Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2006, 2

Опасность, или Поучительная история

Из архива ФСБ. По материалам одного следственного дела. Тексты и комментарии

Заголовок данной работы отсылает читателя к предвоенным романам “Опасность” и “Поучительная история”, автор которых, как нередко бывает, напророчил свою судьбу. Здесь собраны в извлечениях, коллажно-монтажно соединенные, самые разные документы (от судебных решений до мемуаров), чтобы осветить отдельные события и эпизоды.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Гехт Семен Григорьевич (р. 14(27). III. 1903, Одесса, — 10.VI.1963, Москва) — русский советский писатель. Печатался с 1922. Во время Великой Отечественной войны — военный корреспондент газеты “Гудок”. Основная тематика книг Гехта — преображенная жизнь еврейского народа в советское время. Пользовались известностью повесть “Человек, который забыл свою жизнь” (1927) и роман “Поучительная история” (1939), рассказывающий о еврейском юноше, ставшем инженером на большой стройке. Многие книги Гехта написаны для детей (повести “Ефим Калюжный из Смидовичей”, 1931; “Веселое отрочество”, 1932 и др.). В сборнике “В гостях у молодежи” (1960) Гехт рассказывает о встречах с Э. Багрицким, А. Довженко и др.

Краткая литературная энциклопедия, т. 2. М.,1964 .

Гехт Семен Григорьевич (1903—1963) — русский писатель. Ранние стихи, опубликованные в Одессе, одобрил Багрицкий. С середины 20-х — в Москве. Сотрудничал в газете “Гудок”. Заявил о себе как о представителе русско-еврейской литературы, что было сразу отмечено критикой (сб. “Еврейский вестник”, Л., 1928). Основная тема — преображенная жизнь евреев в пореволюционные годы (“Рассказы”, 1925; “Человек, который забыл свою жизнь”, 1927; “История переселения Бутлеров”, 1930; “Сын сапожника”, 1931; “Поучительная история”, 1939). Антисионистский (по замыслу) роман “Пароход идет в Яффу и обратно” (1936) правдиво изображает подмандатную Палестину, кровопролитные стычки с арабами. Приводятся страстные речи сионистов и стихотворение В. Жаботинского… Некоторые советские критики обвиняли автора в “замаскированном сионизме”.

В 1941–44 — военный корреспондент. Репрессирован. Реабилитирован.

Был верен еврейской теме (“Будка Соловья”, 1957; “Долги сердца”, 1963). Герои Гехта — евреи, чья судьба искалечена войной. Звучат трагические мотивы, упоминаются Бабий Яр, Тракторный завод в Харькове… В 60-е годы написал воспоминания о Багрицком, Ильфе и др. Переводил с идиш Шолома Аша, Шолом-Алейхема, М. Даниеля…

Краткая еврейская энциклопедия, Иерусалим, 1982.

ВМЕСТО ЭПИГРАФА

Гехт — молодость нашего поколения. Поколения писателей, пришедших с юга, с берегов Черного моря. Судьба его не помиловала. Он много выстрадал, и смерть была ускорена перенесенными страданиями.

Константин Паустовский

Автор многих книг, Семен Гехт приобрел настоящую известность в конце тридцатых годов повестью “Поучительная история” — о безвинно оклеветанном человеке, о восстановлении истины и справедливости. Такого же рода поучительная история произошла позднее и с самим писателем.

Федор Левин

Ч А С Т Ь П Е Р В А Я

Я, старший оперуполномоченный 1 отделения, III отдела, 2 управления НКГБ СССР капитан государственной безопасности… рассмотрев материалы в отношении Гехта Авраама Гершевича (литературный псевдоним — Семен Гехт),

н а ш е л:

Имеющиеся во 2 управлении документы изобличают Гехта А. Г. в активной антисоветской агитации и распространении клеветнических измышлений. Практическая антисоветская работа направлялась к тому, чтобы объединить враждебно настроенных писателей для противодействия партии и правительству. Указания в области литературы воспринимались как подавление творческой инициативы.

...Ведется, — говорил Гехт, — неправильная политика. Писатели запуганы, отвыкли биться за правду, не хотят выражать свое мнение. Таким образом, “пороки и язвы общества” остаются в тени. У писателя отнято слово правды, и он — это уже давно — призван лишь подтверждать официальную точку зрения. Литература заглохла, литературы нет и при таких условиях быть не может.

Антисоветская деятельность Гехта А. Г., помимо следственных, обоснована и другими материалами, которые свидетельствуют, что на протяжении ряда лет (и во время Отечественной войны) среди своего окружения высказывает он антисоветскую враждебность. На основании изложенного

п о с т а н о в л я ю:

Гехта Авраама Гершевича арестовать и провести обыск.

Старший оперуполномоченный 1 отделения,

III отдела, 2 управления,

капитан государственной безопасности.

СОГЛАСНЫ — зам. начальника III отдела, 2 управления, подполковник ГБ; зам. начальника 2 управления, комиссар ГБ 3-го ранга. УТВЕРЖДАЮ — нарком ГБ СССР, комиссар ГБ 1 ранга. 11.V.1944.

АРЕСТ САНКЦИОНИРУЮ — зам. Прокурора Союза ССР Государственный советник I класса. 12.V.44.

НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ

ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

Из протокола допроса

Начат в 16 час. 45 мин.

Окончен в 06 час. 30 мин.

1944 года, Мая месяца 22 дня.

Я, старший следователь 3 отделения, XI отдела, 2 управления НКГБ СССР, допросил в качестве арестованного

Гехта Авраама Гершевича (Семена Григорьевича), 1903 года рождения, уроженца Одессы, проживающего в Москве
(ул. Кирова, 21, кв. 3), еврея, гражданина СССР, беспартийного.

Образование — незаконченное среднее. По роду занятий — писатель-прозаик, член Союза писателей.

Отец (умер в 1917 году) — посредник при найме рабочей силы.

Жена — Гехт (Синякова) Вера Михайловна,1899 года рождения, русская, работница-надомница (делает шарфы и галстуки).

Репрессиям не подвергался. Орденами, медалями, грамотами и почетным оружием не награждался. Воинское звание — интендант 2 ранга в запасе. На учете — в РВК Ростокинского района г. Москвы.

В. (вопрос). Почему вы имеете два имени и отчества?

О. (ответ). По старой еврейской традиции, если кто-либо из детей заболеет, ему дополнительно давалось новое имя. Таким образом, у меня с детства — два имени: Авраам и Семен. Герш — в переводе с еврейского — Григорий. Этим отчеством я и величался. А литературные произведения подписывал — Семен Гехт. Но в паспорте и по военному билету — Авраам Гершевич.

В. Как давно проживаете в Москве?

О. С 1923 года.

В. Назовите близких знакомых.

О. Мои знакомые главным образом литераторы:

Гроссман Василий Семенович — писатель-прозаик. Встретился с ним на квартире Ивана Катаева (писатель; в 1937 году арестован органами НКВД). Бывали друг у друга в гостях. Больше я у Гроссмана, чем он у меня.

Фраерман Рувим Исаевич — писатель-прозаик. Подружил нас Константин Георгиевич Паустовский.

Поэт-переводчик Липкин Семен Израилевич, член СП СССР. Видел его на квартире покойного Эдуарда Багрицкого в Кунцеве. В 41-м призван на флот. Недавно демобилизован. Переводит татарский народный эпос.

Паустовского Константина Георгиевича знаю по газете “На вахте”, где я печатался, а он, Паустовский, замещал редактора.

Виктор Борисович Шкловский в 1925 году редактировал “Красный журнал”. Потом, когда я работал ответсекретарем “Советского экрана”, часто приносил свои статьи. Одно время проживал по соседству с сестрами моей жены в Скатертном переулке. В сентябре-октябре прошлого, 43-го, года мы ездили (от журнала “Пограничник”) на фронт, в район Гомеля.

О Валентине Петровиче Катаеве слышал в Одессе. Общался с ним и его братом Евгением Петровым в Москве. И чаще, и короче — при жизни Ильфа (до 1937 г.).

Николай Николаевич Асеев, поэт, заведовал литературно-художественным отделом “Молодой гвардии”. Я принес два рассказа, которые не поместили, но прочтены мною у Асеева на квартире. С 1925 года мы — свояки (женаты на сестрах). Хотя и родственники, близко, однако, не сошлись. Я не симпатизировал Асееву как поэту, чересчур увлеченному формой. Равным образом и круг его знакомых от меня далек.

В. Вас арестовали за антисоветскую работу. Предлагаем приступить к откровенным и правдивым показаниям.

О. Об антисоветской работе показать ничего не могу.

В. Неправда. Следствию известно, что вы, являясь настроенным антисоветски, в течение длительного времени вели враждебную агитацию. Еще раз предлагаем прекратить бесполезное запирательство и показывать правду.

О. Я намерен показывать правду. Мои антисоветские взгляды выражались в резком недовольстве, что арестованы знакомые мне писатели (Бабель, Иван Катаев).

Эти настроения послужили сюжетом двух моих романов: “Поучительная история” и “Вместе” (“Опасность”), где изображены отрицательные, на мой взгляд, нравы советского общества. В частности, роман “Опасность” — о допросах в наших следственных органах и вынужденных признаниях.

Сейчас, в дни войны, намеревался описать немецкую оккупацию. Про тех, кто перешел на службу к врагу. Хотел показать, что в советском обществе не все гладко и люди не все такие, как Тарас из повести Горбатова “Непокоренные”.

Биографическая справка из разных источников

Горбатов Борис Леонтьевич (1908–1954) — русский писатель еврейского происхождения. “Повесть “Мое поколение” (1933) насыщена революционной романтикой” (Краткая литературная энциклопедия). “Отчетливо звучит еврейская тема — распад местечкового уклада” (Краткая еврейская энциклопедия). Повесть “Непокоренные” (1943; Сталинская премия, 1946) — “о несгибаемой силе духа советских людей” (КЛЭ). “С глубоким волнением… одним из первых… заговорил о трагической обреченности евреев в условиях немецкой оккупации” (КЕЭ). Смотри также одноименный фильм Марка Семеновича Донского (“Непокоренные”, 1945). По Краткой еврейской энциклопедии, “потрясает эпизод массового расстрела (роль старика-еврея исполняет народный артист Зускин)”.

Летом 1941 года, в Переделкине, на даче у Константина Федина, в присутствии Павленко, Погодина, Всеволода Иванова, В. Катаева и Пастернака, заявил я Александру Фадееву [глава писательского союза], что причина наших военных неудач — 1937-й год. Государство, дескать, само создало себе врагов. И сослался на будто бы неправильный и необоснованный арест Бабеля.

— Вы болтаете чепуху! — тотчас прервал Фадеев. — Ваш Бабель якшался с троцкистами!

В разговоре с Фраерманом и Гроссманом посетовал я, что фашизм будто бы пустил свой трупный яд — антисемитизм — на советскую почву.

Поздняя сноска

На пленуме Еврейского антифашистского комитета (1943) Эренбург говорил о подъеме антисемитизма, который к концу войны стал уже известным, хотя и по-прежнему негласным, государственным принципом, а бытовое, на уровне улицы и коммунальной квартиры, жидоедство никого не удивляло.

Шимон Маркиш, “Пример Гроссмана”

Из протокола допроса

от 23 мая 1944 года

Начат — 13 час. 25 мин.

Окончен — 16 час. 25 мин.

В. Называйте факты вашей вражеской работы.

О. Я не отказываюсь. Просто прошу напомнить отдельные мои антисоветские заявления.

В. Перестаньте крутить и приступайте!

О. Я припомнил следующее:

Летом 1942 года, в Сталинграде, на центральной площади, отдыхал у фонтана с писателями N и NN. Рассуждали о послевоенном устройстве. Мол, после войны все недостатки останутся. Не будет-де, как и раньше, свободы слова, печати, гласности... Недостатки неискоренимы потому, клеветнически утверждал я, что советская система сжилась с ними, избавиться не сумеет.

Поздняяя сноска

Мы опускаем подлинные фамилии, чтобы вполне безответственно предположить: кто-то из тех писателей (если не оба) тотчас и “настучал” (“настучали”). Между прочим, писатель N (или NN?) прославился впоследствии милицейскими (детективными) сери-
алами.

Осенью 1943 года на квартире Гроссмана В. С. (в присутствии гостей) я разглагольствовал о том, что в буржуазно-демократических странах — якобы настоящая свобода... Например, наш северный порт посетил английский корабль. А в кают-компании — вместо портрета Черчилля — шарж на него... У нас, клеветнически настаивал я, такое немыслимо!

Пролистывая газету или журнал “Британский союзник”, обнаружил критическую статью английского парламентария. И воскликнул:

— Видите, с ним ничего не случилось! Спокойно пошел домой. Не арестован. Мирно заснул в своей постели. Хотя и порицал главу правительства!

В. Вы сторонник буржуазно-демократического строя? Вплоть до введения его в России?

О. Не отрицаю, что частично симпатизировал буржуазно-демократическим порядкам. Но о введении в России не помышлял!

Из протокола допроса

от 30 мая 1944 года

Начат — 21 час 35 мин.

Окончен — 02 час. 45 мин.

...О. В первый период Отечественной войны я заразился паническим настроением. Когда опубликовали заявление генерала Сикорского [глава польского правительства в Лондоне], что немцы за семьдесят дней дойдут до Урала, я некоторое время отслеживал по календарю. 10 октября (1941) верил клеветническим слухам, что наши армии наголову разбиты под Вязьмой, где будто бы случилась трагедия. Обстановка, паникерски считал я, сложилась такая, что мы окажемся в экономической и военной зависимости от союзников.

В. А конкретнее?

О. Зависимость, полагал я, приведет к расширению свободы... Будто бы Рузвельт и Черчилль требовали распустить колхозы.

Из протокола допроса

от 5 июня 1944 года

Начат — 20 час. 10 мин.

Окончен — 23 час. 20 мин.

В. В чем конкретно признаете себя виновным?

О. Признаю, что в кругу своих знакомых высказывал антисоветские взгляды, что летом сорок первого и частично в сорок втором году не верил в победу и желал перенести некоторые принципы буржуазного строя в нашу страну, а именно: свободу слова, печати, систему выборов, гласное судопроизводство. Относительно клеветы на руководителей ВКП(б) и советского правительства — такого не помню.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о предъявлении обвинения

гор. Москва, 1944 года, июня 5-го дня.

Я, следователь 3 отделения, XI отдела, 2 управления НКГБ СССР, капитан госбезопасности, рассмотрев следственный материал по Делу № 7014 и приняв во внимание, что Гехт Авраам Гершевич достаточно изобличен в том, что, являясь враждебно настроенным, проводил антисоветскую агитацию; что, будучи пораженцем... со своими единомышленниками, высказывался за изменение существующего строя на буржуазно-демократический лад, —

п о с т а н о в и л:

привлечь Гехта А. Г. в качестве обвиняемого, о чем объявить ему под расписку.

Настоящее постановление мне объявлено 5 июня 1944 года.

Гехт

Из протокола допроса

от 19 июня 1944 года

Начат — 14 час. 00 мин.

Окончен — 17 час. 50 мин.

...О. Построение социализма в одной стране почитал я “несбыточной утопией”. Расценивал индустриализацию и коллективизацию как “перегиб”. Передавал обывательские слухи, что в деревне, на Украине, — голод. Все неудачи Отечественной войны списывал на коллективизацию, якобы непопулярную среди крестьянства. В конце сорок первого года рассказывал Гроссману, что немцы-де обещают в листовках “настоящий социализм”.

— Опять, — говорю, — двадцать пять! Надоел мне социализм!

...В редакции “Гудка” [двадцатые годы] с особым интересом читали газеты. Булгаков не скрывал, что ожидает “раскола партии” и “самопожирания революции”. За столиком в доме Герцена [“дом Грибоедова” — в “Мастере и Маргарите”] открыто восторгался “великой эволюцией”, как единственно правильной, в противоположность революции.

...Случайно в 1926 году столкнулся на улице с Яковом Блюмкиным — бывшим секретарем Троцкого.

— Что, — спрашивает, — пишет сейчас Бабель?

— Рассказы, — говорю, — о чекистах…

— А-а, — засмеялся, — “Вечера на хуторе близ Лубянки”... Побасенки стороннего наблюдателя...

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Блюмкин Яков Григорьевич (1900—1929). Левый эсер. Чекист. 6.07.18 убил германского посла. Амнистирован. Член РКП(б). Резидент на Ближнем Востоке. Встречался в Константинополе с высланным за границу Троцким и передал себя “в его распоряжение”. По возвращении выдан вроде бы тогдашней своей женой (или возлюбленной?) Розенцвейг-Горской-Зарубиной (1900—1987). Казнен “за повторную измену делу пролетарской революции и революционной чекистской армии”.

СЮДА ЖЕ

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла,

Подошел пожать мне руку,

Поблагодарить за мои стихи.

(Николай Гумилев)

...О. Запомнился период 1936 года — Сталинская конституция. “Новая эпоха!” — чудилось нам с Ильфом. Будто бы советская власть откажется от прежних позиций, допустивши врастание буржуазно-демократических свобод. Возникнут разные журналы! Писатели сгруппируются по принципу литературных симпатий!

Вскоре, однако, арестовали Осипа Эмильевича Мандельштама, Бабеля, Ивана Катаева — писателей, которых я очень любил и ценил.

Оболгав советское общество и карательную политику, сочинил я роман “Поучительная история” [альманах “Год 22-й”; Детгиз, 1939], чем и снискал успех среди репрессированных. Получил много писем с демагогической клеветой на окружающую действительность, что побудило меня выразить более резко мои антисоветские взгляды. Задумал роман “Опасность”, которым хвастал в кругу друзей: будет, мол, поострее “Поучительной истории”! Эпиграф — из стихотворения Софьи Парнок:

Не бить челом веку своему,

а быть челом века своего, —

быть человеком!

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Из последнего одиночества

Прощальной мольбой, — не пророчеством

Окликаю вас, отроки-други:

Одна лишь для поэта заповедь

На востоке и на западе,

На севере и на юге —

Не бить

челом

веку своему,

Но быть

челом

века своего, —

Быть человеком.

8 февраля 1927 года

Софья Яковлевна Парнок (1885—1933). Из книги “Вполголоса”, М., 1928. Тираж — 200 экземпляров. На правах рукописи.

В. Роман “Опасность” издан в первоначальном виде, без исправлений?

О. Нет, подвергся коренной правке. Ни Гослитиздат, ни “Молодая гвардия”, ни “Советский писатель” его не приняли. Взял только ленинградский журнал “Литературный современник” [1941, январь]. И то в сокращенном виде. Под заглавием “Вместе”. Из 16 печатных листов — 9.

В. Вы читали кому-либо рукопись?

О. Читал. Отрывками.

В. Сопровождалось ли чтение антисоветскими разговорами?

О. Явных антисоветских высказываний не помню. Я цитировал эмигранта Евгения Замятина, который различает писателя-современника и писателя злободневного. Первого возносит, второго поносит. Пользуясь этой “теорией”, я возводил клевету на текущую литературу, каковая будто бы не есть современность, а кривое ее отражение.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

От эпохи — сегодняшнее берет только окраску, кожу, — это закон мимикрии; современному — эпоха передает сердце и мозг — это закон наследственности.

Евгений Замятин, “О сегодняшнем и современном”

В. С кем еще вели антисоветские разговоры?

О. Осенью 1940 года у меня разгорелся спор с Леонидом Васильевичем Соловьевым, который доказывал, что веку парламентаризма — каюк. Настало будто бы торжество диктатуры, как, например, фашизм в Германии. Я же не уступал, вещая победу демократии.

В. Часто ссорились с Соловьевым?

О. Нет. Общаться с ним неприятно. В литературной среде слывет черносотенцем. Не стесняясь, яростно ненавидит евреев.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Соловьев Леонид Васильевич (1906—1962). Окончил сценарный факультет. Автор киноповести “Иван Никулин — русский матрос” (1943—45) и романа “Насреддин в Бухаре” (фильм 1943 года со Львом Наумовичем Свердлиным в главной роли).

В. С каких пор ориентируетесь вы на буржуазно-демократические порядки?

О. С 1936—37 года я открыто высказывал клевету насчет отсутствия будто бы свободы слова, печати, гласного судопроизводства... А мои восхваления Франции, Англии и Америки продолжались до последнего времени.

Из протокола допроса

от 21 июня 1944 года

Начат — 10 час. 50 мин.

Окончен — 13 час. 30 мин.

В. Давно ли знаете писателя Шкловского Виктора Борисовича?

О. Наша встреча состоялась в журнале “Огонек”. Шкловский принес фельетон “Пробники”. О случке в конном деле. Когда подводят одного жеребца за другим. С целью — разогреть, раззадорить кобылу, подготовить к оплодотворению. Эти “пробные” жеребцы (в фельетоне Шкловского) суть эсеры и меньшевики. Кобыла — Россия. А жеребец-оплодотворитель — большевизм.

В. Какие у вас отношения с Шкловским?

О. Так как я против формализма (“формальной школы”), то Шкловский меня не любит.

ПЕРВОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о продлении следствия и содержания под стражей

Из протокола допроса

от 20 июля 1944 года

Начат — 21 час. 20 мин.

Окончен — 02 час. 45 мин.

В. Известно, что Асеев за время Отечественной войны написал ряд стихотворений, которые марксистская критика признает вредными. Почему об этом ничего не показываете?

О. На пленуме Союза писателей (февраль,1944) я слышал, что есть у Асеева несколько стихотворений с клеветой на советский тыл. Но самих стихов не читал.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Насилье родит насилье,

и ложь умножает ложь.

Когда вас берут за горло,

естественно взяться за нож.

Но нож объявить святыней

и, вглядываясь в лезвиё,

начать находить отныне

лишь в нем отраженье свое, —

нет, этого я не сумею

и этого не смогу, —

от ярости онемею,

но яростью не солгу!

Убийство зовет убийство,

но нечего утверждать,

что резаться и рубиться —

великая благодать.

У всех увлеченных боем

надежда живет в любом:

мы руки от крови отмоем,

и грязь с лица отскребем,

и станем людьми, как прежде,

не в ярости до кости!

И этой большой надежде

на смертный рубеж вести.

Николай Асеев, 1943-й год

В. Показывайте об антисоветской работе за время Отечественной войны.

О. У меня было убеждение, что советская власть сменится буржуазно-демократическим строем. Советское правительство, через экономическое давление Англии и Америки, чтобы удержать власть, само будто бы приведет Россию к буржуазной демократии. Я понимал, что наше руководство добровольно не откажется от своей политической доктрины, но обстановка потребует.

В. И что же в конечном итоге получится?

О. Будут буржуазно-демократические преобразования. Отменят монополию внешней торговли, допустят концессии, иностранный капитал, развяжут инициативу. Восторжествуют европейские буржуазно-демократические свободы... А компартия потеряет прежнюю правящую роль и станет партией парламентского типа.

Из протокола допроса

от 24 июля 1944 года

Начат — 20 час. 55 мин.

Окончен — 02 час. 00 мин.

В. В числе своих антисоветских связей назвали вы писателя Фраермана. Покажите подробнее.

О. Знаком с двадцать четвертого года. До Отечественной войны никакой клеветы не помню.

В. А во время войны?

О. Фраерман жаловался, что в нашей стране будто бы процветает антисемитизм. Соглашался с моим клеветническим утверждением, что гитлеризм, погибая, распространяет свой трупный антисемитский яд на нашу советскую почву. Мы оба высказывали всяческую клевету на карательную политику, ожидая, что произойдут изменения.

Из протокола допроса

от 4 августа 1944 года

Начат — 20 час. 30 мин.

Окончен — 01 час. 45 мин.

В. В чем выражалось троцкистское влияние?

О. Покойный Эдуард Багрицкий пересказывал резко клеветническое содержание троцкистской фальшивки — так называемого “Завещания Ленина”.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Опубликовано Федором Даном (Гурвичем) в эмигрантском (меньшевистском) журнале “Социалистический вестник” (1928).

В. Получается, что об антисоветской работе узнавали вы от третьих лиц? Обратитесь к первоисточнику.

О. В 1923 году Бабель читал, как он выразился, наверху, и рассказы вроде бы понравились Троцкому. Тогда же я спросил Бабеля: “Говорят, вы пишете две книги — о Троцком и о ЧК. Правда?” Он засмеялся: “Пусть говорят”...

В 1931 году Бабель сказал:

— Я знал человека, который возил за собой бюст Вольтера. И подумал: ему несдобровать... А другой умник не расставался с книжкою Гейне. И опять я подумал: ох, не снесет головы!.. Нам, — кто размышляет, сомневается, критикует, — нам теперь не житье.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Бей в барабан, не бойся беды

И маркитантку целуй вольней!

Вот тебе смысл глубочайших книг,

Вот тебе суть науки всей.

Людей барабаном от сна буди,

Зорю барабань в десять рук.

Маршем вперед, барабаня, иди, —

Вот тебе смысл всех наук.

Вот тебе Гегеля полный курс,

Вот тебе смысл науки прямой!

Я понял его, потому что умен,

Потому что я барабанщик лихой.

(Гейне в переводе Тынянова).

“Сейчас не время литературы, — говорил Бабель. — Ему [Вождю партии] такие люди, как мы, чужды и непонятны. На любовь и успех лучше не рассчитывать”.

Бабель читал “Историю Рима” (с примерами зверства и подхалимства).

— Похоже... — хохотал, — похоже на наши дни...

ПОЗДНЯЯ СНОСКА

Можно только гадать, было ли то сочинение Светония “Жизнь двенадцати цезарей”, 120-й год н. э. или “Голубая книга” Михаила Зощенко, 1934-й...

Подобных клеветнических высказываний слышал я много, но затрудняюсь припомнить. Однако в большинстве случаев был с Бабелем солидарен.

Из протокола допроса

от 7 августа 1944 года

Начат — 10 час. 55 мин.

Окончен — 16 час. 40 мин.

В. Зачитываю выдержку из показаний арестованного [фамилия опускается] от 3 апреля сего года:

Возводя гнусную клевету, Гехт утверждал, что “Вождь раздражен беспорядком в доме, как бывает раздражен хозяин, когда что-то не ладится”.

О. Показание не совсем точно. Данный факт имел место значительно раньше.

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗ ДРУГОГО ИСТОЧНИКА

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

секретно-политического отдела

...Гехт говорил (1936), что писатель слишком труслив. Боится не только острых тем, но и вообще всего боится. Например, Лев Никулин.

— Неужели, — спросил Гехт, — вы искренне написали то, что напечатали в “Правде”?

Отвечая, Никулин покраснел.

— Я делал в жизни вещи и похуже.

СЮДА ЖЕ

Писательский фольклор

Каин, где Авель?

Никулин, где Бабель?

 

Ч А С Т Ь В Т О Р А Я

Из протокола допроса

от 10 августа 1944 года

Начат — 10 час. 55 мин.

Окончен — 16 час. 00 мин.

В. Чем занимаются ваши ближайшие родственники?

О. Приблизительно в 1905 году эмигрировали в Канаду мои братья: Исаак Гершевич и Наум Гершевич. Осели, кажется, в Монреале, устроились будто бы приказчиками. Писем ни разу не получал. Живы ли — не знаю.

В городе Любашовке, Одесской области, работала бухгалтером моя сестра — Гехт Фаня Гершевна. Связь из-за войны и оккупации прервалась.

У моей жены — три сестры и брат:

1. Асеева Ксения Михайловна, супруга известного стихотворца. 2. Пичета Надежда Михайловна — вдова, служит в кустарной мастерской. 3. Уречина Мария Михайловна, художница.

Брат Синяков Владимир Михайлович — бухгалтер на каком-то заводе в Щелкове. Сейчас — в звании сержанта — в Красной Армии.

Иных близких родственников не имею.

Из протокола допроса

от 11 августа 1944 года

Начат — 10 час. 30 мин.

Окончен — 16 час. 15 мин.

В. В беседах со своими знакомыми вы систематически клеветали на карательную политику советского государства относительно врагов народа — троцкистско-бухаринского охвостья.

О. Заговорщики — в прошлом революционеры. И репрессии против них — гибель для революции. Никто не оспаривает самих процессов, но тут не все ясно, есть какая-то тайна. Почему заговорщики сознаются?

Заглядывая в старые журналы, замечал я, как мало осталось прежних членов ЦК, и делал скоропалительные заключения... Были у меня клеветнические выпады о колхозах. Что население, мол, их не хочет и недовольно бытовыми трудностями. Нет многих товаров, стеснена частная инициатива. НЭП, при отдельных отрицательных сторонах, был якобы лучше — жилось легче, нежели сейчас, когда слишком тяжелое бремя давит людей.

В. На литературных чтениях у Паустовского проводилась антисоветская работа?

О. Я читал главы из романа с клеветой на действительность и картинами якобы разложения в советском быту... У Паустовского — резкие и быстрые переходы от похвал к ругани и от восторженности к унынию. Он вообще безмерно фантазирует. Например, что потомок гетмана Сагайдачного. Или что три года назад (1941) встретил на свободе писателя Бабеля.

В. Во время Отечественной войны беседовали вы с писателем Гроссманом?

О. Он постоянно и твердо верил в победу. Когда толковали о буржуазно-демократических преобразованиях, попрекал меня в болтологии, не возражая, что антисемитизм проник к нам как трупный яд разлагающегося фашизма.

ВТОРОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о продлении следствия и содержания под стражей

Гор. Москва, 1944 года, августа 17 дня.

Я, старший следователь 3 отделения, XI отдела, 2 управления, капитан госбезопасности, рассмотрев материалы следственного Дела № 7014 по обвинению писателя Гехта Авраама Гершевича,

н а ш е л:

Гехт А. Г. арестован 22 мая 1944 года за проведение активной пораженческой агитации.

На следствии показал, что занимается антисоветской работой с 1922 года, распространяя злостные измышления. Возводил троцкистскую клевету на политику партии в вопросах индустриализации и коллективизации. Обвинял ВКП(б) в преднамеренном истреблении интеллигенции.

Принимая во внимание необходимость продолжить следствие и намеченные новые аресты,

п о с т а н о в л я ю:

Возбудить ходатайство о продлении срока следствия и содержания под стражей обвиняемого Гехта Авраама Гершевича на один месяц.

ХОДАТАЙСТВО ПОДДЕРЖИВАЮ. Прокурор по спецделам Прокуратуры СССР, старший советник юстиции.

Из протокола допроса

от 18 августа 1944 года

Начат — 10 час. 20 мин.

Окончен — 15 час. 00 мин.

...О. С Липкиным Семеном Израилевичем подружились в войну. В Чистополь (в эвакуацию) приехал он из Кронштадта. Был очень бодрым. Однако в 42-м вернулся с Кавказа, панически настроенный. Попал в окружение, а Южный фронт будто бы разваливается. В 43—44-м навещал меня, Фраермана и Гроссмана. Уповал, как и все, на буржуазно-демократический поворот. Хотя лично его, Липкина, интересовала только свобода творчества, потому что стихи свои пишет в надежде на более либеральные времена.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Работа была для Адама трудна:

Явленьям и тварям давал имена...

Услышал он леса воинственный гнев.

Подумал Адам и сказал: — Это лев…

Стал звучным и трепетным голос ветвей.

Подумал Адам и сказал: — Соловей...

Всеобщая ночь приближалась к садам.

— Вот смерть, — не сказал, а подумал Адам.

И только подумал, едва произнес,

Над Авелем Каин топор свой занес.

Семен Липкин, 1943 год, Сталинград

ПОСЛЕДНЕЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о продлении следствия и содержания под стражей

Из протокола допроса

от 7 сентября 1944 года

Начат — 11 час. 30 мин.

Окончен — 16 час. 00 мин.

В. Смысл каких произведений русских поэтов подвергали вы перефразировке, применяя к условиям существующей действительности в соответствии с вашими антисоветскими взглядами?

О. В 1943 году нашел я у Пушкина несколько стихотворений с пропуском в тексте. И произвольно дополнил, подставивши рифму.

В. Что за стихотворение конкретно?

О. О событиях в Польше в 1830—31 году. Пушкин осуждает неизвестного человека, который радовался, что царские войска терпят поражение, и горько рыдал, когда польское восстание было подавлено.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА ПО СОБРАНИЮ СОЧИНЕНИЙ

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды чистый свет увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел.

[Две строфы опущено]

Ты руки потирал от наших неудач,

С лукавым смехом слушал вести,

Когда........... бежали вскачь

И гибло знамя нашей чести.

..............Варшавы бунт...........

....................................в дыме.

Поникнул ты главой и горько возрыдал,

Как жид о Иерусалиме.

“Автограф стихотворения утрачен, — говорит академический комментатор. — Дошла лишь несовершенная копия, из которой по догадке можно извлечь неполные строки”.

Ты руки потирал от наших неудач,

С лукавым смехом слушал вести,

Когда полки бежали вскачь

И гибло знамя нашей чести.

Когда ж Варшавы бунт в руинах издыхал,

Свобода польская исчезла в дыме,

Поникнул ты главой и горько возрыдал,

Как жид об Иерусалиме.

В. Вы неоднократно читали своим знакомым клеветнические стихотворения русских поэтов-эмигрантов. Показывайте об этом!

О. Читал Владислава Ходасевича. Стихи безобидные, политического содержания не имеют. Озаглавлены “Перед зеркалом”.

БИОБИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

При советской власти напечатаны журналом “Москва”, в январском номере за 1963 год. Гехт умер в июле...

Я, я, я. Что за дикое слово!

Неужели вон тот — это я?

АКТ

1944 года, ноября 6-го дня.

Мы, нижеподписавшиеся, капитан ГБ и майор ГБ, произвели уничтожение (путем сожжения) изъятых у арестованного Гехта А.Г. вещественных доказательств. Ликвидированы:

Профбилет. Сберегательный билет по спецвкладу. Хлебная карточка. Карточка на сухой паек (литера Б). Лимитная книжка на продтовары (май 1944). Лимитная книжка для ресторанов. Автобиография (на 2 листах) И. И. Фисано-
вича.

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗ ИНТЕРНЕТА

Израиль Ильич Фисанович — командир ПЛ (подводной лодки).

Родился в 1914 году в городе Елизаветграде (Кировоград, Украина). Еврей. Член ВКП(б). На флоте с 1932-го. Окончил школу ФЗУ и Военно-морское училище имени Фрунзе. Участник Великой Отечественной войны.

Командир ПЛ “М-172” капитан-лейтенант Фисанович, действуя на коммуникациях противника, потопил три вражеских транспорта. Указом Верховного Совета (03.04.42) за мужество и отвагу в боях с немецко-фашистскими захватчиками присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали “Золотая Звезда”.

19.09.44 командир дивизиона подлодок Северного флота капитан 2-го ранга И.И. Фисанович погиб при выполнении боевого задания.

Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны 1-й степени, иностранным орденом. Навечно зачислен в списки воинской части. Его именем названа улица в г. Полярный, Мурманской области. На родине, в Кировограде, установлена памятная доска.

ПРИМЕЧАНИЕ К ПРИМЕЧАНИЮ

Нет выше счастья, чем борьба с врагами,

И нет бойцов подводников смелей.

И нет нам тверже почвы под ногами,

Чем палубы подводных кораблей.

Израиль Фисанович, “Строевая подводная”

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о приобщении к следделу вещественных доказательств

гор. Москва, 1944 года, ноября 6-го дня,

я, старший следователь 3 отделения, XI отдела, 2 управления, капитан госбезопасности, нашел у арестованного Гехта:

1. Фашистскую газету “Молва” № 204 от 17 августа 1943 года, изданную в Одессе на русском языке;

2. Письма читателей с клеветническими выпадами (на 8 листах);

3. Отзывы читателей и редакционных работников на отдельные произведения Гехта.

Принимая во внимание, что перечисленные материалы отражают антисоветскую работу обвиняемого, считаю необходимым приобщить их в отдельном томе как вещественные доказательства.

СОГЛАСЕН. Начальник 3 отделения, XI отдела, 2 управления, майор госбезопасности.

Из Обвинительного заключения

...В отношении Гехта А. Г. следствием установлено, что антисоветские взгляды появились у него в 1922 году. Через писателей Бабеля, Ивана Катаева, Мих. Кольцова, через Я. Г. Блюмкина — бывшего секретаря Троцкого (все арестованы) связался с троцкистами.

Убедившись, что надежды на реставрацию капитализма не оправдались, порочил в кругу единомышленников советскую действительность, политику ВКП(б) и правительства. Не верил, что социализм будет построен именно в одной стране. Жаловался на сужение внутрипартийной демократии. Кощунственно утверждал, что индустриализация осуществляется троцкистскими методами. Коллективизацию сельского хозяйства и ликвидацию кулачества переживал как “трагедию”. Сеял лживые слухи о голоде в деревне.

Временные военные неудачи объяснял неправильным руководством. Как поборник буржуазной демократии, выражал надежду, что существующий в Советском Союзе строй изменится.

В своих литературных произведениях — романах “Поучительная история” и “Вместе” (“Опасность”) — оклеветал органы НКВД, Прокуратуру, советское судопроизводство. Хранил отклики антисоветски настроенных читателей.

Изобличается показаниями, очными ставками и вещественными доказательствами (фашистская газета, переписка антисоветского характера). Виновным себя признал.

Считаю следствие по настоящему делу законченным, а добытые данные достаточными. Полагал бы меру наказания определить — восемь лет исправительно-трудового лагеря.

старший следователь 3 отделения, XI отдела,

2 управления — капитан ГБ;

начальник XI отдела, 2 управления — полковник ГБ;

начальник 2 управления — комиссар ГБ III ранга.

Выписка

из Протокола №15

ОСОБОЕ СОВЕЩАНИЕ ПРИ НКВД СССР

21 апреля 1945 года

С л у ш а л и:

Дело №7014 по обвинению Гехта Авраама Гершевича (он же — Семен Григорьевич), до ареста — писатель-прозаик.

П о с т а н о в и л и:

Гехта Авраама Гершевича (он же — Семен Григорьевич) за антисоветскую агитацию заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет, считая с 22 мая 1944 года.

Ч А С Т Ь Т Р Е Т Ь Я

ПРОКУРАТУРА СОЮЗА ССР

ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ СОЮЗА ССР

от Гехта Авраама Гершевича

(он же — Семен Григорьевич).

Почтовый адрес: Москва, Кирова 21, кв. 3

Вере Михайловне Гехт (для С. Гехта)

Жалоба в порядке надзора

Я — писатель, член Союза советских писателей со дня его основания.

22.05.44, возвратившись из очередной командировки в Действующую армию, куда выезжал как военный корреспондент газеты “Гудок”, был арестован и осужден ОСО на восемь лет ИТЛ.

Отбывши срок, весной 1952 поселился в Калуге. Сперва работал в Калужском городском парке, а затем — внештатным корреспондентом областной газеты. Сейчас проживаю в Серпухове.

Занявшись снова литературным трудом, написал очерк для альманаха “Дружба народов” и сделал несколько художественных переводов.

Считаю выдвинутые против меня обвинения несостоятельными.

В деле упоминаются два моих последних романа, якобы клеветнических. Прокуратора может ознакомиться с ними либо заказать экспертизу, чтобы решить, каково в действительности их содержание и общественная ценность.

О том, насколько неправильно составлено обвинение, говорит хотя бы такой факт. Сказано, будто бы я “часто бывал у троцкиста В. Т. Бобрышева”. Но член Союза писателей, бывший редактор (основанного Горьким) публицистического журнала “Наши достижения”, никогда Василий Тихонович Бобрышев не был троцкистом. Успешно сотрудничал в советской печати вплоть до войны. Погиб осенью сорок первого, сражаясь с немецким фашизмом. Имя его — на золотой доске в Центральном Доме литераторов.

Остается вернуться (с чувством горечи) к собственным признаниям. Оговорить себя побудило меня крайне тяжелое душевное состояние, вызванное ночными допросами, бессонницей, оскорблениями и угрозами, а также — и это главное — тревогою за семью. Тяжелое душевное состояние привело к тому, что я подписал протоколы, в которых искажена истина.

Изложенное побуждает меня обратиться с настоящей жалобой и ходатайствовать о пересмотре дела.

ГЕХТ

Москва, 9 сентября 1954 года

ПРОКУРАТУРА СОЮЗА ССР

СЛЕДСТВЕННАЯ ЧАСТЬ

от Гехта Авраама Гершевича

(он же — Семен Григорьевич)

Дополнительные замечания

к жалобе от 9.09. 54

В деле указано, что причина антисоветской агитации — влияние на меня нескольких ранее осужденных писателей, с которыми я дружил, и, в частности, Исаака Эммануиловича Бабеля. Но 18 декабря 1954 года Верховный Суд прекратил дело Бабеля за отсутствием состава преступления.

При обыске на моей квартире изъят один номер газеты “Молва”. Я привез его из Одессы 18 мая 1944 года, то есть за четыре дня до ареста. В этом фашистском листке (издание румынской администрации) опубликована (именно в данном номере) передовая статья, которая призывает бороться с теми, кому жалко евреев и коммунистов. Будучи корреспондентом, я собирался процитировать отдельные строки, показывая читателю, что реально происходило в оккупированном городе.

ГЕХТ

28.02.55

ПОЗДНЯЯ СНОСКА

В бывшем спецхране РГБ газета “Молва” не найдена.

Надзорное производство

№ 5518-с-55

Судебная коллегия по уголовным делам в составе Председательствующего и Членов (при Секретаре) рассмотрела 7 сентября 1955 года протест Генерального прокурора на постановление Особого совещания и определила: постановление ОСО от 21 апреля 1945 года в отношении Гехта Авраама Гершевича (он же — Семен Григорьевич) отменить и дело производством прекратить за необоснованностью обвинения.

Председательствующий, Члены, Секретарь.

Отпечатано в 8 экземплярах 10.09.55

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ С АНЕКДОТОМ

Помню байку полувековой давности, что Джордано Бруно — приверженец реакционной теории, будто Земля круглая, которую (теорию) гневно отверг Галилей как клеветнические инсинуации. Таков “новояз” — язык сталинского времени и советской эпохи. Правду объявляли заведомой ложью и тогда, сопровождая проклятьями (ритуальными словесными заклинаниями), аккуратно, с осторожностью формулировали. Следователь практиковал подобную методу по служебной инструкции, подследственный — как единственно возможную в его положении.

Давайте освободим писателя! Послушаем без посредников далекий, почти забытый авторский голос с присущей ему интонацией и мелодическим переливом…

 

Семен ГЕХТ

Из романа

ОПАСНОСТЬ

История, рассказанная Левченко, началась в тот день, когда кончилось дело о растрате. Как-то ночью вызвал его следователь Лежанкин. Был предупредителен и любезен. Предложил чаю с конфетами. Потом небрежно обмолвился, что намерен-де выпустить из тюрьмы.

— Мне теперь нужно немного, — сказал следователь. — Изложите, пожалуйста, поподробней вашу биографию. Итак, по порядку... Родились в Бахмуте, настоящее имя — Парфен. Учились в городском училище. Характер задиристый, и однажды вызвали какого-то мальчика на дуэль. Потом дрались на ножах, ранили мальчугана, и были исключены. Так?.. Ваш отец-шахтер рассердился, и выгнал вас из дому. Вы скитались...

Левченко внимал с удивлением. Следователь перескакивал через многое, опуская детали.

— Ваша жизнь, подследственный, мне хорошо известна. Быть может, напомнить, в чем именно проявили вы некоторую неискренность?.. Под командой Котовского освобождаете город от белых. Вам приказано обыскать квартиру на Пушкинской, откуда стреляли... Дальше?

— Поднимаюсь наверх, — сказал Левченко, — отворяю дверь...

— И после небольшого обыска натыкаетесь на склад оружия.

— Нет, оружия не было! Полная пустота. Хозяева куда-то бежали...

— Ну вот! — обиделся Лежанкин. — Сами же в прошлый раз показывали насчет оружия!

— Ничего такого не говорил...

Лежанкин погулял по кабинету и уставился за окно, словно забыл про Левченко.

— И о человеке с забинтованной головой ничего не говорили?

— Какой человек с забинтованной головой?

— Неважно. — Лежанкин грузно уселся. — Вы утаили от меня, что задержанный вами человек...

— Никого я не задерживал!

— Прошу не прерывать. Задержанный вами человек, которому удалось скрыться, информировал вас, кому принадлежало оружие и откуда доставили его на Пушкинскую улицу.

[О своих тюремных мытарствах поведал Левченко хорошему человеку, настоящему коммунисту Елисею Павловичу Платову, его жене Наталье и сыну Вадиму.]

— Вы кого-нибудь оклеветали? — спросил Елисей Платов.

— Да.

— Не бойтесь. — Платов вдруг засмеялся. — Если меня, это совсем неопасно.

— Нет, нет, Елисей Павлович... Он просил указать на доктора Бабаджана.

— Доктора Бабаджана? — И Наталья Платова вся затряслась. — Вы подписали протокол?

Левченко отвернулся, но Платов грубо схватил его:

— Подписал?

— Да, подписал. — И закашлялся.

Платов показал Вадиму на графин. Левченко глотнул, поперхнулся, снова глотнул и спокойно попросил папиросу.

Вадим, по взгляду отца, направился к письменному столу за табаком. Достав машинку, быстро набил гильзы. Отец предложил Левченко и закурил сам. Мать, давно не позволявшая ему дымить, не возразила ни словом. Наоборот, отыскала спички.

Следователь требовал, чтобы человек с забинтованной головой упомянул не только доктора Бабаджана, но и архитектора Лемке, и окулиста Букву, и профессора Липина. Увидев, сколь далеко простираются замыслы, Левченко отрицал навязанные показания, уверенный в том, что на свободу не выйдет.

Платов вытащил из кармана блокнот.

— Пишите.

— Что? — И Левченко пригнул голову.

— Все, что мне сейчас говорили.

Левченко машинально взял ручку, но сразу опомнился.

— Товарищ Платов! Что вы со мной делаете?

— Пишите... Впрочем, как вам угодно. Я — не Лежанкин, угрожать не буду. Но подумайте, у вас когда-то была совесть... Вы совершили самый подлый поступок, который может совершить человек. Помогите распутать эту грязную паутину, сплетенную пауками... руками живущих среди нас прохвостов и человеконенавистников.

В глазах матери, казалось Вадиму, боролись испуг и восторг. Левченко кивал, точно жестокие слова приносили облегчение.

— Надо забыть о себе, — сказал Платов, — будто нас нет на свете. Думать только о других. Будто нас нет на свете... Слышите, Левченко?

— Слышу, товарищ Платов. — И то опускал голову, то поднимал, чтоб тут же опять опустить. — Я думал, вы испугаетесь...

— Кого? Лежанкина?.. Хорош бы я был, если бы испугался какой-то мрази... Правда, Вадим?

— Да-да, правда. — И Вадим прижался к матери.

Ее бледное лицо было спокойно.

Левченко потянулся за ручкой, которую раньше отшвырнул далеко, и склонился над блокнотом. Перо быстро бежало по листочку, становясь все неуверенней, и Вадим заметил, как страх возвратился к Левченко, застывшему над бумагой.

— Какой ветер на улице, — вздохнула мать, — гудит и гудит...

— Что же я буду делать? — сказал Левченко. — Куда мне деваться?

— Боитесь, что за вами следят? — спросил Платов.

Левченко молчал, как бы ожидая, что вот-вот найдется выход из положения.

— Хорошо, — решил Платов, — оставайтесь до утра. А утром... что с вами делать утром?

— Я готов ко всему, — сказал Левченко.

И закончив заявление, передал Платову. Покорно поплелся в соседнюю комнату. Мать заперла дверь... Ничего особенного! Просто в доме заночевал приезжий родственник.

— Спать! — крикнул Платов. — Всем спать!

Но никто не ложился. Ни они, ни Левченко...

— Товарищ Платов! — раздался его голос.

— Что еще?

— Мне один в камере рассказывал... тоже история вроде моей...

— Какая история?

— Это не у нас, — запнулся Левченко, — это в Тирасполе.

— Идите сюда, — позвал Платов. — Наташа, поверни ключ.

Смысл новой истории сводился к тому, что вот он, Левченко, не устоял, а в Тирасполе отыскался учитель, который не сдал, хотя устоять было трудно.

— В Тирасполе? — вспомнил Вадим. — Его фамилия Жадан, да?

— Кажется... А вы почем знаете?

— Он муж нашей учительницы Анны Давидовны!

— Фамилия следователя? — перебил Платов. — Того, из Тирасполя!

— Не знаю, — растерялся Левченко.

Было ясно, никто уже не уснет.

Ветер на улице стих. Запахло рассветом. Проехали первые грузовики. Дом закачался, как будто сошел с фундамента. Вслед за машинами покатились фургоны. Город оживал. На лестничной клетке затопотали соседи. То звонко, то глухо отзывались ступени. Хозяйки собрались на базар. Тревожно и буднично громыхали молочные бидоны.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Лазарь ШЕРЕШЕВСКИЙ

МОЙ МУДРЫЙ ДРУГ

Летом 1945 года на главной аллее гулаговского подразделения в подмосковном Бескудникове увидел я не совсем обычного человека. От производственной зоны до карцера (который по-лагерному кондей), по магистральному нашему проспекту Кондейштрассе, шествовал человек, стараясь поставить ногу туда, где тускло, как впаянные, поблескивали камешки, — так переходят вброд бурные горные реки.

— Кто это? — спросил я.

— Гехт, писатель, — ответил кто-то, кто знал его по этапу.

Новоприбывший писатель оказался моим соседом. Барак наш исключительно политический, — сплошь 58-я, — и мы познакомились. Меня, 19-летнего стихотворца, свела гулаговская судьба с настоящим прозаиком.

Сначала, как и других новичков, гоняли Гехта на тяжелые “общие работы”. Потом грамотные инженеры, насельники политического барака, пристроили его нормировщиком или плановиком.

На пластмассу. В цех, что выпускал миски для баланды и каши.

Из той посуды, из “наших рук”, кормились все тюрьмы и лагеря могучей страны. Но, конечно, долгие неторопливые беседы почти не касались производственных вопросов — на сколько процентов перекрывается мисочный, месячный план...

В эпоху “позднего Реабилитанса”, как новогодний подарок (1.01.62), напечатали в “Литгазете” древнюю заметку Исаака Эммануиловича Бабеля:

Вот семь молодых одесситов. Они читают колониальные романы по вечерам, а днем служат в самом скучном из губстатбюро. У них нет ни визы, ни английских фунтов. Поэтому Гехт пишет об уездном Можайске, как о стране, открытой им и не изведанной никем другим, а Славин повествует о Балте, как Расин о Карфагене...

Третий одессит — Ильф. Люди, по Ильфу, — замысловатые актеры, подряд гениальные.

Потом Багрицкий, плотояднейший из фламандцев. Он пахнет, как скумбрия, только что изжаренная моей матерью, и полон пурпурной влаги, как арбуз, который когда-то в юности мы разбивали с ним о тумбы в практической гавани...

А мы с Гехтом лежали на нарах...

Бабеля уже расстреляли. Ильф умер. Багрицкий ушел раньше, в тридцать четвертом…

Семен Григорьевич помнил их еще по Одессе. Встречался с Катаевым, Олешей, Паустовским, Петровым... Любимый мной Николай Асеев, соратник Маяковского, приходился ему свояком, — они женаты на сестрах, — и Гехт жил на Мясницкой, в бывшей квартире Асеева...

Вдвое старше по возрасту, человек высоких духовных достоинств, он стал для меня учителем и учебником — учебником жизни и литературы.

С месяц назад, в прошлом мае, окончилась тяжелая многолетняя война. Отпраздновали Победу. И в лагерном воздухе носились слухи о близкой амнистии...

Теплым июньским вечером, на лавочке подле барака, Семен Григорьевич покачивал головой:

— Амнистия? Вряд ли... Гулаг — основа нынешней экономики. Благополучие всей системы зависит от нас... Да и власть отличается необыкновенной злопамятностью: прощать и миловать не склонна.

В первых числах июля того же, победного 1945 года стояли мы вдоль Кондейштрассе, на утренней поверке, а из распахнутого барака гремел по радио долгожданный Указ. Освобождались дезертиры, прогульщики, многие бытовики, уголовники… О нас, политических, — ни гу-гу.

И лагеря стали заполняться по новой: бывшими военнопленными, остарбайтерами...

Гехт умолкал посреди разговора, задумывался, глаза смотрели куда-то вглубь.

— Мдаа... — неопределенно произносил он, блуждая мыслью далеко от лагеря и барака, от всего, что нас окружало...

Бескудниково — предместье столицы (теперь в черте города), и к заключенным-москвичам приезжали родственники с передачами. Иной раз удавалось и свидания получить...

Семена Григорьевича регулярно навещала жена, привозила продукты и — очень важно для нас! — книги, свежие литературные журналы. Ими снабжал Гехта замечательный писатель и большой друг Василий Гроссман... Мы, в бараке, следили за новинками!

Случалось, Семен Григорьевич уходил в воспоминания, развертывая живые картины двадцатых годов, когда он и его друзья “покоряли” Москву:

– На всю нашу одесскую гоп-компанию было одно хорошее пальто — кожаное... Эдуарда Багрицкого... Чтобы в приличном виде явиться в редакцию, мы по очереди облачались в это шикарное представительное одеяние... Свою единственную рубашку я каждое утро полоскал в речке...

Лежа за баней, на жалкой травяной лужайке, Гехт удивлялся карательным несообразностям:

– Заболоцкий арестован как член антисоветской организации во главе с поэтом Николаем Тихоновым. Дали восемь лет, отправили в лагерь... А “главарь” Тихонов не сидел ни минуты, стал лауреатом Сталинской премии, секретарем Союза писателей, главным редактором журнала…

В чем обвиняли его самого, Семен Григорьевич не сказал. Предарестная возня началась в 1944 году, когда он и писатель Сергей Бондарин вернулись из командировки в освобожденную Одессу. Посетили места общей своей молодости — обезлюдевшие родные кварталы…

О внутренних еврейских проблемах, сколько помнится, не говорили. Острей всего была память о гитлеровских бесчинствах. Гроссман и Эренбург готовили “Черную книгу”. Действовал Еврейский антифашистский комитет. И в лагерной администрации нередко попадались евреи — не из лучших.

В нашем бараке сошлись люди, как-то причастные к искусству и литературе: бывший правдинский журналист Николай Николаевич Кружков, философ Павел Георгиевич Абрамовский и два молодых человека, о которых речь впереди... Все, кроме меня, москвичи. С домашними передачами...

Продукты складывались в общий котел. Мы садились вокруг тумбочки. На плите, вделанной в печь “голландку”, жарилась картошка... Помидоры, огурцы, зеленый лук, а в центре пиршественной пирамиды — принадлежащий Гехту алюминиевый бидон. Наполняли его кипятком из казенного “титана”, засыпали заварку, и по нашим металлическим кружкам разливался напиток необычайного аромата…

Эти чаепития стали ритуальными. За картошкой и зеленой закуской шли долгие разговоры. Литературно-газетные события, спектакли и концерты, друзья и подруги…

Я, не москвич, обделенный домашними передачами, бегал за кипятком, равноправно участвуя в трапезах и беседах… Был молод, резвился, как мог, ухаживал за обитательницами женской зоны, и Гехт с грустной улыбкой сказал:

— Вы человек трагической судьбы, а ведете себя так легкомысленно.

Я засмеялся... Но вскоре трагическая судьба напомнила о себе.

Были среди “чаевников” два молодых человека: архитектор Сергей Попов и пианист Владимир Клемпнер. Оба — 58-я, пункт 10 — “антисоветская агитация”. Пять лет — за ненароком оброненное слово или за анекдот. Соседи по нарам, они и в лагере о чем-то шушукались меж собой...

А начальство не дремлет! Наш “кум” (оперуполномоченный) капитан Буянов, с вечно угрюмым лицом и низко надвинутым козырьком (чтоб не заглядывали в глаза), строго по инструкции “навешивал вторые срока”, разоблачая крамолу посредством осведомителей.

Барачные стукачи, как правило, дневальные — “придурки”. Дни и ночи — в бараке. Следят за порядком, подслушивают... Политическим такая работа не доверялась: назначались на столь важную должность уголовные... И по сей день помню того, чья доносительская служба сыграла печальную роль в судьбе Попова и Клемпнера, а в конечном счете — и Гехта... да не стану его называть.

Так вот, этот дневальный уловил тихий архитектурно-музыкальный шепоток, а оперуполномоченный состряпал “дело”. Требовались “свидетели”, и по вечерам таскали на вахту (мы говорили: “выдергивали”) обитателей нашего барака.

Однажды вызвали Гехта. Ни мне, ни кому бы то ни было не объяснил он (подписка о неразглашении), с какой целью. Только глухо обмолвился: я, мол, не “ловец человеков”. И лицо, всегда грустное, с еврейскою “мировой скорбью”, стало мрачней обычного… Тогда-то некий барачный острослов и “расшифровал” его фамилию: ГЕХТ, дескать, — аббревиатура, как ГAБT или МХАТ, — Грустный Еврейский Художественный Текст...

Ясным апрельским днем сорок шестого года Попова и Клемпнера увезли в Москву, заново судили, вдвое увеличивши срок. В наш лагерь больше они не вернулись.

Зачастили “дальние этапы”. Нас “выдергивали” по каким-то спискам, собирали человек 30—40 и отправляли в пересыльную Пресненскую тюрьму. Оттуда, как в песне:

Идут на Север срока огромные...

В заполярные лагеря — на шахты, рудники, лесоповал…

Вызвали и Гехта, раз не хотел сотрудничать со следственными органами. Он попрощался, взял чемоданчик и, как обычно, наступая на дорожные камешки, пошел к воротам по Кондейштрассе.

Я побежал следом. Но не сразу (нас выгоняли на работу), а в обеденный перерыв. Увидел Гехта в грузовике — бледного и спокойного... Я не выдержал и заплакал. Семен Григорьевич строго сказал из кузова:

— Перестаньте! Будьте мужчиной!

Конвой уселся на борт. Машина тронулась...

В тот день сами собой написались стихи:

Мы вечера чаевничали чинно,

Не споря ни с судьбой, ни о судьбе,

И, завещая другу быть мужчиной,

Ты запретил мне плакать о тебе.

Но можно ль слезы запереть запретом?

Они текут как будто невзначай.

Как встарь, в бидоне том, тобой согретом,

Кипит вечерний вожделенный чай.

Ломаю быль, как глупую игрушку!

И у соседа одолжив ее,

Я для тебя на столик ставлю кружку,

Плеснув туда нехитрое питье.

Пускай чаинки, покружившись, тонут,

Пусть не пьянит ленивый пар питья,

Я пью с тобой, — хотя твой чай не тронут, –

Заваристую крепость бытия…

Через какое-то время получаю письмо. Обратный адрес: Коми АССР, поселок Вожаель, — и далее лагерные шифры. Гехт очутился на лесозаготовках и мало-помалу приспосабливался...

Где, думаю, тот Вожаель?

Но чего другого, а карты да атласы — не про нас, заключенных: еще маршрут побега проложим!.. Ну да что там! Мы диалектику учили не по Гегелю. А географию и подавно постигали в натуре. Спустя полтора года меня тоже увезли в Коми. Гораздо дальше и много севернее. Не в лесной Вожаель, а прямиком в тундру!

Освободившись в пятьдесят четвертом, появляюсь в Москве. Иду к Гехту. По древнему, вызубренному мной адресу: Кирова, 21.

Дом знаменитый. Против нынешней биржи (Главпочтамта). Один из корпусов бывшего Училища живописи, ваяния и зодчества. Помните, у Пастернака:

Вхутемас — еще школа ваянья…

Леонид Осипович Пастернак, именитый художник, там профессорствовал (в “школе ваянья”), а Борис Леонидович (Боря) провел детство.

Поблизости жил Николай Асеев. Еще не минуло полувека, а долгожитель Катаев (1897—1986) запечатлел ту квартиру в “Алмазном венце”... И Семен Григорьевич Гехт — как сказано, свояк Асеева — отворил дверь. Провел меня в комнату, усадил на диван...

Выйдя из лагеря при Сталине, в пятьдесят первом, он воротился домой. Но, как Пушкину — север, так ему противопоказана Москва. Пожалуйте на 101-й километр!

С трудом прописался в Калуге, устроился на работу. Сторожем в городском парке.

Время от времени тайно наведывался домой... Запреты, со смертью вождя, ослабли, и Гехт почти легально поселился у себя самого. Я же вернулся в Горький, поступил в университет, и переписка наша возобновилась.

Осенью пятьдесят пятого пришла открытка, густо исписанная бисерным почерком. Гехт подал заявление на реабилитацию — и получил ее! По его совету я обратился в прокуратуру и через несколько месяцев был чист перед законом и государством. Обнаружилось даже, что оно, государство, у нас, репрессированных, в долгу.

Семена Григорьевича восстановили в Союзе писателей. Вскоре вышли его рассказы, навеянные северными впечатлениями, — “Будка Соловья”. Затем еще две книги — “В гостях у молодежи” и “Долги сердца”.

Разворачивалась хрущевская оттепель. Гехт осторожно относился к переменам:

— Я фаталист, — говорил мне. — Кто знает, что нас ждет. Может быть, полный мрак... Много накипи, черной накипи...

Казалось, главное в его жизни — поиски и собирание осколков, обломков своего поколения, жестоко вырубленного XX веком. Много ездил по стране, чаще — автобусом. Присматривался к спутникам, вслушивался в разговоры. Минск, Одесса, целина... В шестьдесят первом мы столкнулись вдруг на вокзале в Киеве...

Через два года Семена Григорьевича не стало. Было ему 60.

Есть люди, без которых невозможно представить себе настоящую литературную жизнь... люди, которые независимо от того, много или мало написали, являются писателями по самой сути, по составу крови, по огромной заинтересованности окружающим, по общительности, по образности мысли. У таких людей жизнь связана с писательской работой непрерывно и навсегда. Таким человеком и писателем был Гехт.

Я познакомился с ним в редакции. Он приносил очерки о маленьких черноморских портах. Лаконичные, сочные и живописные, как черноморские базары. Написано просто, но, как говорил наш редактор, “с непонятным секретом”.

Секрет заключался в том, что очерки резко действовали на все пять человеческих чувств. Пахли морем, акацией, бахчами. Вы осязали дыхание разнообразных морских ветров... чувствовали вкус зеленоватой, едкой брынзы и маленьких дынь канталуп. Видели всё со стереоскопической выпуклостью. Слышали острый береговой говор, особенно певучий во время ссор и перебранок.

Чем это достигалось, не знаю.

Константин Паустовский, “Книга скитаний”

Я тоже не знаю. Но “эффект присутствия” в некоторых вещах Гехта действительно поразительный. И чему удивляться, если он, — повторим за Паустовским, — писатель по самой сути, по составу крови, по огромной заинтересованности окружающим. Оттого и мир, им изображаемый, действует на все пять человеческих чувств… Только вот прочитать негде!

ПРИЛОЖЕНИЕ К ПРИЛОЖЕНИЮ

Семен ГЕХТ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЗАБЫЛ СВОЮ ЖИЗНЬ

(из повести 1927 года)

— Много евреев в Марьину рощу понаехало. На Шереметьевской от хаек отбою нет. Ихнее царство, говорю, настало.

В трамвае тихо. Пятьдесят человек, стоявших, сидевших и висевших, повернули головы. Сто глаз с любопытством посмотрели на чернобородого цыгана в кожаной куртке и сапогах.

— Как жить, товарищи? — Цыган доволен всеобщим вниманием. — Нынче русскому человеку зарез. Окаянная нация! Спокою, говорю, не дает. — И глядел веселыми глазами. Театрально жестикулировал, задевая соседей.

Кондуктор растерянно озирался, не зная, как поступить.

Трамвай медленно полз по Третьей Мещанской. Цыган привстал и поскреб заросший подбородок:

— Нынче евреев этих — несметные тыщи. Все масло съели, чесночная нация. Слыхал я вчера — весь сахар скупили. Праздник у них какой-то и пироги в пять пуд.

Эти слова разрядили атмосферу. Мужчины перемигнулись, кое-кто тихо засмеялся, а женщины сердобольно закивали.

— Чердак не в порядке, — хихикнула торговка.

Брызнула слюной, и сосед, красный командир в кавалерийской шинели, брезгливо отодвинулся. Торговка вытащила из корзинки толстый платок и, конфузясь, вытерла губы.

— Экземпляр... — Кондуктор улыбнулся накрашенной даме в каракулевой шубке.

Та презрительно фыркнула, и кондуктор смутился. Полез в сумку, загреб серебряной мелочи и занялся счетом. Не сосчитав, бросил монету назад, затараторил без запятых:

— Угол Самарского переулка, граждане! Кто с Лубянки, билеты кончились! Вагон трогается, граждане!

Цыган с недовольным видом опустился на скамейку и шумно сорвал с головы папаху. Оказалось, что голова у него седая. Лохматая куча волос, годами нечесанная, почернела от пыли и грязи. Посыпалась темная перхоть. Цыган сдул ее с куртки и сказал:

— У живого человека голова гниет. Евреи последнюю рубашку забрали. Мало им, что кровь нашу пьют. Остатнее барахлишко узяли, по миру пустили, комиссары сукины!

— Ты потише, — насупился человек в железнодорожной фуражке. — Здесь тебе не Сербия.

— Мы не сербияне, голубчик, мы русский человек, товарышшок.

— Русский тоже! — вмешалась торговка. — Язык-то у тебя, конокрад, чудной больно.

— Русский я! — Цыган шумно надел папаху. — А евреев резать буду до последней капли!

Трамвай зашумел. Красный командир гневно посмотрел на кондуктора. Человек с портфелем и в очках сердито буркнул “черт знает что такое”, а железнодорожник дернул провод:

— Остановите вагон! Позовите милиционера!

Трамвай встал. Кондуктор свистнул, и толпа раздалась, прочищая дорогу милицейскому.

— Ты что ж это? — Цыган наморщил лицо, вперяясь в железнодорожника. — За евреев? С ними гешефты делаешь? Шахер-махер, шурум-бурум?

Милицейский взял цыгана за локоть и потащил к выходу. Цыган упирался. Присел на корточки, заскрипел зубами и заплакал.

— Не трожь его, — вступилась торговка. — Он сапожник. На Шереметьевской живет.

— Ладно. — Милицейский поставил цыгана на ноги.

Железнодорожник пихнул сзади, и цыган с шумом выкатился из вагона. Трамвай пошел полным ходом, наверстывая потерянное время.

— Он вчера мне набойки прибил, — пояснила торговка. — Мастер хороший, но пьет. Женить надо. С холостой жизни бесится. На той неделе струмент пропил, чужим работает. Много ли чужим струментом наработаешь?

— Да... — Краском уставился в замерзшее окно.

— Он против рынка стоит, у кладбища. Холодно на воздухе целый день. Вот и пьет. Мастеровые все пьют. Которые женатые и те пьют... У меня муж в армии тоже служил, теперь валяльщиком работает.

Краском вытащил газету, развернул обе страницы и зарылся носом. Торговка повернулась к железнодорожнику:

— Валяльщик он, а пятьдесят рублей получает. У нас дворник больше получает, и работы на два часа...

— Кондуктор, — крикнул железнодорожник, — остановите, пожалуйста, по требованию.

Дикий трамвайный цыган — прежний местечковый сапожник Исаак Зельц — он и есть “человек, который забыл свою жизнь”. О нем-то и написал Семен Гехт одноименную повесть.

Тогдашняя критика шпыняла Гехта на, извините, эзоповом языке: “не преодолел национальной ограниченности”, “в мировоззрении сильны пережитки прошлого”...

Константин Георгиевич Паустовский сказал: “Мне трудно представить Бабеля без Гехта”. Не в смысле, что ли, принципа дополнительности. Как писатель Бабель вполне самодостаточен. Единственный и неоспоримый русско-еврейский классик мирового звучания. Не одинокий верстовой столб, а некая веха на той дороге, которая (дорога), будем надеяться, проложена.

Примечание по аналогии

Эккерман. Скажу о Шекспире. Если мы изучим его современников и ближайших преемников, если впитаем в себя силу и мощь Бена Джонсона, Марло, Флетчера, — гигант все равно останется гигантом. Но шекспировские чудеса будут, что ли, доступнее: многое, что сделано им, носилось в воздухе.

Гете. Вы совершенно правы. Шекспир — как швейцарские горы. Пересадите Монблан на равнину — и онемеете от изумления. А проберитесь-ка через Юнгфрау, Готтард, Эйген... Само собой, великан. Однако уже не раздавит вас своей громадностью.

Бабель — не Монблан на равнине. Любая вершина — пускай поднебесная — нуждается в горной гряде.

ПАРОХОД ИДЕТ В ЯФФУ И ОБРАТНО

(из книги 1936 года)

...Несколько лет назад в Кишиневе был погром. Пьяные хулиганы убили Иерахмиеля, убили Кантониста, и Бейлу, и Воскобойникова.

Дядя из Кривого Озера сказал:

— Сами виноваты. Почему не прятались?

Шурин из Белой Церкви с ним согласился:

— Не еврейское дело — защищаться. Что это за самооборону они выдумали?

А шурин из Каменец-Подольска:

— Чистое сумасшествие! Не надо выходить на улицу с револьвером. Полиция никогда не потерпит, чтобы еврей вышел на улицу с револьвером. Я тоже хочу знать: почему они не прятались? Я же забрался на чердак!

— Золотые слова, — сказал дядя из Кривого Озера. — Вот я — живой и здоровый! Почему? Как только разнюхал, что начинается, сейчас же — к семье... оделись потеплее — и в подвал! Сидели себе... пересидели...

— Э, нет! — прервал его шурин из Каменец-Подольска. — Вы сделали глупость. И я вас очень попрошу больше этого не делать. Никогда не уходите в подвал. Лучше всего — чердак! А если есть в городе высокий дом, — на самый верхний этаж!

— Ой, Воскобойников! — сказала тетя из Калиновки. — Ты был совсем сумасшедший! Разве хулиганы пришли на твою улицу? Ты же был в самом центре. Там живут богатые люди. Они же откупились от полиции! Они же наняли солдат для охраны!.. А ты вышел с револьвером и стал на углу, как сторож. И на тебя наехал казак... наехал со своей голой шашкой и разрубил твою неразумную голову... Ой, Воскобой-ников!

— Когда начнется дело, — сказал шурин из Белой Церкви, — я обязательно заберусь на самый высокий этаж. Вы говорите чистую правду. Если царь захочет нас бить, так не поможет никакая самооборона.

Что случилось с маленьким Гордоном... Он раскрыл дверь и остановился на пороге, весь белый. Шатался, держась за косяк. Другая рука висела, как забытая.

— Это неправда! — закричал он. — Это чистая неправда!

Мать бросилась к нему, покрывая сухими поцелуями белое лицо. Гости вскочили, вышли из-за стола, окружили мальчика...

— Когда начнется погром, — кричал маленький Гордон, — я возьму большой колун! Я его наточу. И выйду на улицу, как Воскобойников. И буду рубить всем хулиганам головы. И казакам буду рубить головы. Я возьму большой колун, я его наточу...

— Успокойся, сыночек, — плакала мать, — успокойся, мой солдатик, начальник мой...

Но маленький Гордон не успокаивался.

— Я не буду прятаться! — кричал он. — Не хочу прятаться в подвале! И на чердаке тоже не хочу прятаться! И я не хочу...

— Ой, — вскричала мать, — мой наследник!

Она заметила белую пену на губах сына. Он упал, где стоял, на пороге. Целый день не удавалось разжать сдавленные припадком зубы. К вечеру другого дня его откачали. Он скрывался у соседей. Было стыдно.

Но с того дня ему начали сниться сны: конь, и доспехи, и слава полководца...

БИБЛИОГРАФИЯ

Рассказы, М., 1925; Человек, который забыл свою жизнь, Харьков, 1927; Штрафная рота, Харьков, 1929; История переселения Бутлеров, М.—Л., 1930; Ефим Калюжный из Смидовичей, М., 1931; Сын сапожника, М., 1931; Веселое отрочество, М., 1932; Мои последние встречи, М., 1933; Пароход идет в Яффу и обратно, М., 1936; Поучительная история, М.—Л., 1939; Будка Соловья, М., 1957; Три плова, М., 1959; В гостях у молодежи, М., 1960; Долги сердца, М., 1963; “Простой рассказ о мертвецах” и другие произведения. Составление, предисловие и примечания М. Вайнштейна, Иерусалим, 1983.

Версия для печати