Сибири // Сибирская жизнь. 1912. № 53. 6 марта. С. 2—3.

 ⁶⁶ Имеются в виду задуманные Анучиным проекты строительства железнодорожных веток Ижморская — Чулым и Томск — Енисейск. Поначалу Анучин взялся за составление «экономической записки» для местного «Железнодорожного комитета по постройке линии Томск — Чулым — Енисейск», но, получив средства для проведения этой работы, отказался ее продолжать. На заседании Томской городской думы 17 июля 1912 года Анучин был обвинен в присвоении общественных денег (см.: Сибирская жизнь. 1912. № 163. 22 июля. С. 4).

 ⁶⁷ Центральный гос. исторический архив Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Ф. 2188. Оп. 1. Ед. хр. 145. Лл. 19—20.

 ⁶⁸ А.П. Таловский — публицист, журналист. В 1912 году — редактор томской газеты «Сибирская жизнь».

 ⁶⁹ Об Александре Васильевиче Адрианове (1853—1920) следует сказать подробнее: в разоблачении Анучина этот человек играет особую роль (см. далее). Путешественник, этнограф, археолог и публицист, знаток и исследователь Сибири, Адрианов известен также как крупный общественный и политический деятель. Был дружен с Г.Н. Потаниным. С марта 1917 года — главный редактор газеты «Сибирская жизнь», призывавшей в 1918—1919 годах к вооруженному сопротивлению большевикам. Расстрелян в марте 1920 года по решению Томской ЧК. В ноябре 1991 года в Томске установлена мемориальная доска с его именем.

 ⁷⁰ АГ. КГ—п—21—18—10.

 ⁷¹ ЦГА Узбекистана. Ф. 1726. Оп. 1. Ед. хр. 1. Лл. 18, 27.

 ⁷² ГАРФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1900. Дело 1725. Л. 8.

 ⁷³ Авторы этой скандально известной пьесы, впервые опубликованной в 1899 году под названием «Сыны Израиля», — С.А. Литвин (Эфрон) и В.А. Крылов.

 ⁷⁴ ГАРФ. Ф. 102. 4 делопроизводство. 1900. Дело 3. Ч. 1. Лл. 59, 92, 94.

 ⁷⁵ РГБ. Ф. 542. Карт. 57. Ед. хр. 51. Л. 1.

 ⁷⁶ Сибирская жизнь. 1917. № 120. 8 июня. С. 3.

 ⁷⁷ Жалудский А.А. Открытое письмо г. Анучину // Красноярец. 1907. № 24. 30 января. С. 3.

 ⁷⁸ Красноярец. 1907. № 25. 31 января. С. 4.

 ⁷⁹ Согласно административному делению Сибири в начале ХХ века, Иркутское генерал-губернаторство включало в себя Иркутскую и Енисейскую губернии, а также Якутскую и Забайкальскую области.

 ⁸⁰ ГАРФ. Ф. 102. 6 делопроизводство. 1915. № 20.

 ⁸¹ Открытое письмо В.И. Анучину // Утро Сибири. 1914. № 43. 23 февраля. С. 4 (подпись — редакция газеты «Утро Сибири»).

 ⁸² «Организационные собрания фракции происходили 26—27 апреля под председательством В.И. Анучина в присутствии 211 человек» (Крестьянский союз (Томск). 1917. № 3. 4 мая. С. 4).

 ⁸³ Адрианов. Кто такой В.И. Анучин // Сибирская жизнь. 1917. № 97. 7 мая. С. 4.

 ⁸⁴ Адрианов. Патент на честность // Сибирская жизнь. 1917. № 119. 6 июня. С. 3.

 ⁸⁵ Адрианов. Мое объяснение обществу // Сибирская жизнь. 1917. № 102. 16 мая. С. 5.

 ⁸⁶ Таловский А. Кто такой В.И. Анучин. (Письмо в редакцию) // Сибирская жизнь. 1917. № 119. 6 июня. С. 2.

 ⁸⁷ Некрасов И.А. Кто такой В.И. Анучин. (Письмо в редакцию) // Сибирская жизнь. 1917. № 123. 10 июня. С. 3.

 ⁸⁸ Козьмин Н. Еще об В.И. Анучине. Письмо в редакцию // Сибирская жизнь. 1917. № 141. 4 июля. С. 4.

 ⁸⁹ Воложанин В. Еще об В.И. Анучине // Сибирская жизнь. 1917. № 140. 2 июля. С. 3.

 ⁹⁰ Сибирская жизнь. 1917. № 229. 20 октября. С. 4.

 ⁹¹ Сибирская жизнь. 1917. № 253. 21 ноября. С. 3.

 ⁹² Мамет Л.П. Ойротия. Очерк национально-освободительного движения и гражданской войны на Горном Алтае. Горно-Алтайск, 1994. С. 78.

 ⁹³ Сохранилось выданное В.И. Анучину удостоверение «кагана» Ойротии (ЦГА Узбекистана. Ф. 1726. Оп. 1. Ед. хр. 5).

 ⁹⁴ Гордиенко П. Ойротия. Новосибирск, 1931. С. 72.

 ⁹⁵ ЦГА Узбекистана. Ф.1726. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 22.

 ⁹⁶ Из авторского предисловия к пьесе «Красноярский бунт». Цит. по копии, полученной из Красноярского краевого музея.

 ⁹⁷ См.: Традиции зовут вперед. Красноярск, 1965. С. 57—58.

 ⁹⁸ Позднее, в фальшивом горьковском письме от 20 мая/2 июня 1912 года Анучин назовет своим спасителем в 1906—1907 году не царя Николая, а «Высочайшего поэта» — великого князя Константина Константиновича (см.: 10, 47).

 ⁹⁹ Литвин А. Казанская ссылка // Татарстан. 1993. № 11. С. 49—50.

 ¹⁰⁰ Сибирский наблюдатель (Томск). 1903. Кн. 3. С. 35.

 ¹⁰¹ РГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 2а. Л. 23.

 ¹⁰² РГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 2а. Л. 30.

 ¹⁰³ См.: Анучин В. Встреча // Литературный современник. 1940. № 1. С. 7.

 ¹⁰⁴ Эта трагедия, начатая, по словам Анучина, еще в начале века и завершенная лишь в советское время, играет не последнюю роль и в «горьковском», и в «суриковском» сюжетах. Текст драмы сохранился (до настоящего времени не опубликован).

 ¹⁰⁵ РГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 2а. Л. 42.

 ¹⁰⁶ Приложение к № 265 «Сибирской жизни» от 6 декабря 1917 года (с. 2).

 ¹⁰⁷ «Curriculum vitae», присланный В.И. Анучиным в 1927 году
М.К Азадовскому для публикации в «Сибирской советской энциклопедии» (личный архив К.М. Азадовского).

 ¹⁰⁸ Справедливости ради следует сказать, что в середине 1920-х годов несколько научных статей Анучина действительно появились в переводе на иностранные языки (чешский и французский).

 ¹⁰⁹ Азадовская Л.В. В.И. Анучин в Сибири. Легенда и факты. С. 148.

¹¹⁰ Восточное обозрение (Иркутск).1901. № 135. 20 июня. С. 4. Автор рецензии — М.С. Кларин (М.С. Попов), судя по содержанию рецензии, — знакомый Анучина.

¹¹¹ Все даты писем Горького к Анучину приводятся в настоящей статье по изданию Писем. В действительности эти даты (в апокрифических письмах) либо восходят к сочинительству самого Анучина, либо искажены публикаторами из «рабочей группы» (подробнее об этом см. ниже — в разделе «Горе-горьковеды…»).

 ¹¹² Анучин В. По горам и лесам. Повесть из жизни маленьких искателей приключений в Сибири. СПб., 1903. С. 16—17.

 ¹¹³ Единственный одобрительный отзыв Горького (в подлинных письмах) о публикациях Анучина относится к «Очерку шаманизма у енисейских остяков» (1914). Горький называет эту работу «чрезвычайно интересной вещью» и пишет, что прочитал ее «не отрываясь» и нашел в ней «много ценного для себя» (11, 99).

 ¹¹⁴ Личный архив К.М. Азадовского.

 ¹¹⁵ См.: Азадовская Л.В. «Сибирский сборник» 1912 года. (История несостоявшегося издания) // Сибирские огни. 1971. № 10. С. 137—145.

 ¹¹⁶ См.: Наши дни (Петербург). 1905. № 20. 17 января. С. 3 (раздел «Хроника»). Заметка начиналась со слов: «9-го января, как мы слышали, ординарный академик, профессор В.И. Анучин….»

 ¹¹⁷ Биржевые ведомости. Веч. вып. 1905. № 8624. 20 января. С. 2 (анонимная заметка под названием «Случай с проф. В.И. Анучиным»).

 ¹¹⁸ Наши дни. 1905. № 25. 22 января. С. 2 (раздел «Хроника»).

 ¹¹⁹ ПФА РАН. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 26. Лл. 13—14.

 ¹²⁰  ПФА РАН. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 26. Лл. 15—15 об.

 ¹²¹ Там же. Л. 18 об.

 ¹²² Научный архив Красноярского краевого краеведческого музея.

 ¹²³ Утро России (Москва). 1910. № 211. 30 июля. С. 5.

 ¹²⁴ Сибирская жизнь. 1910. № 178. 13 августа. С. 3.

 ¹²⁵ Речь. 1910. № 222. 15 августа. С. 4; см. также: Сибирская жизнь. 1910. № 187. 24 августа. С. 4.

 ¹²⁶ Козьмин Н. Еще об В.И. Анучине // Сибирская жизнь. 1917. № 141. 4 июля. С. 4.

 ¹²⁷ Козлов В.П. Обманутая, но торжествующая Клио… С. 70.

 ¹²⁸ Цит. по: Барон Унгерн в документах и мемуарах / Сост. и ред. С.Л. Кузьмин. М., 2004. С. 147—148.

 ¹²⁹ Там же. С. 148.

 ¹³⁰ Цит. по: Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 630.

 ¹³¹ Ярославский. Барон Роман Унгерн-фон-Штенберг (так! — К.А.). Пг., 1922. С. 3.

 ¹³² Козлов В.П. Обманутая, но торжествующая Клио… С. 71.

 ¹³³ Байкалов А. Кто такой В.И. Анучин // Сибирская жизнь. 1917. № 120. 8 июня. С. 3.

 ¹³⁴ Адрианов. Кто такой В.И. Анучин // Там же. 1917. № 97. 7 мая. С. 4.

 ¹³⁵ Томский кооператор. 1917. № 4. 13 сентября. С. 12.

 ¹³⁶ Томский кооператор. 1918. № 1. 3 января. С. 3.

 ¹³⁷ Сибирская жизнь. 1917. № 274. 17 декабря. С. 4. По поводу ораторской манеры Анучина корреспондент счел нужным отметить: «Речи В.И. Анучина перед собранием, где преобладает крестьянство, настолько замечательны по своей демагогичности, что остается выразить сожаление о том, что не было возможности записать их стенографически» (Там же).

 ¹³⁸ Неясно, какими именно «сведениями» располагал Самаркандский суд. Во всяком случае, Л.В. Азадовской этот факт был неизвестен, а в сборнике документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920» (М., 2003) фамилия Анучина не упоминается ни разу.

 ¹³⁹ АГ. КГ—коу — 2—96 /1. Приводится по копии, выполненной Л.В. Аза­довской в 1963 году.

 ¹⁴⁰ Труды Самаркандского гос. педагогического института им. А.М. Горь­кого. 1942. Т. IV. C. 123 / Публ. П.В. Вилькошевского. Перепечатано Л.В. Азадовской (НМ, С. 229).

 ¹⁴¹ АГ. КГ—п — 5—4—19.

¹⁴² АГ. КГ—п — 5—4—20.

¹⁴³ Письма В.И. Анучина к С.Е. Кожевникову / Публ. Р. Линецкой // Сибирские огни. 1963. № 10. С. 168 (письмо от 19 февраля 1941 года).

 ¹⁴⁴ В письме к Н.М. Хандзинскому от 26 февраля 1927 года, отрицательно отвечая на вопрос о его личном знакомстве с В.Ф. Баландиным (автором вымышленных воспоминаний о Горьком), Алексей Максимович подчеркивал: «…Если бы встречался — не забыл бы, память на людей у меня крепкая» (цит. по: Горький М. Собр. соч. в 30 тт. Т. 30. Письма, телеграммы, надписи 1927—1936. М., 1955. С. 30).

 ¹⁴⁵ АГ. КГ—п — 5—4—19.

 ¹⁴⁶ ЦГА Узбекистана. Ф. 1726. Оп. 1. Ед. хр. 70. Л. 55.

 ¹⁴⁷ РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 2.

 ¹⁴⁸ РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 1.

 ¹⁴⁹ Там же. Л. 3.

 ¹⁵⁰ РГАЛИ. Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 1.

 ¹⁵¹ РГБ. Ф. 369. Карт. 124. Ед. хр. 62. Л. 1.

 ¹⁵² «Из переписки, которую я получил из Самарканда, — писал Бонч-Бруевич Анучину 23 июля 1935 года, — я вижу, что у Вас большие контры с Вашим жилищным кооперативом. Закончились ли они у Вас или продолжаются» (Там же. Лл. 2—2 об).

 ¹⁵³ Там же. Ф. 369. Карт. 141. Ед. хр. 30. Л. 35.

 ¹⁵⁴ Это утверждение содержится в статье Е.Н. Никитина «Семейная честь или истина?» (Новый мир. 1994. № 11. С. 247).

¹⁵⁵ См. письмо Анучина к Ф.В. Гладкову от 3 августа 1940 г. — ответ на просьбу Гладкова предоставить ему фотокопии горьковских писем. «Прислать фотографии с писем Горького не могу: — писал Анучин, — оригиналы розданы по музеям…» (РГАЛИ. Ф. 1052. Оп. 1. Ед. хр. 180. Л. 2).

¹⁵⁶ РГБ. Ф. 369. Карт. 124. Ед. хр. 62. Л. 6.

 ¹⁵⁷ См. письмо Бонч-Бруевича к Анучину от 29 февраля 1936 года (там же. Л. 7).

 ¹⁵⁸ Никитин Е.Н. Был ли фальсификатором В.И. Анучин? // Новый мир. 1993. № 4. С. 248.