Одна из главных претензий к современному литературоведению заключается в том, что оно оказалось в состоянии научной изоляции, проведя слишком жесткие границы между собой и другими науками, как при определении предмета исследования, так и при выработке своей методики. За последние два десятилетия (а порой и гораздо ранее) много было сказано о том, что литературоведение не может игнорировать открытия всей гуманитарной сферы. Как будто бы естественное утверж­дение, но у него есть если не оппоненты, то те, кто предупреждает о возможной опасности — полностью утратить собственно литературную специфику.

В этом споре порой возвышают свой голос и представители иных, негуманитарных сфер знания, то противопоставляя «физику» и «лирику», то указывая на наличие между ними важных сфер взаимодействия. От литературоведения (и других гуманитарных наук) требуют не забывать, в каком мире оно существует, в кругу каких идей и открытий продолжает утверждать ценности, почитаемые вечными. Могут ли гуманитарные науки игнорировать открытия точных наук и естественно- научного опыта? Именно этот вопрос и поставлен группой американских исследователей, назвавших себя школой биопоэтики. Это достаточно локальная школа, объединившая группу энтузиастов со своими изданиями и научными событиями.

Способ научной самоидентификации, предложенный в работе основного теоретика школы Джозефа Кэрролла, позволяет под своеобразным углом зрения оценить поле литературной теории, в новой перспективе увидеть ее проблемы. Однако любая теория оправдывает свое существование не только как метод, но и как методика, то есть как практика литературного анализа. Из статей, которые были предоставлены в распоряжение нашего журнала, мы выбрали статью слависта Бретта Кука, посвященную одному из персонажей Достоевского — Смердякову: природе его биологического типа и тем культурным канонам, которые выработаны человечеством в процессе его оценки.

Если от филолога сегодня постоянно требуют умения широко ориен­тироваться в мире современного знания, то все-таки именно ему, филологу, предстоит оценить, в какой мере продуктивны вторжения в сферу его собственной деятельности, предпринятые с применением иных методик и идей.

 

Джозеф КЭРРОЛЛ

«ТЕОРИЯ», АНТИТЕОРИЯ И ЭМПИРИЧЕСКОЕ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

Те, кого можно было бы назвать «литературоведами-эволюционистами», верят в обоснованность научного постижения мира и в то, что изучение человека с биологической точки зрения является необходимым основанием для научно аргументированного понимания литературы. Подобные воззрения выделяют их среди коллег, но все же этого еще недостаточно для того, чтобы сформировать собственную программу. В дальнейшем я представлю два направления, задающие тон в современном литературоведении: постмодернизм, доминирующий в научном мире, и традиционализм, находящийся в оппозиции к нему, — а также противопоставлю их направлению, которое ориентируется на биологическое понимание природы человека. Все это позволит мне задать следующий вопрос: чем должны заниматься литературоведы-эволюционисты? Отсюда вытекают и другие вопросы: с чего нам предстоит начать? Какими основными принципами мы должны при этом руководствоваться? Знание какого характера мы предполагаем получить? Возможно ли ввести литературоведение в круг эмпирической социологии? И какие проблемы и трудности встретятся нам на этом пути?

Примерно тридцать лет назад в Европе начала формироваться своеобразная совокупность идей как мировоззренческого, так и литературоведческого характера, и за последние двадцать лет эти идеи сделались доминирующими в англо-американском литературоведении. Внутри этой совокупности можно выделить три основных компонента: деконструктивная философия языка, социальная теория Маркса и психологическая теория Фрейда. Будучи объединены, эти три теории предлагают нам всестороннее объяснение некоторых ключевых сфер реальности.

Деконструктивная философия говорит нам, что конечная природа реальности сводима к языку и риторике, утверждая при этом, что риторический порядок одновременно самодостаточен и саморазрушителен, поскольку он не допускает выхода за пределы установленного круга постоянно меняющих свой объект обозначающих. Марксизм предоставляет необходимую модель социальной и экономической жизни, а фрейдизм изучает все то, что связано с индивидуальной психологией, сексуальными взаимоотношениями и развитием семьи. Взятая по отдельности, каждая из этих теорий носит абсолютный и обособленный характер. Сверх того, наиболее универсальная из них, деконструкция, утверждает автономность любого риторического конструкта, и тем самым окружает все эти теории своего рода защитным полем, непроницаемым для любого рода критики с позиций эмпирического разума. Как пишет М. Фуко в своей статье «Что такое автор?», фрейдизм и марк­сизм нужно воспринимать не как практические дисциплины, которые можно опровергнуть, но скорее как «дискурсивные практики», недоступные какой бы то ни было критике. Принимая все это во внимание, мы можем считать, что элементы постструктуралистского синтеза наделяются онтологическим статусом, сходным со статусом категорий кантовского чистого разума. Они сами есть условие возникновения критической мысли, без чего мышление просто не существовало бы.

Всеобъемлющий и обособленный характер современной литературной теории, ее самодостаточность дают нам возможность понять одну из поразительных особенностей, характерных для позиции современных литературоведов. Рассматривая ее в позитивном аспекте, каковой открывается при взгляде изнутри, эту позицию можно охарактеризовать как позицию уверенных в себе и уравновешенных людей, что само по себе есть следствие интеллектуальной зрелости. При взгляде извне, то есть с точки зрения профессионалов в других дисциплинах, современные литературоведы высокомерны, недалеки, тщеславны, напыщенны, как провинциалы, что продиктовано общей размытостью критерия при оценке интеллектуального уровня в гуманитарных науках.

Положение вещей, которое я имею в виду, вполне проявляет себя в том, как литературоведы употребляют слово «теория». В большинстве случаев оно произносится без ограничивающего прилагательного. Это не «литературная» теория, или «постмодернистская» теория, или «современная» теория. Это просто «теория» tout court. С другой стороны, поскольку литература — это всего лишь одна из многочисленных областей знаний и поскольку попытки создать теорию литературы были известны еще во времена Платона и Аристотеля, такое использование слова «теория» приобретает своеобразный смысл. Оно подразумевает, что, кроме современной, никакая другая, прошлая, теория не достойна этого имени, а также то, что современная теория в некотором роде являет собой квинт­эссенцию всего теоретического. Ведь это не просто одна из возможных теорий наряду с другими. Она, скорее, причастна к некоей сущности теории, не познанной до сих пор, почти сверхчувственной теоретичности теории, похожей на ту вещественность, или Dinglichkeit, которую ищет феноменология с целью интуитивного постижения любой вещи. Использование слова «теория» без ограничительного определения также означает, что другие области знания, как, например, история, физика элементарных частиц или психология, оказываются либо вне «теории», либо подчиненными ей. Какими достоинствами ни обладали бы эти дисциплины как упорядоченные области исследования со своей собственной методикой и терминологией и как успешно они бы ни объясняли и ни изменяли мир, все равно этим наукам недостает некой риторической, или лингвистической саморефлексии, внутренней чувствительности по отношению к теоретичности теории.

В той интонации, с которой произносится слово теория, можно уловить это общее отношение, описанное выше. И призывы к завоеванию верховной власти в интеллектуальном мире, конечно, не оставались скрытыми и неявными. Так, одним из наиболее развивающихся направлений в литературоведении на протяжении последних десяти или пятнадцати лет была культурология науки, чьей главной целью как раз и явилось распространение постмодернистской теории на всю область научного знания. Такая самоуверенная попытка захвата спровоцировала несколько столь же решительных контр­ударов, среди которых первым явилась книга Гросса и Левита «Высший предрассудок: левые ученые и их ссора с наукой»; за ней последовала одна из величайших литературных мистификаций — статья под названием «Переходя границы: о трансформативной герменевтике квантовой гравитации» — пародия Алена Сокола на постмодернистское исследование¹ . На собраниях, подобных ежегодным конференциям «Общества Литературы и Науки» (Society for Literature and Science), можно услышать и осторожные оценки, и попытки защитить себя, и даже призывы к примирению с новой теорией, но все это — лишь следствие обиды и замешательства. Ибо существенных изменений в теоретической установке пока не произошло.

Вряд ли можно сомневаться в том, что постмодернистская теория доминирует в современном литературоведении, но все же существует и некоторая оппозиция. В основном она состоит из старейших представителей профессии, которые до сих пор привержены прежней методологии. Организация, которую можно считать генеральным штабом этой оппозиции, называется «Ассоциация литературоведов и критиков» (Asso­cia­tion of Literary Scholars and Critics) и представляет собой филиал консервативного академического объединения «Нацио­нальная ассоциация ученых» (National Association of Scho­lars). Я сам являюсь ее членом, постоянно читаю ее ин­фор­мационный бюллетень и получаю рассылку по электронной почте. В связи с этим, полагаю, что не будет ничего плохого, если я признаюсь: члены этой организации пока не могут сформулировать общее мнение о тех основных принципах, которые объединили бы их в одну партию. Они уверены в своей неприязни по отношению к господствующей парадигме и поистине убеждены в ее вопиющей несправедливости. Но их также мучает смутное сознание того, что противостояние ей по большей части носит либо негативный, либо ответный характер.

Некоторые члены данной организации все еще связаны с традицией «новой критики» и, следовательно, утверждают автономность, непререкаемую значимость и превосходство единичных художественных текстов. Они не приемлют попытки деконструктивизма растворить отдельный текст в аморфно-всеобщей текстуальности, а также отрицают постулируемую «новым историзмом» возможность распространения текстуальности на социальную среду. Другие в большей степени предпочитают традиционное изучение литературного контекста, т.е. различных влияний на тексты, биографических и социальных. Те, кто выбрал биографическое направление не приемлют постмодернистского отрицания автора в качестве созидающей силы. А те, кто склоняется в сторону социологии, не признают утверждения, что литературные тексты лишь пассив­но отражают более обширные исторические сведения и, следо­вательно, не могут претендовать на высокое звание критической и рефлексирующей силы. Довольно много ученых, также состоя­щих в этой организации, придерживаются религиозного взгляда на мир и видят в литературе сферу игры духа и мирское подтверждение их личного ощущения трансцендентального, воплощенного в человеческом воображении. Та­кие ученые глубоко чуждаются той нигилистской фривольности, которая, в основном, и дает жизнь риторике постмодернизма.

Существуют ли в таком случае какие-либо идеологические или методологические предпосылки установления общности? Я полагаю, что да. Общим идеологическим элементом я назвал бы остаточный гуманизм в духе Мэтью Арнольда, под которым подразумеваю убежденность в том, что канон текстов западной культуры воплощает в себе нормативную совокупность жизненных ценностей и художественного опыта. Постмодернисты же либо рассматривают литературу в качестве ниспровергателя этих ценностей, либо включают ее во властные структуры на более общем уровне культуры и уверены, что функцией изучения литературы является демистификация этих структур. Все направления, приверженные традиции, несмотря на существующие между ними разногласия, единодушны в своей нелюбви к антинормативному и подрывному духу постмодернизма. Невзирая на различия во взглядах на литературу, все они глубоко убеждены в том, что по отношению к ней нужно испытывать уважение, граничащее с поклонением. Функция литературной науки состоит не в том, чтобы демистифицировать и свергать, но — ценить и утверждать. Литературоведение, безусловно, должно объяснять что-то, но оно также обязано служить своеобразным способом архивации, с помощью которого драгоценное наследство пребывает в настоящем и передается будущим поколениям.

Общим методологическим элементом для всех традиционалистов можно назвать прагматическое, или практическое литературоведение. Прагматическое литературоведение отвергает зависимость литературных текстов от «теории». Поскольку слово «теория» теперь, в основном, обозначает постмодернистские убеждения, то, отвергая прочтения, «контролируемые теорией», прагматические литературоведы противостоят именно этим, доминирующим сейчас убеждениям. Однако отвергать любое прочтение, «контролируемое теорией», — значит нечто гораздо большее и фундаментальное, нежели просто отрицать специфическую теорию или комплекс теорий. Даже среди постмодернистов есть много ученых, которые относятся к своей теории достаточно свободно, понимая, что она является неизбежным «lingua franca» нынешнего научного дискурса, но защищая себя от ее принудительного воздействия своим не слишком к ней серьезным отношением.

Теорию сводят к эклектическому набору отдельных эвристических терминов. В самых практических, земных целях — при разборе литературных произведений  со студентами — большинство критиков, вероятно, прибегают к не слишком оригинальной, вполне традиционной терминологии, размывая тем самым границы собственной доктрины для того, чтобы более или менее внятно объяснить что-то студенческой аудитории. Что отличает в этом смысле прагматическую критику как оформленное теоретическое направление? Воздавая ей должное и не скрывая своей к ним симпатии, можно сказать: это ощущение необходимости соединить теорию с той практикой, какую я только что представил.

В чем же должны состоять теоретические принципы такого рода литературоведов? Отвечая на этот вопрос, я буду описывать те взгляды, которых и сам придерживался несколько лет тому назад. Прагматические литературоведы убеждены, что художественные тексты несут в себе сложный и богатый смысл, который превосходит любое теоретическое построение. Так, считают, что диккенсовский психологизм вернее и утонченней фрейдистского толкования. Они также убеждены в том, что, описывая социальную жизнь, Джордж Элиот предоставляет нам такое глубокое и исключительное понимание, рядом с которым суждения Маркса — всего лишь неуклюжий и безнадежно грубый каркас; они полагают, что поэтический взгляд Йейтса или Уоллеса Стивенса обнаруживает такую внутреннюю связь с живой энергией языка, по сравнению с которой деконструктивный анализ дает нам лишь слабое и искаженное представление. Прагматические литературоведы отвергают прочтение, подчиненное теории, поскольку убеждены, что теория, скрытая в канонических художественных текстах, является гораздо более полной и адекватной «критикой жизни» (используя гуманистическое выражение М. Арнольда), чем общие идеи социальных наук, которые кажутся пригодными для гуманитарных исследований. В этом смысле методология прагматического литературоведения оказывается связанной с идеологией. С точки зрения приверженцев означенной теории, канонические литературные тексты имеют бульшую нормативную значимость именно потому, что воплощают лучшие достижения цивилизации в сфере интеллектуального. Великие книги, говоря опять же языком Арнольда, — это хранилища «всего самого лучшего, что стало предметом знания и мысли в нашем мире»² .

Еще раз скажу, что некогда я разделял эти взгляды, и теперь попытаюсь проанализировать те обстоятельства и особенности изучения литературы, которые привели меня к подобным выводам. Эти обстоятельства и особенности частично сформированы исторической ситуацией, частично определены самой литературой. Начну с тех исторических условий, в которых оказалась сейчас литература.  До недавнего времени, примерно до прошлого века, общественных наук как таковых не существовало. Некое подобие этической и социальной философии, имеющей дело с проблемами поведения и ценностями, бытовало как часть общих знаний о человеке и в большей или меньшей степени стимулировало мыслительную активность. Именно в этом кругу существует лиетратура. Представления о психологии, общественной жизни и природе, содержащиеся в литературном тексте как специфически сформулированные тезисы, приблизительно совпадают с представлениями, имеющимися в культуре, которой данный текст принадлежит. Философское или эссеистическое рассуждение более систематично, однако и более подвержено упрощению, ошибочной сосредоточенности на единичных идеях. Литература же имеет дело со всем словарем обычного языка и, таким образом, лучше приспосабливается и более достоверно описывает частную жизнь или жизнь общества.

В изображении личной и общественной жизни у литературы также есть преимущества, которые заложены в самой ее природе и предназначении. Функцией философии и науки является сведение феномена к обоснованным элементарным принципам. И философия, и наука абстрактны и интеллектуальны. Литература также может заниматься философскими обобщениями, однако у нее есть и другие цели. Она пытается пробудить субъективную составляющую разума, вызвать эмоциональную реакцию и придать опыту эстетическую форму. Таким образом, литература оказывается гораздо ближе к той жизни, какой мы ее воспринимаем, изучаем и переживаем.

Эти общие рассуждения, справедливые в отношении литературы, справедливы и в отношении литературной критики. Любопытный студент, пытающийся узнать все о человеческом поведении и обстоятельствах человеческой жизни, может решить, что литература предлагает ему гораздо более ценные ориентиры, нежели история или любая философская система. Более того, осознав огромную разницу между художественной литературой и эссеистической беллетристикой, студенты практически неизбежно включают в свой круг изучения и философию, и социологию, и психологию. Они считают, что эти предметы являются формами «литературы», что вполне понятно. В результате литературоведение склоняется к тому, чтобы быть поглощенным своим предметом. Оно не имеет никакой точки зрения вне своего предмета, так сказать, архимедовой точки опоры для критического рычага. Чтобы анализировать и объяснять литературу, у исследователей имеется лишь общее гуманитарное знание, которое, в свою очередь, выработано и ограничено литературой.

Подобная тенденция, когда литературоведение поглощается своим предметом, усугубляется и своеобразной дуалистической природой этого искусства. Литературоведы одновременно — и ценители, и ученые. Как ценители, они неизбежно субъективны. В отличие от физиков, геологов или биологов, они не просто пытаются увидеть предмет, но эмоционально реагируют на изучаемые тексты и при этом сами воздействуют на эмоции читателей. Однако, будучи учеными, литературоведы ответственны за сохранение общих стандартов научной обоснованности, которая применяется ко всему знанию: они пытаются предоставить такие объяснения, которые соотнесли бы их опытные наблюдения с базовыми принципами. Литературоведу приходится быть ловким канатоходцем. Великие критики ими и были — внутри границ, очерченных вдохновенным дилетантизмом, который характеризовал их историческую эпоху.

В современном мире, когда строго структурированная и быстро развивающаяся эмпирическая наука все более распространяет свое влияние, поделки вдохновенного дилетантизма кажутся все более сомнительными. Долгое время многие из нас в гуманитарной сфере существовали со все более настойчивым ощущением хаотичности и случайности наших поисков. Мы осознавали, что критика, высказанная Эдвардом Уилсоном в книге «О человеческой природе» (1978), может быть направлена и против нас. Уилсон — выдающийся биолог и пионер в области социобиологии, представляющей собой попытку расширить биологическое знание, включив в него изучение социальной жизни животных и людей. Его позиция заключается в том, что любое знание следует оценивать с точки зрения научной обоснованности и доказанности на опыте и что смежные дисциплины должны теснее сотрудничать друг с другом. Применяя эти стандарты к самым лучшим литературоведческим статьям своего времени, Уилсон пришел к выводу, что они состоят «в основном из исторических анекдотов, различных устаревших и многословных теорий человеческого поведения и личных рассуждений исследователя о современных событиях. Все это оживляется различными приемами пускания пыли в глаза, приемами красочными, но разочаровывающими»³ . Стоит отметить, что эта резкая оценка хронологически относится к периоду смены старомодного гуманизма постмодернизмом и настолько в общих чертах описывает методологию, что ее можно отнести к обоим направлениям.

Существует по крайней мере три возможных ответа на критику Уилсона. Первый ответ — ответ традиционалиста — состоит в том, чтобы просто отвергнуть те принципы, на которые опирается Уилсон. Гуманитарные науки, скажет традиционалист, изначально противопоставлены точным наукам и даже социологии. Нет ничего ошибочного в том, как мы занимаемся гуманитарными исследованиями, равно как и нет никакой альтернативы нашему способу. Все, что нам нужно — это избавиться от постмодернизма с его отклонениями от нормы и следовать дальше по нашему старому испытанному пути. Пост­модернист, напротив, не станет объявлять гуманитарные науки отдельной и обособленной областью. Скорее, он ответит, что все остальные науки подпадают под сферу влияния гуманитарных наук и риторических изысканий. Иначе говоря, постмодернистская стратегия состоит в том, чтобы взять в кольцо и подвергнуть деконструкции те принципы, на основании которых Уилсон рассуждает о гуманитарных науках. Третий ответ принадлежит мне и немногим другим последователям направления, ориентированного на социобиологию. Он состоит в том, чтобы принять критику Уилсона как исторически верный диагноз той ситуации интеллектуального краха, в которой мы оказались. Разделяющие эту позицию верят в то, что мы находимся на новой исторической ступени и уже имеем потенциал для создания литературоведения, основанного на опыте и неотделимого от социологии, которая в свою очередь найдет свое основание в биологии.

Приняв этот третий ответ, мы вполне можем почувствовать себя Адамом и Евой Мильтона, покидающими Эдем. «Целый мир / Лежал пред ними…» (пер. Арк. Штейнберга), и этот мир — устрашающая дикая местность, которую предстоит исследовать и обжить. В каком направлении нам двигаться? С чего начать? Я предложил бы три линии поиска. Во-первых, мы должны найти элементарные понятия, которые содержатся во всех трех науках (последовательно — в биологии, социологии и гуманитарных науках). Во-вторых, мы обязаны придерживаться этих понятий не от случая к случаю, но постоянно применяя их на опыте. При этом необходимо понимать, что они — всего лишь наши самые приблизительные предположения и, безусловно, требуют уточнения, а иногда даже и опровержения, пока мы развиваем свое эмпирическое понимание. Отсюда позиция эмпирической науки должна быть тесно связана с осторожным скептицизмом традиционного гуманизма, который соотносит все полученные выводы с интуитивным пониманием на уровне здравого смысла. В-третьих, мы должны твердо усвоить, что изучение литературы потребует собст­венных категорий и структур, которые будут встроены в более широкие положения биологии и социологии. (Даже у социоло­гии должны существовать некоторые промежуточные уровни, препятствующие сведению явления к элементарным биологическим принципам на основе максимального соответствия.)

Вот пример того, что я имею в виду, когда рекомендую формулировать идеи, которые присущи нескольким дисциплинам, но могут также иметь особое применение и быть иначе структурированы внутри литературного контекста.

В биологии сложилось определенное представление об организмах и окружающей среде. Фенотипы, наблюдаемые свойства организмов, — это продукты взаимодействия врожденных особенностей и среды. Социальные науки, чтобы они могли существовать как науки, должны принять этот принцип, избегая известной крайности, когда все объясняется влиянием среды или общества. Несмотря на сильное идеологическое противостояние идее врожденных характеристик, все же движение в этом направлении фактически неизбежно. Поток проверенных данных о генетике и особенностях развития организмов постоянно возрастает. Психологи и социологи, игнорирующие эту информацию, обрекают себя на то, чтобы оказаться ненужными. В области литературы, говоря кратко, представление об организмах и окружающей среде может получить двоякое применение.

Во-первых, в том, что касается самих ситуаций, изображенных в литературе. Эти ситуации предполагают в качестве первоначального компонента взаимодействие организмов со своим окружением, в том числе и социальным. Согласиться с этим — означает признать, что традиционные категории характера и среды, действительно, являются основой литературного анализа. Принятие даже такого простого предположения дает нам важное основание для дальнейшей работы, поскольку является вкладом в общий фонд эмпирического знания.

Возможность второго применения имеет отношение к автору и читателю как создателю и потребителю литературного текста. И автор, и читатель — организмы, существующие в окружающей среде. Таким образом, если нам необходимо понять, как производится и воспринимается смысл литературного произведения, мы должны получить необходимую информацию о личности человека и о том, как эта личность существует в изменяющихся условиях окружающей среды. Одной из важнейших задач эволюционного литературоведения является усвоение подобной информации из биологии и общественных наук, включая лингвистику и когнитивную психологию, с последующим использованием этих идей для интерпретации текстов. Эта задача — одновременно и самоцель (понимание текстов), и средство (проверка и усовершенствование самих этих идей).

Если изучение литературы когда-либо будет отвечать критерию эмпирической науки, то оно должно будет включить в себя некоторые взаимозависимые методы, которые мы можем расположить на шкале, отражающей их соотнесенность с опытом. На нижнем конце шкалы, где расположены методы, наименее связанные с опытом, окажется бульшая часть того, что сейчас зовется литературоведением. На верху шкалы, где связь с эмпирикой максимальна, мы можем поместить различные экспериментальные изыскания — психологические и лингвистические, — которые уже ведутся, но пока не приняли таких масштабов, чтобы включить в себя еще и литературу. В качестве науки о человеческом поведении экспериментальное литературоведение присоединится к таким дисциплинам, основанным на наблюдении, как этнология и культурная антропология. Такие междисциплинарные связи сделают возможной постановку вопросов о том, как функционирует искусство в социальных группах, каким социальным нуждам оно удовлетворяет, как оно взаимодействует с другими социальными факторами. В результате таких исследований мы бы получили факты для статистических обобщений, необходимых для установления причинно-следственных связей в истории литературы и культуры.

Чтобы включиться в эмпирическую науку, мы должны уметь предлагать альтернативные гипотезы, проводить эксперименты, подтверждать или не подтверждать прогнозы и таким образом проверять предположения. До сих пор даже самые добросовестные литературоведы-эволюционисты не смогли изобрести собственный метод для поверки своих гипотез в области теории или интерпретации. Самое большее, чего мы достигли, — мы приняли и освоили открытия социологии, теоретически применив их к некоторым отдельным текстам или к литературе в целом. В качестве иллюстративного примера приведу работу Роберта Стори «Мимесис и человек как биологический вид: о биогенетических основаниях литературных образов»⁴ . Стори продвинулся дальше, чем кто-либо, в ассимиляции опытных открытий, принадлежащих таким наукам, как когнитивная психология, этология и теория личности. Он соотносит эти открытия с литературными смысловыми формами в повествовательной теории, теории жанра и психологии зрителя, применяя свои теоретические конструкты к литературоведческой практике. Его работа, таким образом, служит примером той программы, которую я сейчас предло­жил. Единственное упущение Стори заключается в том, что его книга не предлагает никакого метода проверки, с помощью которого обнаруженные им взаимосвязи могут либо подтвердиться, либо быть опровергнутыми. В этом смысле, книга Стори отражает серьезнейший методологический недостаток литературоведения, ориентированного на интерпретацию текстов.

Следовательно, ограничить себя мы можем лишь с помощью нашего здравого смысла. Но даже такие ограничения в рамках эволюционного литературоведения — огромный шаг вперед от того своеволия в интерпретациях, которое породили устаревшие социальные и психологические доктрины, такие как теории Маркса и Фрейда. И все же этого недостаточно для того, чтобы защитить нас от законной критики со стороны тех, кто со всей серьезностью относится к критерию научной обоснованности. Как нам преодолеть эту ограниченность? Для начала необходимо уменьшить возможные основания для критики, и чтобы это сделать, нужно начать накапливать точные данные о создании и восприятии литературного смысла, полученные в результате эксперимента.

В докладе, подготовленном для ежегодной встречи Общества изучения человеческого поведения и эволюции, биолог Д.С. Уилсон привел один потрясающий пример экспериментального изучения литературы. Уилсон протестировал нескольких людей, определил их позицию на шкале «макиавеллизма» и попросил написать короткие рассказы. В дальнейшем эти результаты были проанализированы и содержание их было соотнесено с результатами тестирования. Кроме открытий, касающихся конкретных полученных данных, этот эксперимент интересен еще тем, что доказывает возможность подобных исследований. Иными словами, мы можем проводить эксперименты, касающиеся производства литературного смысла. Более того, сейчас, когда еще ничего нельзя утверждать с полным основанием, любое единичное открытие может позволить нам сделать важные выводы. Результаты эксперимента Уилсона, например, подтверждают идею, что индивидуальные психологические особенности определяют развитие сюжета. Перед нами пример того, как научное открытие может послужить подтверждением основной рабочей гипотезы в деле интерпретации литературы.

Исходя из этого примера, можно утверждать, что любой психологический тест и любое описание общих характеристик группы людей соотносимы с исследованием изменения кровотока под воздействием определенных стимулов. По-моему, не будет нелепым предположить, что среди таких стимулов может оказаться и чтение литературных текстов. Мы способны распознать целый ряд ментальных и эмоциональных характеристик в объекте исследования. Мы можем проследить реакцию интеллекта на определенный стимул. Можем ли мы, в таком случае, установить гипотетическую связь между литературными формами и разновидностями интеллектуальной и эмоциональной реакции и испробовать эти гипотезы на людях, участниках эксперимента? Можем ли мы, например, попросить такого человека прочитать первую главу романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» и во время чтения просканировать его мозг, для того чтобы понять, каким образом комическое повествование влияет на мозговую деятельность? Соотнеся ответы индивидов с другими данными об этих людях (например, психологическими и социальными портретами) и сравнив подобные соотношения с данными о других людях или группах людей, мы бы могли начать формулировать точные, основанные на опыте предположения об условиях, при которых реакция аудитории изменяется. Сегодня это звучит как научная фантастика. Технические возможности сканирования пока не позволяют проводить настолько обширное исследование, и прогресс, возможно, пойдет по пути более частных открытий. Однако, по сути, я не вижу причин, почему бы мы не могли начать получать опытные данные в литературоведении.

Большинство людей, связывающих себя с эволюционным литературоведением, занимаются интерпретацией художественных текстов. Подобные исследования, в основном, состоят из анализа сюжета и героев и производятся для того, чтобы продемонстрировать, что тексты иллюстрируют именно такое поведение, которого, в соответствии с теорией эволюционной психологии, и следует ожидать. Кажется, что одним из главных путей исследования в эволюционной критике является накапливание подобного рода данных. Существует анализ сюжета с целью выявления частоты определенных социобиологических тем, таких как, например, выбор партнера, конфликт отцов и детей, отношения внутри семьи (kin selection) или поведение группы при приеме в нее нового участника. Мы можем представить себе краткие пересказы сюжетов, допустим, пяти тысяч известных романов и пьес, разбитые по категориям, общим для эволюционной психологии и антропологии, с учетом исторических изменений, отмеченных на графике, и соотнесенные с культурными и социоэкономическими переменными или переменными, касающимися автора и аудитории (возраст, пол и социальный статус). Все это, безусловно, имеет смысл, так как обеспечивает создание значительного арсенала достоверных фактических сведений. Я не стал бы призывать к прекращению подобной практики, но все же сделаю относительно нее два предостережения

Первое состоит в том, что нам нельзя забывать о важном допущении, которое мы делаем, занимаясь исследованием подобного рода. Ибо мы предполагаем, что автор художественного текста отражает человеческое поведение так, как его описывает современная эволюционная психология. В значительной степени так оно и происходит. Невольно и независимо от своего сознания, автор, как и любой человек, инстинктивно следует основным законам эволюционной психологии. В силу этих законов он, в действительности, и работает. Если люди в целом ведут себя в соответствии с принципами эволюционной психологии и если авторы предлагают достаточно реалистическое описание человеческого поведения, тогда не важно, каково мировоззрение автора: его произведения будут иллюстрировать эволюционную психологию. Но иногда этого не происходит, и такие случаи, будучи отклонениями от нормы, должны вызывать не меньший интерес. Изучая содержание текстов, мы должны учитывать, каким образом личные и культурные факторы воздействуют на изображение человеческого поведения. Например, сентиментальный идеализм, цинизм, утопическое воображение, сексуальные отклонения и другие виды психологической идиосинкразии влияют на то, как будут описаны различные виды поведения в том или ином сюжете.

Мое второе предостережение вытекает из первого: действие в художественном произведении — не единственное, что нужно учитывать, производя анализ. Наличие автора, выраженное в интонации, точке зрения и стиле, — важнейший смыслообразующий фактор большинства произведений, которые мы читаем. Простые фольклорные тексты, передаваемые в устной традиции, ближе всего к исключению из этого правила, однако и они отражают точку зрения коллективной культуры. Для авторов литературных произведений более развитых культур взаимодействие между коллективным этосом и этосом автора (часто ироническое или враждебное) превращается в центральную тему. Именно поэтому эволюционное литературоведение не должно ограничивать себя анализом сюжета или характера. Нам необходимо ставить перед собой более глубокие вопросы касательно того, как создается содержание художественных текстов, и обращать внимание на индивидуальную психологию автора в ее взаимодействии с конкретными культурными обстоятельствами. Сделать это — не значит выйти за пределы научного знания, которое базируется на комп­лексе повторяющихся элементарных явлений. Скорее, это озна­чает утвердить положение эволюционного литературоведения в ряду наук, связанных с историей, куда входят биология и геология, — наук, обладающих фундаментальными всеобщими законами (например, естественный отбор), но также описывающих и длительные процессы (например, видо­образование).

В заключение я хотел бы отойти от проблемы методологии и рассмотреть вопрос «что должны делать литературоведы-эволюционисты» в более широком контексте. На основании собственного опыта (который кажется мне довольно типичным) я считаю, что, так как наше образование было по большей части литературным и гуманитарным, мы должны начать долгосрочную программу переобучения. Нам необходимо получить общее представление о достижениях современной физики, астрономии, генетики, молекулярной биологии и других дисциплин. Зачем? Отчасти для того, чтобы приспособить наше мировоззрение к современной научной идеологии, которая состоит в восприятии мира как сложного набора механизмов и их соединений. По крайней мере, получив подобного рода знания, мы сможем дать себе отчет в том, какое из наших предположений или доказательств будет действительно ценным. Однако такая общая научная образованность — это также и необходимое условие, при котором мы сможем сотрудничать с другими учеными в сфере экспериментальной науки и разумно использовать ее открытия.

Современная историческая ситуация бросает нам вызов. Наша цель — создать литературную теорию, которая станет неотъемлемой частью знания об окружающем мире и обществе, но усилия в этой области только начинают предприниматься. Будучи теоретиками и практиками нашего направления, мы также должны выступить в роли полемистов и революционеров не только внутри нашей дисциплины, вечно раздираемой враждой, но и на уровне гораздо более широкого поля «гуманитарных наук». На этом самом широком уровне мы также должны исполнить функцию реформаторов и выступить за серьезную реорганизацию высшего образования. Это необходимо хотя бы для того, чтобы решить проблему занятости наших аспирантов и начать выпускать научно образованные кадры. Возможно, тогда бы они тратили гораздо меньше времени на риторические упражнения, подобные тем, что пародировал Ален Сокол, и достигли бы больших успехов на поприще эволюционного изучения литературы.

 

г. Сент-Луис, Миссури

Перевод с английского А. Осиной

Текстстатьиизсборника: Biopoetics: Evolutionary Explorations in the Arts / Eds., Brett Cooke and Frederick Turner. Lexington: Kentucky: Paragon House, 1999. P. 139—154.

 ¹ О мистификации Алена Сокола и теоретической полемике в США см. статью К. Эмерсон в «Вопросах литературы» (2005. № 4).

 ² Arnold M. The Function of Criticism at the Present Time // The Complete Prose Works of Matthew Arnold. Vol. 3. Lectures and Essays in Criticism. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1962. P. 283

³ Wilson Edward O. On Human Nature. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978. P.203.

⁴ Storey Robert. Mimesis and the Human Animal: On the Biogenetic Foundations of Literary Representation. Evanston: Northwestern University Press, 1996.