Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2006, 2

Язык бытия у Андрея Платонова

В этой статье я рассматриваю художественную философию Андрея Платонова и способы ее выражения в языке. При этом платоновская метафизика контрастно вырисовывается на фоне сопоставления с двумя мыслителями: соотечественником Н. Федоровым и современником М. Хайдеггером. Вопреки распространенному мнению, что А. Платонов был «федоровцем», продолжателем воскресительного проекта «Общего дела», есть более глубокие основания философски сблизить его с хайдеггеровской экзистенциальной онтологией бытия и ничто. Дело, конечно, не в том, что Платонов был «хайдеггерианцем»; с таким же правом можно было бы охарактеризовать Хайдеггера как «платоновца». Главные их труды — «Чевенгур» (1927—1928) и «Бытие и время» (1927) — создавались практически одновременно, притом, что писатель и мыслитель до конца жизни оставались в полном неведении друг о друге. Именно отсутствие каких бы то ни было взаимовлияний делает особенно знаменательным факт их встречи в пространстве художественно-философского двуязычия и в пространстве русско-немецкого культурного диалога.

Сопоставление с Хайдеггером позволяет точнее определить собственную метафизическую интенцию платоновских текстов, которая резко сужается и огрубляется постановкой ее в ряд только космистско-утопической традиции отечественной мысли. Разумеется, задача статьи не в том, чтобы перевести Платонова на язык хайдеггеровской философии или перевести Хайдеггера на язык платоновской прозы, а в том, чтобы обнаружить общую творческую интуицию, созревшую в европейской культуре второй половины 20-х годов. Такая постановка вопроса тем более уместна, что из всех русских писателей XX века Платонов наиболее метафизичен по смыслу своих художественных устремлений, и точно так же из всех немецких мыслителей XX века Хайдеггер наиболее поэтичен и лингвоцентричен по сути своего философского творчества.

 

Русская литература и немецкая философия

 

Между немецкой философией и русской литературой еще в XIX веке установилось взаимное притяжение. Это обусловлено тем, что две соседние нации, открывающие друг для друга пути в неведомый и запредельный мир (русские для немцев — в Азию, немцы для русских — в Европу), по-разному выразили себя в культуре XIX века — немцы преимущественно в философии, русские — в литературе. Двухсотлетие немецкой философии от Канта до Хайдеггера — столь же решающее в судьбах и самоопределении немецкой культуры, как столетие от Пушкина до Платонова — для русской. Определяющее воздействие умозрительного мышления на всю немецкую культуру сказалось в том, что там даже литература — от Гете до Т. Манна и Г. Гессе — была насквозь философичной, тогда как в России даже философия была насквозь литературной и выступала чаще всего в форме литературной эссеистики и критики (от славянофилов до Розанова и Шестова). Обобщенно-понятийное и стихийно-образное начала, преобладающие в сознании каждого народа, определили их преимущественный вклад в разные области творчества.

Как же воздействовали друг на друга немецкая философия и русская литература в XIX веке? Где их основные точки притяжения и отталкивания? Для немецкой философии, от Канта и до Хайдеггера, решающим является вопрос о соотношении бытия и мышления. Кант четко разделил эти сферы, упразднил их наивную, докритическую слиянность и очертил срединную область теории познания, эпистемологии, посредничающей между онтологией — наукой о бытии и психологией — наукой о душе. Послекантовская философия, исходя из этого разделения, пыталась всячески его преодолеть, сводя кантовскую дуалистическую систему к монизму определенного типа — единству бытия или единству мышления. Две крайние точки в этом процессе представляют Гегель и Ницше: для первого все бытие в своем развертывании есть не что иное, как воплощение саморазвивающейся Абсолютной Идеи, тогда как для Ницше, напротив, все мышление, логическое и моральное, включено в сферу жизненного самоутверждения как орудие бытийной воли к господству.

Есть и в русской литературе XIX века свой главный вопрос, над которым бьется мысль от Пушкина до Толстого. Это — вопрос о личности и народе, или о «себе и других». Впервые и надолго этот вопрос поставлен в «Медном всаднике» и «Капитанской дочке», причем Пушкин в русской литературе по существу сыграл едва ли не ту же основополагающую роль, что и Кант — в немецкой философии. Пушкин разграничил две правды — личности и истории, человека и государства, утверждая неоспоримость каждой из них в ее собственной сфере. Весь пафос «Медного всадника» и «Капитанской дочки» — в сосуществовании и несводимости этих двух правд: Петра и Евгения, Пугачева и Гринева. До Пушкина вся русская литература носила как бы докритический, дорефлективный характер, с просветительской наивностью отождествляя задачи личности и законы общества. Вместо личности и народа у Ломоносова, Державина, Фонвизина действуют гражданин и государство, естественно совпадающие в своих разумно-просвещенных посылках и целях. Правда, у Радищева уже выдвигается категория народа, а у Карамзина — категория личности, но они все еще явно не разделены и не противопоставлены, в их соотнесенности нет проблемы, они существуют каждая в себе и для себя.

Пушкин так же лишил русскую литературу ее докритической невинности и просветительского благодушия, как Кант — немецкую философию. Показательно, что и Кант, и Пушкин вышли из традиций французского Просвещения (Кант более из Руссо, Пушкин — из Вольтера), преодолевая это наследие в его оптимистических иллюзиях и рационалистическом догматизме и становясь благодаря этому духовными зачинателями XIX века. Оба глубоко пережили опыт французской революции, до конца воплотившей философско-литературные заветы Просвещения и тем самым навсегда разоблачившей и отвергнувшей их. Именно французская революция раскрыла роковое несовпадение и несовместимость целей личности и запросов общества, причем двойным образом: принеся личность в кровавую жертву обществу (Робеспьер) и небывало возвысив личность над обществом (Наполеон). Робеспьер — отрицательный урок революционного Просвещения, Наполеон — краеугольный камень новой романтической и империалистической доктрины. Можно сказать, что французская революция, в лице Робеспьера и Наполеона, нанесла такой же удар по дорефлективной, догматически-наивной политике, как Кант — по догматической философии в Германии, а Пушкин — по догматической литературе в России. Там, где раньше мыслилась Гармония, предстала Антиномия. Знаменитые кантовские антиномии (например, всеобщей причинности и неустранимой свободы) — лишь философская разновидность того антиномизма, который выявился и в политике (наибольшая «революционная» свобода ведет к наибольшему деспотизму). Французская политика, немецкая философия, русская литература — каждая нация, сообразно со своими склонностями и пристрастиями, при вступлении в XIX век перешла рубеж, отделяющий критическую эпоху от докритической, рефлексию от наивности. Нерефлективное, саморазумеющееся тождество индивида и социума, мышления и бытия, личности и народа было расколото, и из точки раскола, для уже сознательного его преодоления, и произошли величайшие усилия русской литературы и немецкой философии.

 

Ничто и тайна. Платонов между
М. Хайдеггером и Н. Федоровым

 

Далее мы коснемся важнейшего для двух национальных традиций этапа, когда, испытав свою расколотость с бытием, мысль ищет возврата в лоно бытия, полагая себе его способом самораскрытия. Здесь вырастают перед нами две фигуры, Платонова и Хайдеггера, столь же конгениальные и соотносимые в своих национально-культурных контекстах, как Пушкин и Кант.

Мысль Хайдеггера, основополагающая для его философствования, есть вызывание бытия из его скрытых недр навстречу человеческому вопрошанию. Человек становится в просвет, благодаря которому бытие выставляет и высвечивает себя. Этот просвет, вносящий разрыв в почвенную темноту бытия, есть Ничто, которое и позволяет приоткрыться сущему.

«Только потому, что в основании человеческого бытия приоткрывается Ничто, отчуждающая странность сущего способна захватить нас в полной мере. Только когда нас теснит отчуждающая странность сущего, она пробуждает в нас и вызывает к себе удивление. Только на основе удивления — т.е. открытости Ничто — возникает вопрос “почему?”. Только благодаря возможности этого “почему?” как такового мы способны спрашивать целенаправленным образом об основаниях и обосновывать <...> Вопрос о Ничто нас самих — спрашивающих — ставит под вопрос. Он — метафизический <...> Выход за пределы сущего совершается в самой основе нашего бытия. Но такой выход и есть метафизика в собственном смысле слова».

Проза Андрея Платонова глубоко метафизична именно в этом хайдеггеровском смысле слова. Томящая и отчуждающая странность сущего, призывающая к себе метафизическое удивление и вопрошание, покоится у него на чувстве Ничто, исходящем из глубины всего живущего и мыслящего. Вот один из главных платоновских метафизиков — простонародный любомудр Вощев в «Котловане»:

«До самого вечера молча ходил Вощев по городу, словно в ожидании, когда мир станет общеизвестен. Однако ему по-прежнему было неясно на свете, и он ощущал в темноте своего тела тихое место, где ничего не было, но ничто ничему не препятствовало начинаться. Как заочно живущий, Вощев гулял мимо людей, чувствуя нарастающую силу горюющего ума...»

Каждый мыслящий человек у Платонова бережно несет внутри себя это «тихое место, где ничего не было», но из которого исходит удивление миру и вопрошание обо всем, что есть. Мир становится «общеизвестным» только в случае утраты этого драгоценного Ничто, когда усредненный человек (хайдеггеровское Man) становится «одним из», частью «всем-ства», безликого и безымянного людского множества. Но Вощеву по-прежнему остается «неясно на свете», он «живет заочно», как бы со стороны замечая свою жизнь, и гуляет «мимо» людей, не становясь одним из них. У Платонова есть даже особый художественный термин для обозначения этой «заочно живущей» части человека — «евнух души». «Его служба — это видеть и быть свидетелем, но он без права голоса в жизни человека, и неизвестно, зачем он одиноко существует» («Чевенгур»). Платонов сравнивает его со швейцаром, знающим всех жителей данного дома, но живущим в совсем другом доме. Для жильцов он «никто», хотя его комната всегда освещена.

Ничто выступает многообразно, но прежде всего как неотвратимый конец жизни, смерть, которая у Платонова ощутима даже там, где не идет речь о смерти, — в виде какой-то безнадежности и тоски, пронизывающей всю живую тварь, обреченную на умирание. Именно благодаря этому чувству конца проза Платонова и становится метафизической, в том смысле, в каком метафизика означает выход за пределы сущего и наличного, данного в своем физическом присутствии.

Отношение Платонова к смерти, к Ничто нельзя толковать как целиком отрицательное и преодолительное. Ничто нельзя уничтожить, ибо оно, по выражению Хайдеггера, само есть «ничтожащее»; но Его и не следует уничтожать, потому что оно заключает в себе возможность вопрошающего, удивленного и благодарственного отношения к сущему — без Ничто мы не знали бы сущего, а лишь пребывали бы в нем. По Хайдеггеру, Ничто есть та «разверзтость» и «просквоженность» бытия, из которой оно выступает и как философское вопрошание, и как художественное творение, и как всякое смысловое человеческое отношение к сущему.

В этом внимании к смыслопорождению сущего из тайны Ничто Платонов ближе немецкому философу Хайдеггеру, о котором, скорее всего, ничего не знал, чем к русскому философу Федорову, сознательным последователем которого его иногда представляют. Было бы неверно сводить платоновское размышление о смерти, точнее из смерти (ибо Ничто есть не предмет, а исток такого мышления), к тому пафосу всеобщего воскрешения, которым проникнута философия Федорова. В своих исследованиях о Платонове литературовед Светлана Семенова ищет доказательств зависимости и даже ученичества Платонова у Федорова. Будто природный мир у Платонова скучен и тосклив оттого, что его неумолимо пожирает смерть, — и только высвобождение из лап этого хищника, которое несет грядущая техника, спасительно для человечества, ибо раскрывает перспективу всеобщего воскрешения. «Только эта будущая победа может искупить всё. Иначе для чего вся техническая мощь, все чудеса покорения звездных бездн? <…> Неприятие ситуации “сиротства”, порождаемой смертью, чаяние будущей встречи, работа над преображением страждущего природного мира в новый, бессмертный статус бытия — главные раскрытия его (Платонова. — М. Э.) “идеи жизни”».

Отчасти это верно рисует Платонова, особенно в его ранних и публицистических вещах, где техника действительно выступает, в противоположность органике, как «прекрасный новый мир», призывающий человека овладеть силами смертной и мертвящей природы. Но это гораздо более верно по отношению, скажем, к В. Маяковскому, для которого природа — «неусовершенствованная вещь», а человек по своему призванию — инженер и конструктор, борец и созидатель. Поэтому и видится Маяковскому в конце поэмы «Про это»: «рассиявшись, высится веками мастерская человечьих воскрешений», в которой будущий химик воскрешает самого Маяковского. Можно сказать, что Маяковский огрубил и сузил Федорова, сведя его метафизическую и этическую задачу — победы над смерью — к научно-технической задаче достижения земного бессмертия. Но дело в том, что победа над смертью и у Федорова означает именно возвращение к этой жизни: воскресшие отцы становятся в ряды воскресителей-сынов, пополняя всеобщую трудовую армию человечества в его битве со смертной природой. Метафизическая надежда у самого Федорова лишается своей глубины, проецируясь в плоскость физического делания. Ничто, или смерть, перестает быть истоком и превращается в предмет, поддающийся техническим операциям. Можно вытянуть Ничто из его океанической глубины, как рыбу неводом, и бросить на палубу быстроидущего парохода научно-воскресительного прогресса.

Но тогда и жизнь лишается своей запредельной, трансцендентной глубины. Если умершие по нашей воле возвращаются в наш мир, значит, нет никакого другого, или же пребывание в другом мире лишено смысла, поучительного или воздаятельного. Можно, в виде сарказма, представить себе отлетевшую душу, которой вольно гуляется в райских садах под пение ангелов, — и вдруг рвением благонравного сыночка она выдергивается из этого благолепия, чтобы воскреснуть бородатым отцом, возделывающим землю в поте лица своего. Лишенная своей смертной глубины, жизнь лишается и своего творческого начала, превращаясь в сохранение, консервацию, грандиозный музей, где сберегаются останки мертвых вплоть до их полного воскрешения руками потомков. Глубина и непредсказуемость творчества возможна только там, где есть глубина и необратимость исчезновения. Благородная по нравственному порыву, но леденящая по своим практическим последствиям федоровская утопия, проповедуя воскрешение мертвецов, показывает нам мир живых — как мертвый, превращенный в музей, где всякое творчество, лишенное тайных связей с запредельным, поневоле превращается в изобретательство, в расширение технической мощи, в космическую экспансию и социальное уравниванье. Мысль увековечить человека в его собственной плоти, по сути, столь же плоска (хотя и фантастически-утопична), как и пошло-атеистическое представление о бессмертии человека в его делах («...чтобы, умирая, воплотиться в пароходы, строчки и другие долгие дела» — Маяковский, «Товарищу Нетте — пароходу и человеку»).

Суть в том, что федоровский проект в совершенном своем исполнении не допускает инобытия, которое было бы независимо от воли человека. «Когда все изменения в мире будут определяться разумною волею, когда все условия, от коих зависит человек, сделаются его орудиями, органами, тогда он будет свободен, т.е. проект воскрешения есть и проект освобождения».Это «освобождение» достигается у Федорова очень дорогой ценой — прикреплением человека к земле, отказом от миров иных, связь с которыми только и делает человека свободным от этого мира. К утопии Федорова можно применить слова О. Мандельштама о русской революции: «десяти небес нам стоила земля» («Сумерки свободы», 1918). Это одномерный мир, общественно активный и технически вооруженный, но лишенный тайны и чувства запредельного.

Уместно вспомнить здесь слова старца Зосимы у Достоевского: «Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных <...> Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло все, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным...». Если вспомнить евангельский эпиграф к «Братьям Карамазовым», ключ ко всему роману, то становится ясным, что сад этот может взойти только из семян, падших и умирающих в земле. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин: 12, 24). Только умершее семя может приносить плоды. Именно поэтому корни наших мыслей, чувств в мирах иных: страдание и умирание в одном дает всходы в другом. Таков, в простейшей своей сути, ответ романа «Братья Карамазовы» на вопрос одного из Карамазовых, бунтаря Ивана: почему страдают и гибнут невинные? Вопрос этот останется безответен, если не допустить существования иных миров, где всходит посеянное в этом мире. В признании глубинного значения смерти и тайны Иного нехристиане Платонов и Хайдеггер ближе христианину Достоевскому, чем христианин Федоров.

У Платонова, безусловно, есть ряд типично федоровских чаяний, но загадка смерти остается у него неразрешенной и неразрешимой. Смерть для Платонова — это и то, что дулжно преодолеть (в этом он — федоровский последователь, техницист, пролеткультовец), и то, что в непреодолимости своей образует терпкий, таинственный, терпеливый мир неизвестно куда уходящей человеческой жизни.

«Где бы она ни была сейчас, живая или мертвая, все равно здесь, в этом обезлюдевшем городе до сих еще таились следы ее ног на земле и в виде золы хранились вещи, которые она когда-то держала в руках, запечатлев в них тепло своих пальцев. Здесь повсюду существовали незаметные признаки ее жизни, которые целиком никогда не уничтожаются, как бы глубоко мир ни изменился. Чувство Фомина к Афродите удовлетворялось в своей скромности даже тем, что здесь когда-то она дышала и воздух родины еще содержит рассеянное тепло ее уст и слабый запах ее исчезнувшего тела — ведь в мире нет бесследного уничтожения.

— До свидания, Афродита! Я тебя сейчас только чувствую в своем воспоминании, но я хочу видеть тебя всю, живой и целой!..

Фомин встал со скамьи, поглядел на город, низко осевший в свои руины, свободно просматриваемый теперь из конца в конец, поклонился ему и пошел обратно в полк. Сердце его, наученное терпению, было способно снести все, может быть, даже вечную разлуку, и оно способно было сохранить верность и чувство привязанности до окончания своего существования» («Афродита»).

Это, бесспорно, одно из самых «федоровских» мест у Платонова, но оно же обнаруживает и существенную разницу двух миропониманий. «Следы ее ног на земле», «зола», в которую превратились вещи Афродиты, «рассеянное тепло ее уст», «слабый запах ее исчезнувшего тела» — все это есть самозначимый мир, в котором обретается Фомин с его любовью, верностью и терпением. Если бы не смертность, как бы сердце Фомина «научилось терпению» и как бы оно «хранило верность» утраченной подруге? Жизнь лишилась бы своих драгоценнейших свойств, рождаемых именно бытием-к-смерти: печали и надежды, веры и терпения, страдания и преодоления…

И таинственности, присущей лучшим произведениям Платонова. Она не замышляется им специально, как «секрет», для привлечения читателя. Секрет — это закрытость того, что есть в наличии и не меняется в момент своего раскрытия. Тайна — это закрытость вечно отступающего, уходящего вглубь, такая закрытость, каждое открытие которой запрятывает все глубже тайну своей закрытости. Сравним, например, непроницаемость двери и непроницаемость человеческого лица. Дверь бывает трудно, иногда невозможно открыть, но она всегда хранит лишь секрет, а не тайну, ибо заранее известно, что, открыв или сломав эту дверь, найдешь в комнате все таким же, каким оно было до открытия двери, — открытие ничего не изменило в затворенном. Напротив, когда человеческое лицо открывается, скажем, в улыбке или слове, это уже другое лицо, и открыв нам, пусть в обстоятельнейшем рассказе или в откровеннейшем выражении, свою тайну, оно одновременно прячет ее куда-то еще глубже: открывшийся нам слой бытия оказывается лишь новой формой утаенности. Все живое закрывается в тот же миг, когда открывается; если же оно открыто насквозь, до конца, значит, оно перестало быть живым, перед нами труп, который поддается полному исследованию, и то лишь потому, что тайна живого, пребывавшего в нем, осталась нам окончательно недоступна, перейдя в иной, несозерцаемый и неисследимый мир.

По Хайдеггеру, истина всегда пребывает между открытостью и сокрытостью, она отчасти принадлежит тайне:

«Сущее заслоняет сущее, одно затемняет другое, ближнее загораживает дальнее, малое застилает великое, отдельное забывает все <...> Сущее, вообще говоря, является, но выдает себя за нечто иное по сравнению с тем, что оно есть». «Сущностью истины, то есть несокрытости, правит отвергающая неприступность. Такая отвергающая неприступность не есть какой-либо недостаток или порок, как было бы, будь истина несокрытостью без всякого остатка, несокрытостью, опроставшейся от всего затворенного. Если бы истина могла стать такой, она не была бы сама собой. Сущности истины, то есть несокрытости, принадлежит отвергающая неприступность двоякого сокрытия»6. 

Федоровский мир, как и мир Маяковского, не знает этой «отвергающей неприступности» бытия, не знает тайн — только секреты, которыми рано или поздно сполна овладеют люди. Ибо бытие, подлежащее «общему делу» рукотворного воскрешения, лишено необратимо и непревосходимо Иного. Мир состоит как бы из двух отсеков — живые и мертвые; между ними — дверь, к которой еще не подобраны ключи. Но в принципе возможно (а в будущем и осуществимо) — открыть эту дверь, найти за ней тех самых мертвых, какими они были при жизни (неизменными, словно бы застывшими в холодильной камере), и перевести в другой отсек, где бодрствуют и трудятся. Примерно таково воскрешение по Федорову: оно исходит из технических возможностей и общественных задач здешнего мира и не предполагает иной жизни и воли иноживущих, способной противиться действиям воскресителей или, напротив, чудесно опережать их.

Мир Платонова исполнен тайны именно потому, что он принимает коренную и непревосходимую временность человеческого существования. Это и сближает Платонова с Хайдеггером, для которого, начиная с трактата «Бытие и время», смерть есть не то, что можно преодолеть некими техническими усилиями или благодаря сверхвременным, вековечным сущностям. Существование «временится во времени», и смерть, как неуничтожимое Ничто, придает осмысленность и тайну существованию. Человек и у Хайдеггера, и у Платонова — не созидатель и борец, каким он выступает у Федорова и Маяковского (связь федоровской философии «Общего дела» с Марксовым коммунизмом и его реализацией в России — особая тема, на которую здесь важно указать как на фон, из которого возник и на котором контрастно обрисовался платоновский мир). Человек у них — вслушивающийся и претерпевающий, чуткий «пастырь бытия». Он внутри бытия, а не вовне его, и потому не переустраивает его, а лишь направляет, поскольку, как пастырь свое стадо, способен охватить его взглядом как целое. Он идет одним путем с бытием, как и пастырь идет одним путем со своим стадом. Это бытие внутри бытия, существование внутри мирового сущего и есть то особое, что привнесено Хайдеггером в философскую мысль, а Платоновым — в склад художественной речи.

 

Странный язык. По ту сторону субъекта и объекта

 

Известно, что именно речь Платонова глубже, чем собственно идея или тема, являет нам тайну своеобразия этого художника. Этим он, кстати, тоже перекликается с Хайдеггером, для которого язык есть дом бытия, место раскрытия истины. Восхождение к бытию проявляется в том, что язык восходит к своим собственным корням, раскрывает свои первозначения. Не кто говорит и не что говорится, не субъект и не объект высказывания, не внеположные ему идея или тема, а оно само, в речевой своей длительности, есть средоточие истины, не отпадшей от бытия. Так же чувствует язык и Платонов, хотя и употребляет его иначе, как художник, а не философ. Для Хайдеггера важны исконные первозначения, он пытается обрести существенность в самом существовании данного слова, в его звучащей плоти. Отсюда его непрерывное этимологизирование и перетекание корней из слова в слова — как средство удержать исконное, бытийное в потоке речи. «Всякая истина соразмерно своему сущностно присутствиеразмерному способу бытия отнесена к бытию присутствия»7, — образчик хайдеггеровского стиля. Стиль Платонова в целом чужд этимологизации, ибо, как стиль художника, он должен включить разнообразие предметного мира, то есть заботиться не об аналитизме суждений, выводимых из первозначений собственных слов, а об их синтетическом богатстве и разнообразии, присоединяющем все новые значения к исходным. Как же осуществляется верность бытию, вслушиванье в него, если язык не выводится из собственных бытийных, корневых глубин?

Это достигается у Платонова особым смещением лексико-семантических пластов слова, благодаря которым оно теряет свой объективирующий или субъективирующий характер и не столько называет предмет, сколько участвует в его бытии. Это придает платоновской речи своеобразную неправильность, которой достигается истинность, то есть укорененность в именуемом бытии. Приведем несколько этих глубоко осмысленных «неправильностей» и попробуем определить, в каком направлении они «переправляют» привычную, удаленную от бытия мысль.

«Но мать не вытерпела жить долго» («Третий сын»).

«Фрося пробудилась: еще светло на свете, надо было вставать жить» («Фро»).

«Ей не хотелось тратить время на что-нибудь, кроме чувства любви...» («Фро»).

«Нет, — сказала Фрося, — я не пойду. Я по мужу буду скучать» («Фро»).

«У нас была корова. Когда она жила, из нее ели молоко мать, отец и я» («Фро»).

«Ты зачем здесь ходишь и существуешь? — спросил один, у которого от измождения слабо росла борода» («Котлован»).

Ни одна из этих фраз сама по себе не несет никакой обобщающей мысли, они чисто повествовательны, и мысль здесь заключена в самом способе ее словесного выражения. «Не вытерпела жить долго» — почему это словосочетание, как отмечают исследователи Платонова, удивляет нас? Потому что глагол «вытерпеть», по смыслу своему, соотносится с каким-то конкретным явлением, отрицательно воздействующим на человека: «не вытерпел разлуки», «не вытерпел боли», «не вытерпел принуждения». И сочетается этот глагол обычно с существительным, то есть частью речи, обозначающей предметы (не вытерпеть чего?). У Платонова же берется не конкретное явление, а целая жизнь, да еще и обозначается она, вопреки грамматической привычке, не существительным, а глаголом, то есть берется как процесс, длительность — «не вытерпе-ла жить долго». В результате «терпение», «вытерпливание» те--ряет свою объективирующую направленность на конкретный предмет. Терпение становится отношением к жизни, точнее, свойством самой жизни в ее долготе и самопретерпевании.

Сравним это платоновское словоупотребление с тем, какое находим у его современника Н. Островского: «Жизнь дается человеку только один раз, и прожить ее надо так, чтобы <...> умирая, мог сказать: все силы были отданы самому прекрасному на свете — борьбе за освобождение человечества». Мы не вдаемся сейчас в идейный смысл этой фразы, нас интересует скорее ее грамматический смысл, употребление слова «жизнь». «Жизнь» здесь предстает как нечто, что «дается» человеку, — уже этим глаголом предполагается предметность жизни. «Прожить ее надо так» — ощущение жизни как предмета усиливается, ибо говорится о том, как ее лучше употребить. Наконец, в заключение говорится примерно то же, что имел в виду Маяковский в стихотворении «Товарищу Нетте — пароходу и человеку»: что цель жизни — в том, что остается после нее, в земных делах, выходящих за границы индивидуальной жизни («жить надо так, чтобы, умирая, мог сказать», — жизни подводится итог, который переживет саму жизнь). Итак, бытие у Островского берется как нечто подвласт-ное человеку — созидателю и борцу, нечто, что он может и должен употребить по собственной воле.

Иначе у Платонова — жизнь (аналог хайдеггеровскому «бытию») не объективируется стоящим над ней и вне ее субъектом, который может употреблять ее так, как считает нужным («прожить так, чтобы»). Жизнь берется как нечто объемлющее человека, включающее его, претерпеваемое им. Почему «терпеть» относится, как правило, к конкретным явлениям, обозначаемым существительными (боль, разлука, голод и т.д.)? Потому что «терпящий» человек предстает как включенный во что-то, по отношению к чему он сам по себе неполон, испытывает ущерб (будь это нехватка еды, или нехватка ближнего, или нехватка телесного здоровья — голод, разлука, боль). Платонов же, приставляя к «вытерпела» иное дополнение, выраженное глаголом «жить», выявляет, что человек есть нечто несамодостаточное не по отношению к чему-то конкретному, чего ему недостает, а по отношению к самой жизни, частью которой он является. Не человек орудийно распоряжается жизнью, а жизнь вовлекает и бытийствует в себе человека. Такой неожиданный сдвиг значений направляет платоновскую фразу к выражению бытия как объемлющей человека длительности.

Подобным же образом употреблется глагол «жить» и в другой «странной» фразе: «...надо было вставать жить». «Жить» здесь употребляется вместо какого-то конкретного глагола цели: «идти на работу», «готовить обед» и т.п. Соответственно образуется иерархия: «вставать, [чтобы] жить» — частное включается в целое. Не «жить, чтобы...», как у Остров-ского или Маяковского, а «... чтобы жить». Обычно «жить» не употребляется как глагол цели, ибо подразумевается, что жизнь есть как бы самоочевидная данность, от которой исходят в далекое или недостижимое всякие цели. Здесь же сама жизнь образует цель, и не отталкивание от этой основы, а погружение в нее, восхождение к истоку — вот какой смысловой оборот принимает платоновская фраза. Если в первой фразе «не вытерпела жить долго» жизнь предстает как процесс, то во второй — как цель; но в обоих случаях предполагается «странная» нашему повседневному, «орудийному» языку «устроенность в сущем», в разверстости бытия. Человек участвует в жизни (как часть ее), а не употребляет ее (как ее потребитель, заказчик и господин).

Потому и «существовать» у Платонова — это не формально-абстрактное понятие, не условно-общая предпосылка всего (кто есть или ходит, тот, естественно, существует). Существование — это особое действие, вброшенное во время и пространство и требующее, как и любое другое действие, постоянных усилий и смыслополагания. «Ты зачем здесь ходишь и существуешь?» («Котлован»). «Существовать» здесь означает не просто «быть» (в отличие от «не быть»), но: занимать какое-то место, вещно присутствовать, простираться в пространстве и «времениться» во времени, оттеснять другие существования или плотно срастаться с ними. Поэтому и Вощев не просто идет по дороге, но идет, «окруженный всеобщим терпеливым существованием» (камней, трав, ветра и т.д.): он переживает «вещество существования» (одно из самых характерных и цитируемых платоновских словосочетаний в том же «Котловане»).

«Ей не хотелось тратить время на что-нибудь, кроме чувства любви». И здесь есть особенная платоновская неправильность: «тратить время <...> на чувство любви». «Тратить время» обращено обычно к чему-то внешнему и конкретному, какому-то делу, занятию, но не к чувству, которое предполагается как бы изъятым из времени. В результате смещения «чувство любви» овременяется, выходит из отвлеченной психичности или идеальности в жизненный, длительный мир, внедряется в бытие. То же самое — и в другой фразе: «Нет, — сказала Фрося, — я не пойду. Я по мужу буду скучать». «Скучать» здесь употреблено в каком-то почти древнем, исконном значении, как действие «кукования», «плача» («скука» этимологически образована от звукоподражательного «ку», того же, что в слове «кукушка»; древнее «кукати» — «горевать, плакать»). Оно означает здесь не внутреннее состояние, субъективное чувство, но самостоятельное занятие, которому человек заведомо отдает часть своего времени. Если в первых двух примерах (с глаголом «жить») мы видели, как снимается объектность понятия «жизнь», как она превращается в целое и самоцель, объемлющие человека, то здесь мы видим снятие привычной нам субъектности с таких понятий, как «чувство любви» и «скучать». Они выводятся из внебытийной психичности или идеальности и обретают плотность и определенность занятий, свершений, протекающих во времени.

В том-то и заключается своеобычность платоновских словоупотреблений, что они размыкают и предметы, и чувства в длительность «временящегося» бытия, лишая их материальной и идеальной законченности, погружая во что-то тягучее, тянущее и тянущееся. «У нас была корова. Когда она жила, из нее ели молоко мать, отец и я». Эта фраза Платонова из рассказа «Корова» приписана им ребенку и тем самым как бы с удвоенной, помноженной на персонажа яркостью выражает авторский сдвиг привычного восприятия. Здесь, во-первых, прибавлено как будто совершенно лишнее придаточное предложение: «когда она жила» — ведь ясно, что из мертвой коровы нельзя брать молоко. Без этого предложения («У нас была корова <...> из нее ели молоко мать, отец и я») текст сохраняет всю свою информативность, теряется лишь отнесение всего процесса питания к процессу жизни коровы, который и является первичным. И вторая «негладкая» особенность речи: «из нее ели молоко» вместо «пили ее молоко». Сказать «ее молоко» — значит, внести некую прерывность в плавно перетекающее бытие коровы и людей: молоко — коровы, но его употребляют люди. Вместо этой констатации коровьей «собственности», которой пользуются люди, Платонов создает образ «разверстого бытия» коровы, в самом что ни на есть хайдеггеровском смысле разверстости: «из нее» едят. Не «ее», «ей принадлежащее», отдельное от людей, а затем присвоенное ими, а «из нее», в непрерывности растущего и раскрывающегося бытия. «Ели» вместо более очевидного здесь «пили» подразумевает именно плотскость, плотность этого молока, как продолжения-изливания коровьей плоти. «Когда она жила, из нее ели молоко…» — жизнь коровы разверзается в ее молоке, молоко разверзается в людском голоде и утолении — непрерывность возрастающего из себя, «экзистирующего» за собственные пределы бытия. Так что «лишние» с точки зрения обыденного рассудка придаточное предложение и причудливый оборот «из нее ели» оказываются платонов-ским образом самовозрастающей основы бытия, которое не присваивается извне субъектом, но как бы само исходит «из» себя. Так воспринимается мир мальчиком, не утратившим укорененность в бытии, не превратившимся в «субъекта», — и так же воспринимает мир сам писатель.

Наполняющая пустота и временность

Почти всеми платоновскими персонажами владеет одно чувство, в описании которого как бы сразу сгущаются все особенности и «чудачества» платоновского стиля. Это странное, тягучее чувство мировой пустоты, в которую заброшен одинокий человек. Самые разные персонажи — от офицера фашистской армии до деревенского мальчика Баси, от кочевницы Джумаль из туркменской пустыни до немецкого инженера Бертрана Перри, от коровы до ученого — все живые и иногда даже неодушевленные (дерево, камень, песок...) у Платонова проникнуты каким-то общим чувством томительного дления жизни, идущей мимо и вокруг. О том же пишет Хайдеггер — о «странной отчужденности сущего», истоком которой является погруженность в Ничто.

«... Она [Заррин-Тадж] с любопытством глядела в пустой свет туркменистанской равнины, скучной, как детская смерть, и не понимала, зачем там живут» («Такыр»).

«Вокруг дома путевого сторожа простирались ровные, пустые поля, отрожавшие и отшумевшие за лето и теперь выкошенные, заглохшие и скучные» («Корова»).

«Вечер наступал такой же, какой был вчера, сумрачный и пустой, и флюгарка поскрипывала на крыше, точно напевая долгую песню осени. Уставившись глазами в темнеющее поле, корова ждала своего сына; она уже теперь не мычала по нем и не звала его, она терпела и не понимала» («Корова»).

«Фомин поглядел в тот грустный час своей жизни на небо; поверху шли темные облака осени, гонимые угрюмой непогодой; там было скучно и не было сочувствия человеку, потому что вся природа, хоть она и большая, она вся одинокая, не знающая ничего, кроме себя» («Афродита»).

«Вечернее летнее солнце освещало природу и жилища ясно и грустно, точно сквозь прозрачную пустоту, где не было воздуха для дыхания» («Фро»).

Ничто у Платонова всегда ощутимо как скука и пустота, которая разверзается из глубины сущего — но тем самым и позволяет ему проявиться. Вне пустоты, зияющей среди сущего, не могло бы определиться и оно само в своей плотности и предстоянии человеку. Вне пустоты была бы только нерасчлененная плотность земли, точнее месива, в котором потонуло бы всякое сознание. Пустота у Платонова — это грустная и скучная неизбежность жизни, неизбежная потому, что нельзя обойти саму жизнь или уклониться от нее, — она есть существование в своей наготе, освобожденности от смысла и цели, от роскоши упоения и уверенности обладания. Давно замечено, что мир Платонова поразительно беден, прорежен, в нем оставлено только то, чем крепится и обосновывается существование как таковое, в его тягучей безысходности и непонятной предназначенности. Оттого-то и постоянные рассуждения о будущем, о разумной организации людей для совмест-ного обретения смысла жизни — это то, к чему устремляются платоновские герои именно потому, что они всего этого ли-шены.

Самые «платоновские» персонажи — не знающие и не имеющие. Один из его персонажей (бобыль из «Происхождения мастера») так и умер, «не повредив природы». «У бобыля только передвигалось удивление с одной вещи на другую, но в сознание ничего не превращалось». Вопреки распространенному мнению о «массовости», «коллективности» платонов-ского человека, этот человек, даже принадлежащий коммуне (герои «Чевенгура» и «Котлована» — Александр Дванов, Копенкин, Вощев, Прушевский), обычно изображен в состоянии одиночества, «бобыльства», «сиротства». Его бытие протекает в пустоте мира. Эта пустота подчеркивает, что существование крепится само на себе, тут отсутствует прочный имущественный, технический или интеллектуальный уклад, который механически удерживал бы в себе существование, предопределял его причинами и утверждал целями, скрывал и затушевывал бы его наготу. У Платонова существование требует огромных сил, потому что оно никаким порядком не обеспечено, каждый миг исходит и разворачивается из своей собственной глубины, и каждый миг рискует кончиться: не просто умереть, но войти в смерть, «осмертиться». Так, как входит в смерть Александр Дванов на последней странице «Чевенгура» — вступая в озеро, в глубину родины, где, думается ему, покоится его отец.

«И там есть тесное, неразлучное место Александру, где ожидают возвращения вечной дружбой той крови, которая однажды была разделена в теле отца для сына. Дванов понудил Пролетарскую Силу [лошадь] войти в воду по грудь и, не прощаясь с ней, продолжая свою жизнь, сам сошел с седла в воду — в поисках той дороги, по которой когда-то прошел отец в любопытстве смерти...»

Александр не умирает, а скорее «смертствует», то есть «продолжает свою жизнь» в смерти, возвращается кровью в отцовскую кровь, идет дорогой отца, все более приближаясь к нему, «потому что Александр был одно и то же с тем еще не уничтоженным, теплящимся следом существования отца». «Умереть» — быть объектом смерти, «убить» — быть ее субъектом, тогда как «смертствовать» — значит выйти из этого субъектно-объектного дуализма, это существовать-через-смерть. Человек — существо смертное, значит, ему надлежит человечествовать и смертствовать, как, собственно, и любая вещь в платоновском мире, по сути, «веществует» сама из себя. Живое живет, растение растет, женщина женствует, земля земствует, трава травствует, конь конствует, то есть распредмечивает себя в действии, превращает свое название в глагол, в способ бытия. Хайдеггеровское «корнесловие», склонность к извлечению из глубин данного корня все новых производных, высвечивающих тайну его исконного, бытийного смысла, как нельзя более подходит и Платонову. «Смертствовать» — превратить смерть из объекта («он нашел свою смерть...») или субъекта («смерть настигла его...») в предикат существования того, кто смертен. Платоновский человек не разрывает «вещества существования»: он так же полно «смерт-ствует» в смерти, как и бытийствует в бытии. То, что выше мы писали о необъектности бытия у Платонова как объемлющей человека длительности, относится и к небытию, из которого истекает и в которое втекает человеческое, медленно протекая через время жизни.

«...Устало длилось терпенье на свете, точно все живущее находилось где-то посредине времени своего движения: начало его всеми забыто и конец неизвестен, осталось лишь направление. И Вощев ушел в одну открытую дорогу» («Котлован»).

Это и есть всеохватная экзистенциальная временность — необеспеченность каждой последующей секунды, отсутствие устойчивых, «вечных» сущностей, которые определяли бы заведомую прочность и осмысленность существования и четкую границу между «здесь» и «там». И точно так же, по Платонову, «не существует перехода от ясного сознания к сновидению — во сне продолжается та же жизнь, но в обнаженном виде» («Чевенгур»).

Отсюда важность для Платонова двух, казалось бы противоположных понятий: «силы» и «робости» (или «недоумения»). Сила — то, что должно беречься, скапливаться внутри живущего, чтобы не растратиться в пустоту. В бедности бытия, в нехватке еды, в скудости жилища у человека почти нет притока сил извне, они возникают лишь изнутри, и всякие «дыры» и «прорехи», ее расточающие, — главная беда «бедного» человека. Растраченность силы образует усталость — так или иначе усталыми, на пределе сил, выглядят почти все платоновские персонажи. У Вощева «слабое тело, истомленное мыслью и бессмысленностью». Именно в этом пределе обнаруживается исконная «жалкость» существования как такового и его великая простота. Сила в платоновских персонажах всегда «пробует» себя, осторожно, со страхом саморастраты выходит в мир, и отсюда — «робость» этих людей, которые ни в чем не уверены твердо и растеряны, как дети («робость» буквально и означает детскость, ребячество). Их ум пребывает в недоумении и изумлении. Они робки, ибо каждый миг их существования есть проба, они каждый миг живут впервые. В них есть новорожденность — уже наличие бытия при полном еще отсутствии знания и имения. Бедные платоновские люди еще не воплотились твердо в плоть мира, еще хранят в темноте своих тел «тихое место», малое Ничто, из которого они изошли, — и отсюда их скучание в плотности мира, куда они част-ным способом еще не определились. Представлять это Ничто как силу, только враждебную человеку, подлежащую техническому преодолению и искоренению, значит, не понимать глубокой укорененности человека в этом Ничто, откуда произрастает пустынная открытость бытия и человеческая способность его созерцать, мыслить и выговаривать.

г. Атланта (США)

 

1 См. об этом: Белый А. Кантовская цитата в пушкинском тексте// Вопросы литературы. 2004. № 3.

 2 Хайдеггер М. Что такое метафизика?//Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 26.

 3 Семенова С. Г. Преодоление трагедии. «Вечные вопросы» литературы. М.: Советский писатель, 1989. С. 339, 374.

 4 Федоров Н. Ф. «Вопрос о братстве...». Т. 4 // Федоров Н. Ф. Сочинения. М.: Мысль, 1982. С. 429.

 5 Хайдеггер М. Исток художественного творения// Зарубежная эстетика и теория литературы XIX—XX вв. Трактаты, статьи, эссе. М.: Изд. МГУ, 1987. С. 291.

 6 Там же. С. 292.

 7 Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. В. В. Бибихина. Изд. 2. СПб.: Наука, 2002. С. 227.