Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2005, 6

Комментарии не излишни!

Из дневника Лидии Яковлевны Гинзбург: «Ах, вы написали примечания? — сказал мне К.И.Чуковский. — Это значит: кто с кем и кто кого?»

 

Было время исторических полотен. Было время романов. Время поэзии. Время мемуарной литературы.

В сущности, все уже написано.

Что же делать, если не комментировать?

Настало время комментариев. (Не касаюсь академических изданий.)

В юные годы для меня не было большей радости, чем, взяв зеленый том Диккенса, сразу же заглянуть в конец книги и прочесть все комментарии — с самого начала до самого конца. Хороши комментарии к нынешним изданиям Вудхауза (московское издательство «ЭКСМО»). Кстати, они говорят о том, что дурачок Вустер очень образованный джентльмен. Это интересное, особенное чтение.

Короче, комментарии — это хорошо. Даже «древнерим-ские греки» читали «Commentarii de bello Gallico» (шутка).

Итак, поговорим о комментариях.

Возникает вопрос: как определить при комментировании «необходимое и достаточное», как говорят математики, количество сведений? С «необходимостью» чаще всего все в порядке, с «достаточностью» дело обстоит сложнее. Трудно избежать искушения ассоциаций по смежности и стремления рассказать все, что выкинет подкорка по этому поводу. В общем виде принцип таков: по мере сил погрузиться в текст произведения и проникнуть в систему взглядов и ассоциаций автора (автора, а не комментатора!).

В мои планы не входит обзор комментариев вообще. Я со-бираюсь коснуться частностей, которые мне близки, — то есть комментариев к романам Ильфа и Петрова «Двенадцатьстульев» и «Золотой теленок», а также к «Записным книжкам» Ильфа.

Художественная литература, издаваемая в 1930–1950-е годы, была, как правило, лишена примечаний и тем более комментариев. Без них выходили и оранжевое пятитомное собрание сочинений Ильфа и Петрова 1961 года, и отдельные издания их книг, изобилующие неясными даже тогда понятиями и выражениями. Немногим лучше в этом отношении оказался пятитомник 1994–1996 годов. Впрочем, это не мешало читателям предыдущих поколений цитировать и декламировать наизусть страницы прославленных романов.

Однако проблема создания комментариев назревала — и назрела. Комментарий возникает тогда, когда читатель требует этого.

Впервые попытку создания пояснительных примечаний к дилогии Ильфа и Петрова предприняла Е.М. Сахарова в двух иллюстрированных томиках малого формата (М.: Книга, 1987; 1989).

Гигантский корпус комментариев к обоим романам создал Ю.К. Щеглов (М.: Панорама, 1995. Двенадцать стульев[далее – Щеглов]; Золотой теленок [далее — ЗТ]).

Известен подробнейший комментарий М. Одесского и Д. Фельдмана к первому полному изданию «Двенадцати стульев»(М.: Вагриус, 1998 [далее — Одесский, Фельдман]).

Перу М.З. Долинского принадлежат комментарии к первой журнальной публикации и первому книжному изданию этого романа (Приложение. Двенадцать стульев. Комментарий // Илья Ильф. Евгений Петров. Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска / Изд. подг. М. Долин-ский. М.: Книжная палата, 1989) и однотомнику (Двенадцать стульев. Золотой теленок. М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2002 [далее — Долинский]).

Часть комментариев А. Д. Вентцеля к «Двенадцати стульям» опубликована в журнале «Звезда». 2002. № 12 [далее — Вентцель].

Мое небольшое сочинение, посвященное одесским мотивам в обоих романах, — тоже комментарий свого рода (Золотой теленок. М.: Текст, 2003).

 

Читать комментарии очень интересно. Как правило, это не только расшифровка реалий с использованием исторических исследований, архивных материалов и мемуарных источников, но и воссоздание образа эпохи. Это и желание показать, что писатель не «кустарь-одиночка», а фигура, находящаяся в контексте классической и современной литературы.

Знакомство с вышеупомянутыми комментариями говорит о том, что они весьма разнообразны. Я не претендую на какие-либо открытия, просто мне хочется продемонстрировать характерные их типы, принимая во внимание, что в «чистом виде» они практически не встречаются.

Известно, что комментарии могут жить в симбиозе с произведением (например, Валентин Катаев. Уже написан Вертер / Сергей Лущик. Реальный комментарий к повести. Одесса: Оptimum, 1999) или вести совершенно независимое существование (В лабиринтах романа-загадки: Комментарий к роману В.П. Катаева «Алмазный мой венец» / М. Котова, О. Лекманов. М.: Аграф, 2004). Я говорю именно о них, поскольку это самые недавние образцы рассматриваемой практики. Разумеется, я помню о комментариях Набокова и Лотмана к пушкинскому «Евгению Онегину».

Пишутся не только комментарии, но и комментарии к комментариям. Например, известный славист, профессор Юрий Щеглов (University of Madison-Wisconsin, Department of Slavic Languages) в 1990–1991 годах опубликовал за рубежом обширные комментарии к обоим романам, через несколько лет ставшие неотъемлемой частью двухтомного москов-ского издания. Наш соотечественник Александр Вентцель (Wentzell), житель Нового Орлеана и профессор математики тамошнего университета, несколько лет назад для собственного удовольствия принялся писать примечания к комментариям и комментарии к примечаниям Щеглова. Эти «комментарии-мемуары» к обоим романам только что опубликованы (см.: Вентцель А.Д. И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев, Золо-той теленок. Комментарии к комментариям, комментарии, при-мечания к комментариям, примечания к комментариям к ком-ментариям и комментарии к примечаниям / Предисл. Ю. Щеглова. М.: Новое литературное обозрение, 2005). Выпустить свой комментарий к романам отдельным изданием, в дополненном и уточненном виде, намерен и сам профессор Щеглов.

 

Комментировать можно практически все: имена, фамилии, исторические события, обороты речи, темы и сюжеты, словосочетания, явные и скрытые цитаты, стилистические особенности, вводные предложения, гиперболы и метафоры.

Вот образчики доброкачественных реальных комментариев, удовлетворяющих верхний слой читательской любознательности1:

Это был первый удар большого крымского землетрясения 1927 года. — Землетрясение 11 сентября <…> не было первым в этом году: ему предшествовали более слабые толчки в июне (Щеглов).

Коричневый утиный картуз. — Был похож на головной убор, который носили поклонники утиной охоты. Нечто близкое можно увидеть на либерал-демократе Владимире Жириновском (Долин-ский).

Графиня изменившимся лицом бежит пруду. — Фраза, несмотря на трагичность повода, вызывает улыбку. Телеграмма с таким текстом была отправлена в газету со станции Астапово в ноябре 1910 года, в последние часы жизни Льва Толстого. Графиня — жена писателя Софья Андреевна (Долинский).

...люстриновый пиджачок… — Сшитый из люстрина (от фр. lustre — лоск, глянец, блеск), жесткой безворсовой ткани с отливом, для изготовления которой использовалась шерсть грубых сортов. Ко второй половине 1920-х годов люстрин давно вышел из моды и стал одним из самых дешевых видов сукна (Одесский, Фельдман).

…шарф румынского оттенка. — Розовый. К тому же длинный. Модно было носить его поверх пиджака, что и продемонстрировал в экранизации романа Андрей Миронов, игравший Остапа (Долинский).

…говорит по-французски хуже, чем Мильеран… — А. Мильеран (1859–1943) был в 1920–1924 годах президентом Франции, затем избирался в Сенат, его политическая деятельность довольно часто обсуждалась в советской периодике (Одесский, Фельдман).

 

Комментарии, основанные на широком привлечении аллюзий, подтекста, параллелей, сравнений, формул, источников, намеков иассоциаций, увлекают читателя в мир литературы и искусства:

чертог вдовы Грицацуевой сиял… — Аллюзия на стихотворение А.С. Пушкина «Чертог сиял…», включаемое в «Египетские ночи» (Одесский, Фельдман).

Относя письмо в почтовый ящик, у меня украли в номерах «Стоимость» пальто брата твоего, булочника… — Ср. Чехова: «Подъезжая к сией станции и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа» [Жалобн. книга] (Щеглов).

Ипполит Матвеевич… угодливо заглядывал в глаза взыскательного художника… — Из Пушкина: «Всех строже оценить умеешь ты свой труд… / Ты им доволен ли, взыскательный художник?» [Поэ-ту] (Щеглов).

Что мне Гекуба? Вы мне в конце концов не мать, не сестра и не любовница… — Шекспировский Гамлет в той части монолога, которая посвящена актерскому искусству, говорит: «Надломлен голос, и весь облик вторит // Его мечте. И всё из-за чего? // Из-за Гекубы? Что ему Гекуба, // Что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?» Следующая фраза Остапа напоминает о первых строках стихотворения Якова Полонского «Узница»: «Что мне она! — не жена, не любовница, // И не родная мне дочь!» (Долинский).

 

Когда-то существовала теория «искусства для искусства», теперь существуют и «комментарии ради комментариев», по сути выходящие за пределы рассматриваемого произведения. См. у Щеглова:

В пятницу 15 апреля 1927 года Ипполит Матвеевич, как обычно, проснулся в половине восьмого… — Бонжур! — пропел Ипполит Матвеевич самому себе… «Бонжур» при пробуждении указывало на то, что Ипполит Матвеевич проснулся в бодром расположении. — Парал-лели с «Носом» Гоголя: «Коллежский асессор Ковалев проснулся довольно рано и сделал губами “брр…”, что он всегда делал, когда просыпался, хотя сам не мог растолковать, по какой причине».

Указание часа, слова «как обычно» — формулы, типичные для начала повествования; призваны подчеркивать в исходном состоянии момент рутины, оттеняя тем самым предстоящее ее нарушение. Ср.: «В этот день, в 7 ч. вечера, расставив, как всегда, книги на полках, [г-н Сарьетт] вышел из библиотеки… Он пообедал, по обыкновению, в кафе “Четыре епископа”… Ровно в 7 ч. на следующее утро он вошел в переднюю библиотеки, снял, по обыкновению, старый сюртук… прошел в кабинет, где в продолжение 16 лет 6 дней в неделю он обрабатывал свой каталог…» [А. Франс. Восстание ангелов, гл. 3].

Не скрою, подобные изыскания интересны и даже увлекательны для искушенного читателя, но вряд ли удовлетворят неофита, у которого возникло неотложное желание узнать, что такое «бонжур».

 

Как правило, литературная эрудиция комментаторов достойна всяческого уважения:

Хохочущего священника на пожарной лестнице увезли в психиатрическую больницу. — Сходную концовку см. у Чехова: «На утро его свезли в больницу» [Житейск. невзгоды] и, в явной зависимости от Чехова, у В. Катаева: «На следующий день председателя месткома бережно везли в ближайший сумасшедший дом» [Тяжелая цифромания (1925)]. В очерке Тэффи упоминается проносящаяся по Военно-Грузинской дороге «карета скорби», из которой автору слышатся «сдавленные стоны, мольбы и насмешливый хохот» [Человекообразные]. См. ЗТ 1/27 (сноска 2). — Ср. эпилог «Пиковой дамы» (Германн в сумасшедшем доме) (Щеглов).

 

Простите, если я заблуждаюсь, но интертекстуальные параллели частенько подводят к неутешительному выводу, сформулированному Ильфом: «Очень легко писать: “Луч солнца не проникал в его каморку”. Ни у кого не украдено и в то же время не свое». Еще яснее при тех же обстоятельствах выразился Бендер: «Слушайте, что я накропал вчера при колеблющемся свете электрической лампы: “Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты”. Правда, хорошо? Талантливо? И только на рассвете, когда дописаны были последние строки, я вспомнил, что этот стих уже написал А. Пушкин. Такой удар со стороны классика!»

«Такой удар со стороны классика», акцентируемый комментаторами, превращает интеллигентного автора в жалкого эпигона. Как говорил Ильф, «Всё, что вы написали, пишете и еще только можете написать, уже давно написала Ольга Шапир, печатавшаяся в киевской синодальной типографии».

Но и авторы не лыком шиты, им эрудиции не занимать:

Предоставим небо птицам, а сами обратимся к стульям. — Иронически переиначенная фраза немецкого социал-демократа Августа Бебеля (1840–1913): «Предоставим небо птицам, а сами обратимся к земле» (Долинский).

Или:

Мебель — древесных мастерских Фортинбраса при Умслопогасе им. Валтасара. — Все три имени имеют литературный источник: Фортинбрас — из «Гамлета», Валтасар — из Библии (Валтасаров пир с появляющейся надписью на стене, в книге Даниила, гл. 5), Умслопогас — из романов Р. Хаггарда «Аллен Куотермейн» и «Нада-Лилия» (имя зулусского воина).

Согласно остроумной догадке М. Каганской и З. Бар-Селла, «древесные мастерские Фортинбраса» могут означать просто-напросто производство гробов и других похоронных принадлежностей, поскольку в хрестоматийной фразе этого персонажа речь идет о катафалке: Пусть Гамлета на катафалк несут, / Как воина, четыре капитана [Мастер Гамбс и Марг., 54]; не следует ли характеризовать весь спектакль театра Колумба как «гроб с музыкой»?

Имя Валтасара, вызывая представление о надписях на стене, могло быть намеком на экраны в спектаклях Мейерхольда («Земля дыбом», «Д.Е.», «Лес»), где появлялись названия эпизодов, агит-плакаты и лозунги (Щеглов).

Порой мне кажется, что комментаторы слишком увлекаются, слишком далеко заходят, слишком глубоко копают:

Ипполит Матвеевич, не выдержавший всех потрясений ночи и утра, засмеялся крысиным смешком. — Как сказано далее, после землетрясения И.М. «несколько повредился» [ДС 40]. Крысиный смешок напоминает о хохоте Евгения в «Медном всаднике»: И вдруг, ударяя в лоб рукою, / Захохотал, а бунт И.М. против Бендера в следующей главе может быть сопоставлен с бунтом пушкинского героя против Петра (Щеглов).

Или:

Если рассмотреть фотографии Эллочки Щукиной, висящие над постелью ее мужа, инженера Эрнеста Павловича Щукина (одна — анфас, другая — в профиль)… — Мы знаем, что фотографии, одна анфас, другая в профиль, снимаются у людей, подвергающихся тюремному заключению. Что хотели сказать И. и П., приводя этудеталь? Может быть, то, что Эллочка томится в темнице своей безъязыкости? (С другой стороны, может быть, для нее это и не темница, а уютное обиталище?) Гамлетовский взгляд на всю нашу жизнь как на тюрьму был все еще смешон в 1928 году (Вентцель).

 

Не хочу никого обидеть, но, по-моему, это уж слишком!

Новый вид комментариев — «комментарии-мемуары» — вво-дит или уже ввел в практику Александр Вентцель:

За вход в «Цветник» взяли десять копеек. В «Цветнике» было много музыки, много веселых людей и очень мало цветов. Симфонический оркестр исполнял в белой раковине «Пляску комаров». — В кинофильме по роману П. Буля «Планета обезьян» герой прибывает на планету, населенную обезьянами. Нужно было, чтобы планета и ее цивилизация были и похожи, и непохожи на Землю. Создатели фильма сделали все мелочи немного, но отличающимися от привычных нам — вплоть до автоматов в руках обезьян, окруживших героя. (Иногда мне кажется, что природа Америки преследует ту же художественную задачу: вороны черные вместо привычных нам серо-черных; белки серые и зимой и летом вместо рыжих; сосны с черными стволами; рябина оранжевая вместо красной.) Ильф и Петров прибегают к сходному приему: в «Пляске комаров» легко угадывается популярный номер симфонических оркестров «Полет шмеля». (Не могу не упомянуть одну из тонкостей работы советской цензуры: «Полет шмеля» нельзя было передавать по радио, когда кто-нибудь из руководителей партии и правительства куда-нибудь летел.)

Или:

Кислярский посадил страшных знакомцев в экипаж с посеребренными спицами и повез их к горе Давида. На вершину этой ресторанной горы поднялись по канатной железной дороге. — В мое время (1963 год) ресторан на вершине горы Мтацминда был, но ее самой большой достопримечательностью был грандиозный пьедестал, на вершине которого был маленький, едва заметный вазон с цветами. Местные жители объяснили мне, что раньше здесь был памятник Сталину.

Мне представляется, что подобные «комментарии-мемуары» имеют полное право претендовать на публикацию отдельным изданием.

Иногда одни комментарии расходятся с другими, что безусловно расширяет читательский кругозор. К примеру, Щеглов указывает на родство Бендера с героями западного и русского плутовского романа, лишь мимолетно задерживаясь на «уголовных» ассоциациях. Долинский трактует его как «человека авантюрной складки, не слишком разборчивого в средствах, более того, уже знакомого на практике с уголовным кодексом». Одесский и Фельдман определяют до мельчайших подробностей статус Бендера как «преступника-рецидивиста».

Стиль комментирования весьма разнообразен.

Обычно в начале книги имеется вступительная статья, в конце — комментарии. Отношение комментатора к автору чувствуется сразу: порой кажется, что автор вызван на допрос, где его уличают (если применить неопубликованную ильфовскую формулу) в «шпионаже в пользу багдадского халифата». Ему предъявляют обвинения типа «тезисы официальной пропаганды», «конъюнктурные расчеты», «социальный заказ», на которые он, бедный, уже не может ответить.

(Чей же «социальный заказ» выполняли Ильф и Петров, главный герой которых делает сакраментальное заявление: «У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я нехочу. Мне скучностроить социализм…» — или мимоходом роняет такой пустяк, как «Не делайте из еды культа»? И не слишком ли далеко заходит Кай Юлий Старохамский со своей декларацией: «В Советской России <…> сумасшедший дом – это единственное место, где может жить нормальный человек»?)

Другие комментаторы спокойны, доброжелательны и даже рискуют уподобить романы Ильфа и Петрова (как сатириче-скую «энциклопедию жизни») пушкинскому «Евгению Оне-ги-ну».

Взаимоотношения комментаторов также бывают разные.

Один комментатор может трактовать другого как «непрофессионала», «человека, как говорится, научных университетов не кончавшего», дает ядовитые рекомендации «заглянуть» в то или иное издание, а в заключение любезно советует создать особый творческий коллектив из детей классиков, которые «воздвигнут сносные комментарии». (Речь идет обо мне.) Комментарии для них — способ самоутверждения: «Я, мол, знаю, а ты — нет! Я сделал бы лучше!»

Особое место принадлежит комментаторам, придерживаю-щимся джентльменских манер и парламентских выражений. На-пример, профессор Вентцель, ознакомившись с комментариями профессора Щеглова, признается: «Что же касается комментариев, моя реакция была: “Помилуйте, да я и сам мог бы такнаписать!” — реакция, осмеянная в свое время Пуш-киным. Ну, мог бы написать или не мог бы, но любые комментарии сейчас отмечены тем, что они после щегловских. Да и вообще, ты говоришь: “Я сам мог бы так написать!” — ты вот сядь и напиши хоть как-то».

И он начинает писать! Какова же реакция профессора Щеглова? Небось он принимает действия профессора Вентцеля в штыки, так сказать, в багинеты? Ничуть!

«А.Д. Вентцель первоначально задумал свои заметки как критику моих комментариев к романам Ильфа и Петрова <…> — мирно повествует Щеглов. — Они, конечно, не лишены пробелов и ошибок, и Вентцель их проницательно выявил, указав в процессе этого на множество не замеченных мной, порой весьма важных фактов, обстоятельств и подтекстов, откомментировав ряд пропущенных мною мест романов. Многие находки в его работе так ценны и остроумны, что мне остается лишь внести их — с его любезного согласия и со ссылками на его труд — в новую, значительно расширенную редакцию своих комментариев». И далее, в том же рыцарском тоне: «Перед нами непринужденное, талантливое, умное, острое, оригинальное повествование — комментарии, заметки и воспоминания о нашем времени, написанные пером русского интеллигента в наилучшем смысле слова, но уже являющегося одновременно и человеком Запада».

Это как раз тот случай, когда комментарии излишни!

Но я все-таки надеюсь, что читатели будут любить книги Ильфа и Петрова не только за комментарии. Еще раз вспомним, сколько десятков лет их читали вообще без комментариев. И — прошу обратить внимание — смеялись!

Сейчас мне пришло в голову, что семьдесят лет назад соавторы никак не могли предположить, что их «романы-фельетоны» (как их поначалу называли критики), написанные «с натуры», вызовут такой всплеск, такой взрыв, такой, не побоюсь сказать, поток комментариев.

 

А теперь — о комментариях собственных.

В 1997 году, после того как было отмечено столетие Ильи Ильфа, я приступила к работе над его записными книжками. (Сейчас я отбрасываю всякие сентиментальные соображения вроде того, что я, мол, дочь своего отца, из любви к которому… и так далее.)

Цель — сделать первое полное издание. Начиная с 1939 года, на протяжении шестидесяти лет, ильфовские записи издавались только в купированном виде, при этом подбор текстов никогда не совпадал.

Когда все записи были собраны, оказалось, что без
комментариев не обойтись. «Записные книжки» Ильфа тре-буют их даже в большей степени, чем романы Ильфа и Петрова.

Ильф делал записи «для себя». Это его мысли. Наброски. Намеки. Скрытые цитаты. Забытые романсы. Забытые события. Забытые люди. Заготовки к романам, или рассказам, или фельетонам, которые нужно уметь опознать. То есть вернуться в прошедшее время.

А время это ушло. Скоро придется комментировать каждое слово.

Раньше ильфовские записи рассматривались как сплошной юмор. Тонкие, глубокомысленные, трагические строки отбрасывались читателем, как сейчас говорят, «по умолчанию». Редакторский подбор фраз был рассчитан на то, чтобы вызывать освежающий смех.

Я не забыла, как в году 1947-м, когда известный чтец Дмитрий Журавлев читал отрывки из «Записных книжек», громкий смех аудитории вызывала такая, например, фраза: «Композиторы уже ничего не делали, только писали друг на друга доносы на нотной бумаге». Сие означает, что победоносная борьба государства с культурой (всего лишь десятилетней давности!) полностью изгладилась из памяти слушателей, по природе склонных к веселью.

Скажу честно: я никогда раньше не писала комментариев.

Но я старалась.

Короче — через три года в свет вышла книга: Илья Ильф. Записные книжки. 1925–1937. Первое полное издание / Составление и комментарии А.И. Ильф. М.: Текст, 2000.

Простите за банальность: сейчас я бы сделала ее лучше.

Сразу же после опубликования книгипоправки и до-полнения сообщили: С.З. Лущик (Одесса), Ю.М. Криво--
носов (Москва), И. Кричевский (Израиль), В. Эйгенброт (Гютер-с-ло, Германия), М. Галина (Москва). Я благодарна им от всей души. Часть коррективов удалось внести в допечатку тиража.

Первой развернутой рецензией на вышеозначенное издание была журнальная рецензия Евгения Перемышлева под заголовком «Сержант русской словесности и его наследство» (Новый мир. 2000. № 8).

В первую очередь рецензент исходил из того, что написал бы комментарии лучше. Кроме того, «он тоже мог бы пользоваться семейным архивом, разглядывать фотографии, сделанные самим Ильфом, читать его письма или книги из его библиотеки. Парадокс в том, что так бы поступил любой комментатор, получи он соответствующую возможность».

Совершенно верно! Однако для этого «любой комментатор» должен быть дочерью Ильфа. А у Ильфа была только одна дочь. Поэтому «соответствующая возможность» была использована мной.

Несмотря на неудовольствие Е. Перемышлева, широкий диапазон его знаний безусловно поможет, «не сбивая читателя с толку» (как он выражается), пополнить корпус комментариев к «Записным книжкам».

 

ЕВГЕНИЙ ПЕРЕМЫШЛЕВ:
КОММЕНТАРИИ ПЛЮС КОРРЕКТИВЫ2

 

Примечание к фразе Плотский поцелуй [174]напоминает о том, что у автора встречается фамилия Плотский-Поцелуев. А пафос фразы в другом — ведь это как бы антипод выражения «воздушный поцелуй».

 

…В гротескных именованиях Рене Гад и Андре Гад [212] не только «фонетическая игра», как утверждает составитель, предлагая сравнить с Андре Жидом. Автор-то знает, что
был и такой поэт — Рене Гиль, и такой кинорежиссер — Ур--бан Гад.

 

Что же до загадочной фразы «Миллионы» Экка [360] и глубокомысленного комментария к ней: «У Экка не было фильма с “миллионами”», здесь необходимо объясниться. Успех, выпавший на долю режиссера фильма«Путевка в жизнь», стал материалом для шуток и анекдотов. И в стенной газете, сочиненной для встречи Нового года в ленинградском Доме кино, есть, например, такой пассаж: «Экк (выходит на сцену, ковыряя в платиновом зубе бриллиантовой зубочисткой). — Когда я был в Париже и покупал галстук на Рю д’Опе-ра, продавщица, из белоснежной груди которой вылетали белыми голубями галстуки, спросила меня: “Что вы делали в Берлине, м-сье Экк?” (сморкается в червонец)». Все это не секрет за семью печатями, достаточно заглянуть в «Киноведческие записки» № 40 за 1998 год, где опубликован текст газеты (кстати, там встречаются и другие любопытные подробности, но за неимением места придется их опустить).

 

И еще о двух емких, хотя и очень спорных догадках составительницы. Как-то неубедительно звучит, что она то ли читала, то ли слышала, будто «Татарским богом» называли Вс. Ива-нова (фраза целиком: Т.Б. с его псевдотатарским лицом [268]. — А.И.). Судя по фразе, где опять-таки упоминается тот же персонаж: Татарский бог в золотой тюбетейке. Снялся на фоне книжных полок, причем вид у него был такой, будто все эти книги он сам написал [568], — это либо Горький, либо Демьян Бедный (оба в тюбетейках, у обоих особый тип лица, а последний и впрямь так же фотографировался). Тут уж не предположения,а доказательства, хотя и косвенные.

У Горького не было необходимости иметь «вид» много написавшего — он и без того написал много. У Всеволода Иванова тоже был особый тип лица: «…Косоглазый, как киргиз…» (Шкловский В. Сентиментальное путешествие. М.: Новости, 1990. С. 268). От киргиза до татарина один шаг.

 

И, скорее всего, другое происхождение у формулировки сержант изящной словесности [533]. То, что Ильф так отрекомендовался в дарственной надписи на книге, еще не говорит о том, откуда эта формулировка взялась.

В сборнике «Парад бессмертных», посвященном знаменитому съезду писателей, высказаны следующие веселые мысли: «Говорят, появился даже чей-то проектец — ввести форму для членов писательского союза <…> Примерно: красный кант — для прозы, синий — для поэзии, а черный — для критиков <…> И значки ввести: для прозы — чернильницу, для поэзии — лиру, а для критиков — небольшую дубину. Идет по улице критик с четырьмя дубинами в петлице, и все читатели на улице становятся во фронт…»

И еще — предложение сделать значки различия типа армейских — ромбы, шпалы и тому подобное. Между прочим, в книжке этой есть и сочинение Ильфа и Петрова.

Текст в кавычках — выдержка из речи Михаила Кольцова на Первом Всесоюзном съезде советских писателей (1934), включенной под заголовком «Кто смеется последним» в сатирический альманах «Парад бессмертных» (М.: Библиотека «Крокодила», 1934). Текст о ромбах и шпалах взят из того же альманаха (Иван Дитя. Странный съезд.С. 24). Фельетон Ильфа и Петрова называется «Кипучая жизнь».

Я не собираюсь оправдываться. Скажу вот что: как и многие другие, я была знакома с этим альманахом с детства. В тот момент мне показалось более интересным дать «домашний» комментарий, приведя дарственную надпись Ильфа на книге и ответ адресата, о чем знали далеко не все. Допускаю, что было бы уместно сослаться и на речь Кольцова.

 

Но — довольно, даже профессиональный комментатор не обязан все знать. Пусть. Обратимся к тому, что он не обязан знать, однако что знать ему было бы не лишним.

Сюжетов тут несколько, пунктиром отмечу лишь один. Составитель указал на фрагменты в записных книжках, посвященные Ю.К. Олеше, но фрагментов этих куда больше.

Гениальную машину заставили выделывать дрянь — пошлость [194].Это — суть центрального монолога в «Зависти» — монолога Ивана Бабичева. «Я изобрел машину, которая умеет делать все, — говорит он. — <…> Но я запретил ей. В один прекрасный день я понял, что мне дана сверхъестественная возможность отомстить за свою эпоху… Я развратил машину. Нарочно. Назло <…> Машина моя — это ослепительный кукиш, который умирающий век покажет рождающемуся. У них слюнки потекут, когда они увидят ее… Машина — подумайте — идол их, машина… и вдруг… И вдруг лучшая из машин оказывается лгуньей, пошлячкой, сентиментальной негодяйкой!»

Роман Юрия Олеши «Зависть» вышел в свет в московском журнале «Красная новь» в 1927 году и отдельным изданием в 1928-м. Он писал свою книгу, работая в газете «Гудок» бок о бок с Катаевым, Булгаковым, Ильфом и Петровым. Разумеется, сенсационное произведение Олеши было отлично знакомо его коллегам.

Комментируемая запись стоит среди заготовок к циклу новелл Ильфа и Петрова «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». Возможно, предполагалось по-своему использовать образ фантастической машины. Возможно, с этим сюжетом связана запись в том же блокноте: «Взбесившийся автомат» [193].

 

И чисто олешинская тема звучит во фразе: За время революции многие не успели вырасти, так и остались гимназистами [146].

Нет! У Олеши своя тема гимназиста, у Ильфа и Петрова — своя.

Олеша, с отличием закончивший восемь классов гимназии, с умилением вспоминает себя гимназистом: «…Я, маленький гимназист, житель Одессы, папин и мамин сын…» (Олеша Юрий. Книга прощания. М.: Вагриус, 1999. С. 42), «Я — первый ученик. Я моложе своих сверстников и умнее их. Это очень важно» (Олеша Ю. Человеческий материал // Олеша Ю. Избр. соч. М.: Гослитиздат, 1956. С. 250), «Когда Блерио перелетел через Ла-Манш, я был маленький гимназист» (Я смотрю в прошлое // Там же. С. 285), «Я из царского времени с удовольствием вспоминаю гимназию. Учиться было, конечно, трудно, но была прелесть в дисциплине, в чести ношения мундира» (Книга прощания. С. 266).

Для Ильфа (который, как камергер Митрич, «в гимназиях не обучался») и Петрова (который обучался) гимназист — это «первый ученик», то есть критик-зубрила, демагог, иначе сказать — патологоанатом, «вскрывающий» писательское лицо. Соавторы не против критиков вообще: «Критики должны иметь место. Без них не может быть полного счастья. Пусть только не будут первыми учениками, зубрилами с вытаращенными от усердия глазами <…> Хорошо быть первым учеником, критическим зубрилой литературной прогимназии!» (Ильф и Петров. Отдайте ему курсив). Эту тему они разрабатывали неоднократно (Петров Евг. О первыхучениках; Ильф и Петров. Отдайте ему курсив, Три с минусом). Не забудем о Бендере, который, прощаясь с отечеством «по форме номер пять», объясняет причину своего бегства: «Я не люблю быть первым учеником и получатьотметки за внимание, прилежание и поведение» (Золотой теленок).

И если в 1928/1929 году Ильф делает запись: «Город на положении гимназии» [221], то в 1937 году положение мало изменилось: «У нас в литературе создана школьная обстановка. Писателям беспрерывно выставляют отметки. Пленумы носят характер экзаменов… Успевающим деткам выдаются награды, и они радостно убегают домой <…> а неуспевающим читают суровую нотацию, так сказать, отповедь. Неуспевающие плачут и ученическими голосами обещают, что больше не будут» (Ильф и Петров.Писатель должен писать).

Нотабене: Писатели не любили не только первых учеников, но и недоучившихся гимназистов, изгнанных за неуспеваемость из пятого класса.

 

Впрочем, дальше, дальше. Скороговоркой (в конце концов, кто из нас публикатор записных книжек?). Итак:

Девушку выдавали замуж за налетчика [161] —это из Бабеля, вариация на тему одесских рассказов, где присутствуют и налетчик Беня Крик, и девушка Баська, дочь кривого Грача.

Возможно, запись (март–май 1928) и восходит к Бабелю. Однако она стоит в группе набросков к «Двенадцати стульям», так же как и две другие, ранние, относящиеся к самому началу работы над романом: «Выдали замуж за налетчика» и «Ипполит налетчик» (обе август–ноябрь 1927) [124]. Ип-полит… Налетчик?.. Была идея сделать Ипполита Матве--
евича налетчиком?! Все три заготовки в романе не реали-зованы.

 

Фамилия Крыжановская-Винчестер, соседствующая с фамилией Шпанер-Шпанион [147, 161],— одна из многих значимых фамилий у Ильфа. Романистка В.И. Крыжановская публиковалась под псевдонимом Рочестер. Романы ее отличались явной антиеврейской направленностью. Но ей — в записных книжках Ильфа — как бы противостоит некий Шпанер, быть может, тождественный Шпайеру либо Шпалеру (так на жаргоне именовался револьвер, слово, восходящее к еврей-скому слову, переводившемуся как «плеватель»).

За сведения о романистке — всячески благодарю. Ильф заменяет аристократическую английскую фамилию маркой огнестрельного оружия. Зато «фамилия» Шпанер не имеет ничего общего с рассуждениями рецензента. Реальное лицо — Р.Я. Шпа-нион, инспектор одесской «Школы ремесленных учеников» (Старопортофранковская ул., дом № 93), где учился будущий Ильф (1910–1913). «Пройдет пятнадцать лет, — пишет одесский краевед, — и отзвуком давних воспоминаний появится в его [Ильфа] записной книжке придуманная прозапас фамилия Шпанер-Шпанион» (Александров Ростислав. Прогулки по литературнойОдессе. Одесса: Весть, 1993. С. 155).

Предположение о противопоставлении фамилий инспектора и романистки ввиду национального несоответствия вызывает сомнения. «Шпанер-Шпанион» соседствует с фамилией «Манылам» [147], также одесского происхождения (братья Маныламы организовали в Одессе рисовальные школы, функционировавшие с 1894 года до революции). Обе они, вкупе с пресловутой Рочестер-Винчестер, находятся в окружении фамилий Темпаче, Бабский, Невинский, Забава, Гадинг, Тец, Андреев-Трельский, Попейко, Дыдычук, Варенников, Буря, Глобус, Выходец, Ежели [160–161]. Некоторые из них использованы. Ильф очень любил подбирать «гроздья» фамилий, особенно ему нравились двойные.

 

Колбаса, имеющая особые собачьи названия: «Джек», «Гектор», «Дианка» [164], —перелицованное прозвание колбасы «собачья радость» (а вовсе не выработанная из собачатины).

Конечно, была в Стране Советов колбаса «собачья радость». «…Колбасу, которую сейчас (в начале 1930-х. — А.И.) днем с огнем не сыскать, тогда никто и не брал. Называли: “собачья радость”…» (Сарнов Бенедикт. Скуки не было. Первая книга воспоминаний. М.:Аграф, 2004. С. 160). Но никто и не утверждает, что эта колбаса была сделана из «собачатины».

О чем речь? Обращусь еще раз к первой версии «Двенадцати стульев»: «Вареная соббчина была обольстительна». Но если еще совсем недавно нам продавали сосиски, набитые туалетной бумагой, нет ничего странного, что качество колбасы 1927–1928 годов было таким низким, что даже голодные граждане считали ее «соббчиной». «Собачьи названия», скорее всего, придуманы самим Ильфом.

Вспомним о галстуках «собачья радость» в «Двенадцати стульях». В комментариях к роману Долинский упоминает «короткие, неярких тонов галстуки в крапинку либо в горошек, навевавшие мысль о бросовой вареной колбасе», а Одесский и Фельдман — «короткие широкие, бледно-розовые, в белую крапинку или горошек галстуки, напоминавшие, надо полагать, дешевую вареную колбасу, прозванную так же».

 

Нашпигованный сплетнями гусь [193]—прямой наследник не только гуся, нашпигованного яблоками, но и газетной утки.

Ценный комментарий, но речь идет не о «газетной утке». Полная цитата: «На стол был подан страшный, нашпигованный сплетнями гусь». На той же странице (октябрь 1928 — апрель 1929) запись: «Обед с гусем…», на котором присутствовал Бабель, автор известного рассказа «Мой первый гусь». Ведь у записи «Обед с гусем…» есть продолжение: «…и Бабель, считающий героем…» [фамилия «героя» вычеркнута карандашом и чернилами]. Конечно, это был гусь, «нашпигованный» политическими сплетнями.

На предыдущей странице — «Объявление: “Зашли три гуся”». Через несколько страниц — «В нем жила душа гуся» [203]. Превалирование «гусиной» темы можно связать с образом «гусееда» и «гусекрада» Паниковского, поскольку как раз в это время зреет замысел романа «Великий комбинатор».

 

Одеколон «Чрево Парижа» [198] — контаминация названий парижского рынка (а равно и романа Золя) и балета «Пламя Парижа».

 

гитара [204] — не музыкальный инструмент, а особая разновидность дрожек, то бишь калибер.

Поскольку «Гитара» написана с прописной буквы («Он ехал на “Гитаре”»), это скорее всего беговая лошадь. В той же книжке (октябрь 1928 — апрель 1929): «Белая лошадь, высокая и худая, бежит во весь опор» [202]; «Старомодный человек — он пел цыганские романсы, играл на биллиарде и бегах»[201].

 

Церковный кирпич [253]— это кирпич из разобранной церкви, который потом использовали в социалистическом строительстве.

 

Счетчик, летающий, как гроб, по комнатам [275] — воспоминание о повести «Вий».

Может быть, я ошибаюсь, но это не только аллюзия, но и гипербола: так много «нагорело», что счетчик срывается со стены. Полный текст: «Лампа в 1000 свечей. Счетчик срывается со стены и летает, как гроб, по комнатам».

 

Паркетные мостовые Ленинграда [297]— к тому времени еще не редкость, мостовые состояли из деревянных торцов.

 

Нисхождение анекдота. В первый раз его приписывают самому высокому человеку в стране, а через день уже говорят просто — «один еврей» [326] —опять тема мифологическая, считалось, будто большинство анекдотов выдумывает К. Радек, большой острослов.

Ср. у Ильфа: «Повестка дня: 1.2.3.4. Анекдоты» [193] и «В поисках автора анекдотов» [194] (октябрь 1928 — апрель 1929). В фельетоне Ильфа и Петрова «Шкуры барабанные» (1930): «…Я вам расскажу такой анекдот про одного еврея — сдохнете!» В эпиграмме А. Архангельского Карл Радек представлен как «автор остроумных анекдотов, / Которых никогда не говорил» (Почти портреты // Дружеские шаржи и эпиграммы: Кукрыниксы, А. Архангельский. М.: Федерация, 1932).

 

Фраза Молодые люди в черных морских фуражечках с лакированными козырьками и их девушки в вязаных шапочках, ноги бутылочками [349]требует пространных пояснений. В.С. Шефнер вспоминал: «…хулиганские фуражки — “мичманки” с длинными козырьками были нам не по карману. Их производила какая-то полусекретная кустарная артель, стоили они бешеных денег; покупали их богатые представители гаванской шпаны. Между тем, носить эти фуражки было опасно: шел слух, что чуть мильтоны завидят человека в такой “мичманке”, — сразу волокут его в милицию». Что же до девушек, упомянутых здесь, то одну из них можно увидеть на картине В.В. Лебедева «Девушка в футболке с букетом», датируемой 1933 годом.

Запись сделана в провинциальном белорусском городке (октябрь 1931-го). Стало быть, и в Белоруссии такая молодежная униформа была модной.

 

Так что же имел в виду автор, записывая: Пойдем в немецкий город Бремен и сделаемся там уличными музыкантами (Сказки Гримм)? [509, 543].

По крайней мере было бы странно, если бы герои оригинальной сказки называли город Бремен «немецким». Да у братьев Гримм этой фразы нет. Появилась она в пересказе, сделанном А. Введенским, и там означала мечту о свободе, мечту несбыточную.

* * *

Я благодарна Е. Перемышлеву за эти полезные сведения, возражая лишь против пренебрежительного тона, в котором выдержана его рецензия.

Однако за пять (теперь уже почти шесть) лет накопились новые комментарии.

Время течет быстро, изменения происходят молниеносно. Скоро прошлое окончательно улетучится из памяти, и комментаторы по-прежнему будут при деле.

* * *

Американцу-слависту Омри Ронену, глубокому исследователю русской словесности, принадлежит сборник эссе под названием «Из города Энн»(СПб.: Изд. журнала «Звезда», 2005). Энн Арбор — городок в штате Мичиган, где живет и преподает профессор Мичиганского университета. Подхватив традиционную формулу путешествующих сочинителей поза-прошлого века, его книгу можно назвать «Письмами из города N». Вспомним и начало «Двенадцати стульев»: «В уездном городе N…»

Читатели, и я в первую очередь, обязаны Омри Ронену тонким, деликатным очерком под названием «Контрапункт. О “Записных книжках” Ильи Ильфа», написанным в год публикации первого полного издания. Оказалось, что еще в школьные годы автор полюбил книги Ильфа и Петрова, а сорок лет назад, купив «Записные книжки» Ильфа (маленькую синюю книжку 1957 года издания), начал делать пометки на полях.

Вот что он пишет: «Сегодня передо мной лежит первое полное издание “Записных книжек” Ильи Ильфа. Да будет благословенна память Ильфа и Петрова! С ними нам было смешно, а не страшно в Советском Союзе. Мне хочется найти верные слова понимания, сочувствия и благодарности для книги Ильфа. Я читаю ее уже полгода, она сама раскрывается на страницах, к которым я возвращаюсь <…> Но вот за чем я охочусь: заметки для памяти, которые не тронут никого, кроме очень случайного набора читателей, ненароком пошедших по стопам писателя, как сам он шел по вехам музы дальних странствий, полоненный очарованием полнозвучных цитат: “Босая, средь холмов умбрийских, она проходит, Дама-Нищета”» (с. 14).

С любезного разрешения автора приведу его давние пометки на полях ильфовских записных книжек вместе с нынешними комментариями.

 

ОМРИ РОНЕН: КОММЕНТАРИИ3

 

Вот слово «Лиомпа» рядом с записью Ильфа:

[542] Большинство наших авторов страдает наклонностью к утомительной для читателей наблюдательности. Кастрюля, на дне которой катались яйца. Ненужно и привлекает внимание к тому, что внимание не должно вызывать. Я уже жду чего-то от этой безвинной кастрюли, но ничего, конечно, не происходит. И это мешает мне читать, отвлекает меня от главного.

Это запись 36–37 года. Ильф несомненно имеет в виду рассказ Олеши «Лиомпа», страшный рассказ о смерти и об эгоизме умирающего. Его критическое замечание сделано с точки зрения не только стилиста, но и человека, по собственному опыту знакомого со смертельной болезнью. У Олеши написано: «В кипятке прыгали яйца». Ему нужна деталь, отвлекающая от главного: «В комнате, по соседству с кухней лежал тяжело больной Пономарев». Кастрюля на полке в кухне появится в конце рассказа, ее заденут, когда будут вносить гроб. «Дедушка, дедушка, тебе гроб принесли!» (с. 12–13).

Юрий Герман упоминал, что эта самая кастрюля фигурировала в его книге «Лапшин» (1937), первой части романа «Наши знакомые», которую Ильф успел прочитать: «Вошел Скворцов <…> с кастрюлей в руке. По дну кастрюли перекатывались яйца» (цит. по: Герман Юрий. Наши знакомые // Герман Юрий. Собр. соч. в 6 тт. Т. 1. Л.: Художественная литература, 1975. С. 199).

 

Другая запись:

[546] — Бога нет!

– А сыр есть? — грустно спросил учитель.

Приписано: анекдот о том, как в советской школе читают «Вороне где-то бог послал кусочек сыру» (с. 13).

 

«Басня-сатира» Николая Эрдмана тех лет:

«Вороне где-то бог послал кусочек сыра…»

– Но бога нет!

– Не будь придира!

Ведь нет и сыра.

 

[551] <…> Я тебе звякну, старый идиот. Так звякну, что своих не узнаешь.

Приписано:

«Белая гвардия» (Най-Турс: «Звякни, гвупый старик, я тебе из кольта звякну в голову, ты ноги протянешь») (с. 13).

 

[566] Требуются в отъезд ведьмы, буки, бабы-яги, кощеи бессмертные, гномы и кобольды на оклад жалованья от 120 рублей и выше. Квартира предоставляется.

На полях:

Отсюда «Понедельник начинается в субботу» (с. 13).

 

«Совпадения и соответствия, в той или иной мере косвенно связанные с Ильфом и Петровым, — пишет Ронен, — исподволь стали одним из сюжетных мотивов, возвращавшихся в моей личной и литературной памяти в виде занимательного контрапункта» (с. 18).

Мне хотелось бы предоставить слово автору эссе «Контрапункт»:

«До меня дошла только одна рецензия на “Записные книжки” — в журнале “Новая Русская Книга” [2000, № 3]. Леонид Дубшан отмечает достоинства и недостатки комментариев, составленных Александрой Ильиничной Ильф <…> В его критике есть много верного. Но дочь Ильфа заслуживает, в первую очередь, благодарности, а автор рецензии и сам признает, что написать примечания к тетрадям Ильфа — дело нелегкое.

Не ясно, шутит ли критик, когда задает вопрос, “у кого Ильф нашел эти столь похожие по ритму и пафосу на Некрасова строчки: Даром ничто не дается и Жертв искупительных просит [119]. Ведь это и есть Некрасов, стихотворение “В больнице”.

Зато понятно, что рецензента привела в недоумение уже упомянутая выше цитата. Он хотел бы дознаться, “кто автор другого двустишия, стилистически тяготеющего к началу ХХ века: Босая, средь холмов умбрийских, / Она проходит, Дама-Нищета [572]”.

У Ильфа эта выдержка записана без разбивки, что совершенно правильно. Ее источник — книга Олдоса Хаксли “Point Counter Point”, по счастью оказавшаяся на полке колчестер-ского домика, где я жил, читая Ильфа в издании 1957 года:

“That evening Burlap addressed himself to the question of Franciscan poverty. ▒Bare-footed through the Umbrian hills she goes, the Lady Poverty’. It was thus that he began his chapter. His prose, in moments of exaltations, was apt to turn into blank verse.”

В 1936 году “Контрапункт” вышел в СССР. Вот этот фрагмент из 16-й главы в переводе И.Л. Романовича, его читал Ильф:

“В этот вечер Барлеп занялся вопросом о францисканской нищете. ▒Босая, средь холмов умбрийских, она проходит, Дама Нищета’. Так начал он главу. В минуты вдохновения его проза переходила в белые стихи”. Читатель легко поймет, отчего эта фраза привлекла внимание создателя Васисуалия Лоханкина» (с. 18–19).

 

Чтобы яснее представить образ Дамы-Нищеты, я обратилась к словарю символов вискусстве (Hall’s Dictionary of Subjects & Symbols in Art, Introduction by Kenneth Clark, Revised edition, John Murray, Albemarle Street, London, p. 250), нашла там «Poverty» и перевела:

НИЩЕТА (Lat. Inopia). В Средние века аллегорию Нищеты включали в группу фигур, олицетворявших Пороки. Обычно она представала в виде старухи с изнуренным лицом, босой, в рубище. Одна ее рука, снабженная крыльями, устремлена вверх, другая оттянута вниз тяжелым камнем, что указывает на гнетущее воздействие нищеты на человеческий дух, стремящийся к небесам <…> Аллегория Нищеты могла выглядеть и как фигура молодой женщины в изорванной и заплатанной одежде, с босыми ногами.

 

На той же странице ильфовских записей, чуть выше, описано событие из дачной жизни: подросток хотел украсть в сельском магазине пачку лапши, его схватили, пишут протокол: «Среди любопытных стояла невероятная баба в черной юбке, лиловой майке, босая, в берете и с такими грудями, что делалось даже нехорошо от изобилия этого продукта. Ей было лет семнадцать. <Действительно, “босая, средь холмов умбрийских, она проходит, Дама-Нищета”>» [572].

Наверное, Ильф только что прочитал Хаксли и не уставал повторять очаровавшую его цитату. Однако нищета оказалась не аллегорической и не умбрийской, а подмосковной; общего — только босые ноги. Поэтому он вычеркнул последнюю фразу, переместив строки из романа чуть ниже — на отдельное, почетное место.

«Хотелось бы когда-нибудь написать большую статью о мыслях Ильфа, чтобы дополнить прекрасную книгу об Ильфе и Петрове покойного Якова Соломоновича Лурье (“Авеля Адамовича Курдюмова”)», — подает нам надежду профессор Ронен (с. 14).

Книга, о которой он упоминает, называется «В краю непуганых идиотов. Книга обИльфе и Петрове». Ее автор предупреждал: «Как и название книги, псевдоним был заимствован из “Записных книжек” Ильфа: “Я знаю, что вы не Курдюмов, но вы настолько похожи на Курдюмова, что я решился вам сказать об этом” [572–573]».

Преследуя свою главную цель — максимально дополнить комментарии к «Записным книжкам», я намерена, вслед за Омри Роненом, процитировать рекомендации и коррективы Леонида Дубшана из его рецензии. Я рада, что рецензент не топчет меня ногами и не упрекает в родственных отношениях с автором, справедливо сожалея, что… «всё же за двенадцать лет работы с дорогим для составителяи длявсех нас материалом можно было попытаться сделать чуть больше».

Откуда взялись эти двенадцать лет?! Да, я открываю свое предисловие и не верю глазам: «Это была именно прогулка с отцом: я шла с ним, вслед за ним все эти двенадцать лет…» Вкралась ужасная, никем не замеченная (в том числе мной) опечатка.

* * *

ЛЕОНИД ДУБШАН: КОММЕНТАРИИ ПЛЮС КОРРЕКТИВЫ

 

Подпись Пселдонимов [59] взята Ильфом из «Скверного анекдота» Достоевского.

 

Задуманный автором сюжет Калоши счастья [117] ориентирован на одноименную сказку Андерсена.

 

Строка Заводь спит. Молчит вода зеркальная [126] процитирована из бальмонтовского «Лебедя».

 

Рекламное двустишие Все курильщики всегда и везде / отдают предпочтение «Красной звезде» [127, 161] (кстати, выписанное Ильфом дважды) принадлежит Маяковскому.

У Ильфа просто— «Курильщики всегда и везде…»

 

Каламбурная переделка названия крыловской басни — Мардофей и Стриказей [180] — заключает в себе аллюзию на Мардохея из Книги Есфирь, спасителя иудеев от гонений Артаксерксова вельможи Амана.

 

Можно <…> удивиться: с какой стати Ильф внес в записную книжку словосочетание с древним аористом, да еще без «ера» после согласного, — Внимах ужасам [118] — и допустить, что, возможно, это цитата из Некрасова, Внимая ужасам войны… тем более, что рядом записана другая хрестоматийная некрасовская строка: Выдь на Волгу, чей стон раздается... [119].

 

Будь у рецензента <…> хотя бы двенадцать недель в свобод-ном распоряжении, — пишет Л. Дубшан, — он непременно по--ста--рался бы дознаться, у кого Ильф нашел <…> четверостишие, выдержанное в тех же трехстопных «некрасовских» дак-тилях:

 

Гордая прелесть осанки

Страстная нега очей

Все это есть у испанки

Дочери южных ночей [125].

 

Что же касается частушки, записанной в книжку 1927 года и являющейся, так сказать, новообретенной жемчужиной «первого полного издания», —

 

Как у наших у ворот

У нашей калитки

Удавился коммунист

На суровой нитке [125] —

 

то тут искать автора не нужно, это фольклор. Хотя кто знает?

 

Чины. Монумент, истукан, статуя, изваяние [531] — пояснение дано слишком ограничительное: «Виды так называемой садовой скульптуры». Почему «виды», и почему именно «садовой»?

Потому что такова была терминология русской усадебной культуры. Прошу перечитать примеч. 16 на с. 580.

 

Не всегда удачны конъектуры. В вопросе Сколько сотрудник. белогв. ОСВАГА сотрудничали в вашем журнале? [206] второе сокращение должно, конечно, читаться как «белогвардейского», а не «белогвардейцев». Другое сомнительное чтение возникает в связи с той же материей: Вечер бел. [белоэмигрантской?] песни. Всё, что эмиграция увезла с собой [254]. Понятно, что эта самая «песня» в момент вывоза не могла быть «белоэмигрантской», но только белогвардейской.

 

* * *

АЛЕКСАНДРА ИЛЬФ: ДОПОЛНЕНИЯ К КОММЕНТАРИЯМ

 

Без соблюдения хронологической последовательности

 

[46] Всё для похорон. Бюро «Вечность». Сентябрь–октябрь 1925

Бюро с этим названием продолжало функционировать в Москве еще несколько лет:

Раз, собирая объявления, юноша входит в бюро похоронных процессий «Вечность».

Вагинов Конст. Бамбочада (1931) //
Вагинов Конст
. Забытая книга.

М.: Художественная литература, 1989. С. 402.

 

[61] Представитель генерального общества французской ваксы. Июнь 1927

Специалитет этого общества всегда казался мне элегантным нонсенсом. Однако в Одессе, на Молдаванке (Головковская ул., 57), в конце XIX века и в самом деле существовала такая фабрика. Вот ее реклама на открытке начала ХХ века:

 

ОПТОВАЯ ПРОДАЖА:

ГЕНЕРАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ФРАНЦУЗСКОЙ ВАКСЫ,
В ОДЕССЕ.

Розничная продажа — везде.

 

Рассердились на мази сапожные щетки:

С вами много нам было работки.

Убирайтесь скорее за дверь,

«Крем Эклипс» с нами дружен теперь.

 

Донцова Татьяна. Молдаванка.

Одесса: Друк, 2001. С. 190 (ил.).

 

[145] Памятник Суворову во дворе жилтоварищества. Октябрь 1927 — февраль 1928

В старых комментариях есть информация одесского краеведа С.З. Лущика об этом памятнике, но интересен и литературный вариант:

Самый большой памятник в Одессе — фельдмаршал Суворов на коне, помещающийся во дворе жилтоварищества № 7 по Софиевскому переулку. Гигантский конь скачет, распустив по ветру бронзовый хвост, что представляет немалое удобство для домашних хозяек, просушивающих на хвосте белье. Безумное лицо фельдмаршала задрано к небесам, в огромных глазницах ласточки вьют гнезда, древко победоносного знамени украшено отличной радиоантенной.

Памятник этот был закончен скульптором Эдуардсом 1 марта 1917 года; вследствие внезапного падения популярности фельдмаршала среди трудящихся масс остался здесь, во дворе, подле ателье. Он причиняет немало огорчений домоуправлению, ибо не поддается никаким законам об оплате жилплощади, включая сюда целевой сбор и коммунальные услуги.

Славин Лев. Одесские гасконцы (1929) //
Одесский юмор. М.: ЭКСМО, 2004. С. 189.

 

[162] «Страна должна знать своих ученых», и человек, пропадающий из-за этого. Март–май 1928

В одном из ранних романов Вениамина Каверина читаем:

Повестка была напечатана на машинке, под лозунгом: «Россия должна знать своих ученых».

Она объявляла о том, что третьего мая в общежитии состоится организационное заседание «Общества памяти усопших универсантов», на котором специалистами, равно как и родственниками усопших, будут прочтены некрологи, посвященные профессору Ложкину и другим пропавшим без вести служащим Ленинградского университета.

Каверин В. Скандалист, или Вечера
на Васильевском острове(1928).

М.: Текст, 2004. С. 208.

 

Один из персонажей романа собирал биографические сведения о живых сотрудниках университета с тем, чтобы облегчить задачу сочинения их некрологов. Узнав об этом, упомянутый выше профессор Ложкин скрывается из дому и пропадает без вести. Поэтому «пропадающий» в записи Ильфа означает не «погибающий», как можно было бы подумать, а именно «пропадающий без вести».

Духоподъемный лозунг можно считать подлинным: еще в августе–ноябре 1927 года Ильф записывает: «Как узнали ученого. Страна должна знать и БСЭ»[128]. Потом Ильф читает книгу Каверина (март–май 1928) и делает комментируемую запись. В мае–октябре 1928 года появляется сюжет: «Ученый нарочно совершает мелкое преступление. Его сажают в допр, и там он кончает свой труд» [180]. В следующей записной книжке (октябрь 1928 — апрель 1929) тема продолжается: «Ученый в допре» [191], но эта запись уже входит в число заготовок для «Необыкновенных историй из жизни городаКолоколамска». В результате видоизмененный сюжет попадает в цикл гротескных новелл «1001 день, или Новая Шахерезада» (начало 1929) под названием «Преступление Якова»: по уши занятый культработник нарочно совершает мелкое преступление, чтобы закончить в исправдоме свою поэму.

 

[181] Надпись на магазинном стекле в узкой железной раме — «Штанов нет». Май–октябрь 1928

К этой записи следует присоединить еще несколько: из книжки за май 1928 — «Человечество хорошеет с каждым днем. Некрасивых уже совсем нет» [171]; «Никто не знает, что день грядущий Вам готовит» и «Сад зловещихпредосте-режений. Эрмитаж» [172]; из книжки за май—октябрь 1928 — «Ревела буря, гром гремел», «Мамцев» [181]; «Галахов» [182].

Сохранился автограф незаконченного или, вернее, только что начатого ильфовского рассказа (РГАЛИ. Ф.1821. Оп.1. Ед. хр. 95), который не вызвал бы особого внимания, не будь в нем знаменитого объявления «Штанов нет». Каждый, кто читал роман «Золотой теленок», помнит этот «аншлаг» на входной двери магазина готового платья.

Обыкновение соавторов точно датировать излагаемые события позволяет отнести ильфовский набросок (равно как и комментируемую фразу) к концу августа 1928 года, благо в нем упомянут «четверг, пришедшийся на конец августа».

Что это нам дает? По мнению одних исследователей, работа над романом «Великий комбинатор» (будущий «Золотой теленок») началась осенью 1928-го; по мнению других — не раньше весны и не позже лета 1929 года; по мнению третьих, первые восемь глав романа «Великий комбинатор» были закончены еще в конце августа 1929-го, а сам роман «Золотой теленок» завершен к началу 1931-го.

Несинхронность не имеет в эту минуту решающего зна-че-ния: если бы в конце августа 1928 года 6-я глава «Вели-
ко--го комбинатора» была готова, Ильф никогда не позволил бы себе поместить фразу «Штанов нет» в задуманный им рассказ.

Теперь становится понятным, что «Сад зловещих предостережений. Эрмитаж» — это летний сад «Эмпирей», где с героем случилась некая неприятность; «Ревела буря, гром гремел» — условное определение грозы; «Никто не знает, что день грядущий Вам готовит» — клише для «он все же не мог догадаться, что именно в этот вечер начался несчастный поворот его жизни», и так далее.

Магазин «Москвошвея» в наброске соответствует магазину «Платье мужское, дамское и детское» в романе. Правда, витрина с обнаженным в нижней части манекеном не идет ни в какое сравнение с огромной вывеской конфекциона, расписанной десятками прилично одетых фигур. В роман попали только «водосточные трубы, осыпанные холодными цинковыми звездами» (в «Золотом теленке»: «у водосточного желоба, осыпанного цинковыми звездами…»). Объявление об отсутствии штанов в магазинах госторговли, повторенное в книжке за июнь–сентябрь 1929 [230], было вычеркнуто, как обычно делалось при использовании записи.

Николай <Мамцев> Галахов вернулся домой из летнего сада «Эмпирей», пережив за один вечер и великую тревогу, и целительное успокоение. Потом, по много раз вспоминая всё происшедшее, он все же не мог догадаться, что именно в этот вечерначался несчастный поворот его жизни. Пока <Мамцев> Галахов, добропорядочный делопроизводитель детской школы «Жаворонок»,прогуливался по песочным аллеям лет-не-го сада, его мирному, невоинственному быту пришел конец.

Между тем, наружно всё шло заведенным порядком. Пороховые летние дни в столичном городе завершались обычно очередями у нефтелавок и получасовым дождем. Так случилось и в четверг, пришедшийся на конец августа.

Еще у переулочной нефтелавки в нестройной очереди стояли бабы, иГалахов, стоявший последним, нетерпеливо бился коленками о свой бидон, как переулком пролетел белокурый свет молнии и неохотно ударивший гром возвестил начало дождика. До удара гром долго и вполголоса репетировал за тучами.

Безумные, срывающиеся струи дождя взбрызнули мостовую, смочили бумажный аншлаг «Штанов нет», приклеенный к витрине швейного магазина, и торопливо стали выливаться из водосточных труб, осыпанных холодными цинковыми звездами.

Произошел беспорядок. Бабы убегали из очереди. Потускневшие от керосина четвертные бутыли они уносили на обеих руках, как уснувших грязных детей. Раздавался особенно высокий женский визг. Его можно слышать только во время дождя. Ни в каком другом случае женщины так не визжат. Моссельпромщицы, конфектные и табачные, заворачивались с головойв черную клеенку. Это черные невесты, ждущие женихов, которые никогда не придут.

Николай Васильевич побежал за угол, держа бидон подальше от себя, чтобы не замарать костюм керосином. Минуя магазин, он с отвращением и недовольством прочел извещение об отсутствии штанов на прилавках госторговли. Из смутной глубины витрины посмотрел на него восковой манекен, карминные губы которогобыли раздвинуты чудной улыбкой. Манекен был одет в пиджак, его стоячий воротник с отогнутыми уголками стягивал строгий черный бантик, от которого не отказался бы и атташе, но брюк на манекене не было. Это придавало аншлагу «Штанов нет» крайнюю убедительность.

Увидев голые скелетные ноги улыбающегося манекена, Николай Васильевич застонал и побежал быстрее.

Один только нищий стоял неподвижно, прижимаясь плечом к укрепленномуна стене барельефному портрету анархиста Кропоткина. Фиолетовая дождевая вода стекала по твердому куполу его лысины. Молния, поминутно высовываясь из бегущей тучи, заставляла лысину вспыхивать фосфорическим светом.

К девятому часу, когда Галахов вышел из дому, чтобы попасть в «Эмпирей» к самому началу представления на открытой сцене, всё переменилось. С чистого лакового неба в переулок любопытно смотрела звезда. Ветер смирился, и нищий ушел спать. Из ворот гаража выскользнула тяжелая машина и с шорохом унеслась. Под сильным светом автомобильных фонарей рельсы сверкнули зеркальными своими линиями.

Подходя к «Эмпирею», Галахов заметил, что человечество заметно похорошело, а в самом саду некрасивых людей совсем уже не было <…>

Проблема нехватки брюк в Советской России с исключительной полнотой освещена в комментарии Щеглова (ЗТ, с. 404–405, прим. 13).

 

[577] «Отец мой мельник, мать — русалка». Сентябрь 1936 — апрель 1937

Пародийная формула покаяния периода чисток конца 1920-х и начала 1930-х. Это время характерно поисками «корней врага»: не только сам человек, но и его ближайшее окружение, семья и потомство подлежали истреблению или надежной изоляции. Как говорил незабвенный Сталин в докладе «О правой опасности в ВКП(б)»: «Бывает, что срубили дерево, а корней не выкорчевали».

Этой теме посвящены ильфовские записи в книжках за 1930–1931 годы: «Это было в комиссии / По чистке служащих» (романс) [286], «Дом, где вскрывают корни» [326]; «Схема борьбы за свою жалкую жизнь <…> “А вот мы ей вскроем корни”» [325]; «Спец-вечер, где человек каялся в своих грехах» [325], «Кино. Встревоженные люди. Бормотанье. Что же будет? А кто его знает, что будет… Варфоломеевская ночь и Екатерина Медичи в колхозе. А где режиссер? Чистится!» [325]; «Мы ничего не знаем, а он, может быть, отмежевывается. Или, напротив, сползает в болото или скатывается» [334]. Добавим к этому макабрическую арию частника: «Вздувайте цены, а потом достиг я высшей меры» [298].

Подвергающиеся чистке граждане всячески пытались избежать истребления, чем и объясняются их смехотворные оправдания, например: «Я родился между молотом и наковальней» [326]. А если попробовать «бить на жалость»? — «Закройте дверь. Я скажу вам всю правду. Я родился в бедной еврейской семье и учился на медные деньги» [563]. Или прикинуться «созвучным эпохе»? — «Нам нужен социализм»! — и услышать убийственный ответ: «Да, но вы социализму не нужны» [293].

 

[287] «Иоанн Грозный отмежевывается от своего сына» (Третьяковка). Май 1930

Мало гражданину неприятностей — его вычистили, он стал «лишенцем»! («За что же меня лишать всего! Ведь я в детстве хотел быть вагоновожатым! Ах, зачем я пошел по линии част-ного капитала!» [283].) Но ему предстоит узнать, что от него уже отреклись, отмежевались его родственники и знакомые. В контексте репинской картины «отмежевание» означает смерть.

Кстати, в рукописном варианте «Золотого теленка» название картины изменено в духе времени — «Иван Грозный убивает своего сына-двурушника» (Золотой теленок. Первый полный вариант романа / Подготовка текста и вступительная статья М. Одесского и Д. Фельдмана. М.: Вагриус, 2000. С. 127).

В фельетоне Ильфа и Петрова «Идеологическая пеня» (Литературная газета, 1932, № 21, 12 мая) сложная проблема литературных отмежеваний уподобляется отмежеваниям на чистках: «Всякого рода литотмежевки и посыпания главы пеплом и мусором следует помещать за плату по нормальному тарифу в отделе объявлений, между извещениями: “Пропала сука” и “Я, такой-то, порвал связь с родителями с 18 часов 14 ми--нут 24 мая 1926 года”».

В домашнем архиве сохранились вырезки Ильфа из газет «Рабочая Москва» за 1930–1931 годы:

Я, Максимов Н.Ф., порвал связь со своими родителями и хозяйством. Живу самостоятельно с августа 1930 г.

Я, гражд. Николай Алексеевич Третьяков, порвал связь с родителями и живу с 1929 года самостоятельно.

Я, гр. г. Казани Зосимовский Николай Михайлович, желая жить самостоятельно, порываю связь со своими родителями.

Гусев Александр Григорьевич, прож. в с. Пищалье, Вятск. окр., объявл. о прекращ. служен. культу и выходе из духовн. звания с женой и 3 сыновьями.

 

[529] Ксидо. В нем вдруг и с необыкновенной силой пробудились древнееврейское влечение к золоту и новогреческая страсть к торговле. Сентябрь 1936 — апрель 1937

Никто не пытался комментировать эту эффектную фразу. Догадки не помогают, это нужно знать. Информацию, как всегда, ищем и находим в Одессе:

В 1856 году совсем еще немногочисленная индустрия Молдаванки пополнилась свечной фабрикой греческого купца Константина Ивановича Ксиды <…> В начале 80-х годов XIX века наследники покойного купца получили разрешение на устройство при действующем предприятии мыловарни, и через десять лет мыловаренно-свечная фабрика Ксиды становится одной из крупнейших в городе.

Донцова Татьяна. Указ. соч. С. 183.

 

В конце позапрошлого и начале прошлого века Молдаванка была наиболее оживленным и густо заселенным предместьем Одессы, примыкавшим к центральной части города по черте Старопортофранковской улицы, на которой родился будущий автор «Записных книжек». Что это нам дает? Константин Ксида (не Ксидо, как у Ильфа, а Ксида) был греком — отсюда «новогреческая страсть к торговле». Свечная фабрика (не прототип ли свечного заводика, о котором мечтал отец Федор?) находилась в многонациональном районе бабелевского толка, что и объясняет «древнееврейское влечение к золоту».

 

[534] Один архитектор-формалист построил тюрьму, из которой арестанты выходили совершенно свободно. За это его поместили в здание, построенное голым и грубым натуралистом. Он, видите ли, не учел специфики здания. Сентябрь 1936 — апрель 1937

Запись тематически и хронологически связана с кампанией против формализма в искусстве. Не исключено, что подобный факт был сообщен при обсуждении директивной статьи в газете «Правда» — «О какофонии в архитектуре» (20 февраля 1936) или при других сопутствующих обстоятельствах.

Ильфовская запись, по обыкновению окрашенная юмором, своеобразно перекликается с дневниковой записью К.И. Чуковского от 7 июня 1933 года:

Проходя мимо МОПРа, Ильф указал на архитектуру: тюремная. Этим архитектор и взял политкаторжан. «Я построю вам дом с самыми настоящими решетками». И те соблазнились. А Корбюзье отвергли.

Чуковский К. Дневник 1930–1969.

М.: Современный писатель, 1994. С. 78–79.

 

Здание известного москвичам Театра киноактера (Поварская, 33) было построено в 1933 году как дом Общества политкаторжан (МОПР), и атмосфера 1930-х до сих пор чувствуется превосходно. Серые, грубо оштукатуренные стены, белые колонны и т.д. Сейчас там размещается ресторан «В почете». Бюст Ленина спрятан за занавеской.

 

[537] <…> Фамилия буфетчика была Воскобойников, но [он] уже подумывал об обмене ее на более латинскую или о придании ей римских имен. Публий Сервилий Воскобойников. Это ему нравилось. Сентябрь 1936 — апрель 1937

В 1927–1928 годах, в процессе работы над повестью «Светлая личность», Ильф подбирал «римские» сюжеты и фамилии: «Нашествие римлян»; «Приама нет»; «Помпейчук»; «Кассий Взаимопомощев»; «Во сне он увидел самого Кассия Взаимопомощева»; «Помпейцев»; «Страшный сон. Снится Троя и на воротах надпись “Приама нет”».

Почти все они хронологически и текстуально соответствуют пассажу из повести соавторов «Светлая личность», повествующему о «воинственном» сне, который привиделся заведующему отделом благоустройства:

Он отчетливо видел ахейских воинов, подступивших к огромным воротам Трои и с удивлением останавливающихся перед белой эмалированной таблицей с надписью: «Приама нет!»

И он слышал во сне, как печально кричали ахейцы, отступая от ворот Трои:

– Приама нет! Приема нет!

Воспоминания почти десятилетней давности могли натолк-нуть Ильфа на мысль о сатирическом романе о «древнеримских греках», наброски к которому мы теперь условно именуем «Нашествие римлян» [536–540].

 

[182] Художник и Дежейтер. Май–октябрь 1928

Почему не Дегейтер? Оказывается, в те годы произносили Дежейтер (см.: Огонек, 1928, № 31: о приезде автора «Интернационала» в Москву).

 

[189] Профессор Скончаловский. Октябрь 1928 — апрель 1929

Фонетическая игра: Кончаловский — Скончаловский. Максим Петрович Кончаловский (1875–1942) был известным медиком, поэтому на ум невольно приходит слово «скончаться».

Когда он [Брюсов] умер, Жанна Матвеевна (жена Брюсова) бросилась к профессору Кончаловскому — брат художника, врач….

Гаспаров М. Записи и выписки. М.: НЛО, 2000. С. 387.

 

[464] «У моей жены такие красивые руки, что с них уже лепят бюст». Декабрь 1935

Известно, что запись сделана во время пребывания писателей в Голливуде. Это «голдвинизм», то есть забавное вы-сказывание американского кинопродюсера Сэмюэла Голдвина, основателя фирмы MGM. Он был уроженцем Польши, но этот малограмотный оборот речи — типичный «одессизм»:

«Ах, какая чудесная страна эта Флоренция… Представляешь себе, милая: там мне в полчаса вылепили бюст руки».

Одесский «Крокодил» и другие издания(начало ХХ в.) //

Одесский юмор. М.: ЭКСМО, 2004. С. 38.

 

[554] … Царь, не попав кием в шарб… Сентябрь 1936 — апрель 1937

Профессиональный жаргон бильярдистов:

— Какого шарб промазали, — сказал студент с насмешкой.

Подобно всем игрокам, он склонял шар в родительном падеже, как живое существо, ибо ни один бильярдист не может заставить себя видеть в шаре неодушевленный предмет — так много в нем чисто женских капризов, внезапного упрямства и необъяснимого послушания.

Славин Лев. Наследник // Славин Лев. Избранное.

М.: Советский писатель, 1957. С. 41.

 

[121] Человек с зелеными волосами. Август–ноябрь 1927

Конечно же, это Ипполит Матвеевич Воробьянинов: «В зеркальце отразились большой нос и зеленый, как молодая травка, левый ус», «Куда вы теперь пойдете с этой зеленой “липой”?», «Увидя барина в зеленых усах…». Записная книжка Ильфа этого периода наполнена заготовками к роману «Двенадцать стульев» («Упаковочная контора “Быстроупак”»; «Бюро похоронных процессий “Нимфа”», «Одесская бубличная артель “Московские баранки”» и пр.).

 

[123] Изнеженная натура Безенчука. Август–ноябрь 1927

Фамилия гробовщика из романа «Двенадцать стульев» имеет явный географический оттенок:

…Она волновалась и доказывала ему, что за праздники он обленился и опустился, готовит из себя, очевидно, волостного писаря или телеграфиста на станции Безенчук.

Толстой Алексей. Детство Никиты // Толстой Алексей.

Собр. соч. в 10 тт. Т. 3. М.: Гослитиздат, 1958. С. 193.

 

Безенчук — железнодорожная станция на подходе к Самаре. Поместив эту станцию между Саратовом и Сызранью, Долинский предполагает: «Возможно, кто-то из соавторов узнал о ее существовании из присланного оттуда письма в газету “Гудок”, где они работали. Слово показалось им забавным». Действительно, название запомнилось Ильфу еще в июле 1924 года, когда он (без Петрова, но с Олешей) ездил в Самару в командировку от газеты «Гудок». Особая благодарность Л.И. Лазареву, который постоянно проезжал мимо этой станции, отправляясь в Самару проведать родителей.

 

[274] Невинные на вид люди. Но при прикосновении к ним преображаются, как при ударе электричеством. Январь–март 1930

Запись относится ко времени работы над «Золотым теленком»:

Жена подумала <…> и вдруг заголосила:

– Ты не смеешь так говорить о Птибурдукове! Он выше тебя!

Этого Лоханкин не снес. Он дернулся, словно электрический разряд пробил его во всю длину, от подтяжек до зеленых карпеток.

 

[242] Проведемте ж, друзья, эту ночь веселей. Июнь–сентябрь 1929

Студенческая песня Gaudeamus igitur

«Наша жизнь коротка, / всё уносит с собой. / Наша юность, друзья, / пронесется стрелой. / Проведемте, друзья, / эту ночь веселей, / Пусть студентов семья / соберется тесней».

Цит. по: Андреев Л. Дни нашей жизни.

 

[173] Лошадёнков. Май 1928

Лошадёнков... Уж не фонетическая ли это игра с забавной на первый взгляд фамилией скульптора Конёнкова?

 

[170] Якову Даниловичу на бороду наступили. Май 1928

Яков Данилович Розенталь (по прозвищу «Борода») — заведующий рестораном Жургаза в 1930-х, метрдотель в ресторанах ВТО и ЦДЛ, фамильярно именуемом «У Яшки». Олеша вспоминал:

Яшку (Якова Даниловича) видел впервые в эпоху первой молодости, прямо-таки на заре деятельности (и его, и моей). <…> Чернобородый и румяный… <…> Он знал Есенина, Маяковского. Однажды,когда я и Маяковский ужинали в Доме Герцена, где Я.Д. был метрдотелем, и ели раков, Маяков-ский, по всей вероятности, уколовшись о чешую, сказал ему:

Вы бы хоть маникюр сделали вашим ракам.

Олеша Юрий. Книга прощания. С. 236.

 

В романе Булгакова «Мастер и Маргарита» читатель встре-ча-ется с «Бородой» в «Доме Грибоедова» — это Арчибальд Арчибальдович, «черноглазый красавец с кинжальной бородой». По легенде, он то отращивал бороду, то снова укорачивал.

 

[572] Об этом уже надо писать статью под названием «Нет, Жан, это не недоразумение». Пароход «Экстения» в двадцать девятом году совершает переход из Нью-Йорка в Шербург за четверо суток. Это рекорд, которого не перекрыла даже «Квин Мери» в тридцать шестом году. Что до «Нормандии», то ей такая скорость может только сниться… Сентябрь 1936 — апрель 1937

Запись Ильфа навеяна повестью Семена Гехта «Пароход идет в Яффу и обратно» (М.: ГИХЛ, 1936). Мне не удалось раздобыть сведения об «Экстении», но могу с уверенностью утверждать, что 31 августа 1936 года «Куин Мэри» прошла свой путь за 3 суток 23 часа 57 минут: впервые в истории пассажирское судно пересекло Атлантику менее чем за четыре дня! Это был рекорд. Что до «Нормандии» (на которой писатели в октябре 1935 года плыли в Соединенные Штаты), то первый ее рейс в июне 1935 года потребовал 4 суток 3 часа 2 минуты. В океане борьба идет за каждую минуту.

Перечисляя другие неточности, допущенные Гехтом, Ильф упрекает его за фразу: «Некто Меерзон раскачивает шезлонг, в котором сидит его любовница. Занятие совершенно бесполезное — это не гамак и не качалка».

Только недавно мне удалось добраться до этой никогда не переиздававшейся книги хорошего писателя. Действительно, в ней обнаружились просчеты, о которых писал отец, в том числе и критикуемая фраза: «Через час она уже сидела в саду, на даче Меерсона, и он раскачивал ее шез-лонг» (Гехт С. Указ. соч. С. 35).

 

[152] Среди портретов писателей — Малышев. Октябрь 1927 — февраль 1928

Никто не знает, кто такой Малышев. Одно ясно — не писатель. Мимоходом вспоминает о нем Л. Никулин:

…Наш общий приятель, забавный, суматошный молодой человек — Андрей Малышев. Одно время он что-то делал в Литературном институте, ректором которого был Валерий Брюсов. Потом Андрюша был кем-то вроде секретаря при театре Мейерхольда — такой яростный спорщик, шумливый и темпераментный, мог понравиться Мейерхольду, — но и в театре Малышев не удержался. Он стал бескорыстным и верным почитателем Всеволода Иванова, его тенью.

Никулин Лев. Всеволод Иванов //

Никулин Лев. Годы нашей жизни.

Воспоминания и портреты. М.:

Московский рабочий, 1966. С. 202–203.

 

Недоумение Ильфа в фойе театра Мейерхольда сродни недоумению булгаковского Максудова в фойе МХАТа, где между живописными портретами Сары Бернар, Нерона и Шекспира он увидел фотографические изображения Севастьянова — заведующего осветительными приборами театра и Плисова — заведующего поворотным кругом в театре в течение сорока лет.

В свете этого не кажется странным, что в театре Мейерхольда фотопортрет Малышева помещен среди портретов драматургов. Ильф и Петров не могли не бывать в ГосТИМе. Ильфовская запись среди заготовок к «Двенадцати стульям» (1927): «Один стул находится в театре Мейерхольда» [128]. В книжках 1928–1929 годов знаменитый режиссер упомянут дважды: «Вошел М., окруженный адъютантами и адъютантшами» [199] и «Мейерхольд, окруженный адъютантами и адъютантшами» [220].

 

[546] История с шариками. Муж уехал в командировку и, вернувшись, не досчитался одного шарика. Сентябрь 1936 — апрель 1937

Краткий набросок этой записи — в книжке за май–ноябрь 1936 [522]. Банальная история: муж уличает жену в измене.

«Аптека охраны материнства и младенчества НАРКОМЗДРАВа предлагает противозачаточные средства <…> Шарики “Контрацептин”. Цена 80 коп.»

Огонек, 1928, № 38, рекламное объявление.

 

[126] Мышь и мышеловка. Август–ноябрь 1927

Из анекдота: «Мышеловка не бегает за мышью. Мышеловка стоит и ждет. Мышь приходит сама».

 

[537–540]Топонимика Одессы: Костецкая — улица на Молдаванке; бывшая улица Лассаля — Дерибасовская; Тираспольская, Преображенская — улицы в центре Одессы; кафе Дитмана — известное кафе-кондитерская П. Дитмана на Тираспольской, 2; Дворец командующего Одесским военным округом (ныне Дворец моряков) — Николаевский (ныне Приморский) бульвар, 9; «Альказар» — ресторан; Литературно-Артистический клуб (1912–1920), членами которого были одесские писатели, журналисты, музыканты, художники; Большой Фонтан — когда-то дальний пригород у моря, на станции которого паровозики привозили желающих отдохнуть; Музей истории и древностей — ныне Археологический музей; Горсад — Городской сад, примыкающий к Дерибасовской улице; кино «Слон» Я. Калениченко на Мясоедовской, 1 (Молдаванка); Пале-Рояль — камерный сквер возле Оперного театра, по периметру которого располагались модные магазины и кафе, в том числе кафе-кондитерская Печеского.

 

[347, 386] Аронштам

Лазарь Аронштам — заместитель командующего войсками и начальник Политуправления Особой Краснознаменной Дальневосточной армии; расстрелян в 1938 году.

 

[412 и далее] Гуревич, Муля — Самуил Давыдович («Сэм»). Журналист, переводчик. Род. 1904(?). Работал в Жургазе, в ТАССе. Друг дочери Марины Цветаевой — Ариадны Эфрон. Арестован в 1950 году, расстрелян в 1952-м.

Подробно о нем: Белкина Мария. Скрещение судеб. Марина Цветаева. М.: Благовест/Рудомино, 1992; Эфрон Георгий. Дневники в 2 тт. М.: Вагриус, 2004.

 

[424] Картина из жизни английских фермеров. Октябрь 1935

Опечатка. Следует читать: «Картина из жизни английских офицеров».

 

[429] …Пришел Поллок, автор книги «СССР в образах и лицах». Октябрь 1935

Трудно сейчас найти имена всех людей, упомянутых в ильфовских американских дневниках. Через три дня после прибытия Ильфа и Петрова в Соединенные Штаты, 10 октября 1935 года, левый журналист Эмманюэл Поллак (Pollack) взял у них интервью. Запись Ильфа от 11 октября: «Пришел Поллок и <…> прочел восторженное интервью с нами, которое он написал» [430]. 10 декабря того же года в газете «Soviet Russia Today» появилась его большая, очень благожелательная статья «Ilf and Petrov» с биографиями и фотографиями писателей. Ксерокс этой статьи я получила совсем недавно от профессора Эрики Вулф, коренной американки, а ныне жительницы Новой Зеландии, которая занимается проблемами советской фотографии 1930-х годов, в том числе — американскими фотографиями Ильфа.

 

Обеспечив эвентуальных читателей запасом новых комментариев, хочу вернуться к одному из старых:

[180] У него была железная рука, и рука эта не знала жалости. Май–октябрь 1928

Почему я возвращаюсь? Пять лет назад это был не комментарий, а предположение: «Может быть, о Нарбуте?», подкрепленное цитатой из катаевского романа-мемуара: «С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава…»

Пять лет назад критик Е. Перемышлев дал мне достойный отпор: «Экая робость интонации, сомнение: “Может быть, о Нарбуте?” И далее цитата из “Алмазного венца”. Точнее было бы предположить, что если речь не о железной руке Геца фон Берлихингена, то о протезе с движущимися пальцами, сделанном для Фридриха Барбароссы».

После этого изысканного выпада он вонзает в меня нож по самую рукоятку: «Вряд ли рискнет профессионал при составлении комментариев в качестве доказательства ссылаться на художественное, откровенно беллетристическое произведение В.П. Катаева “Алмазный мой венец”».

Пять лет назад для его упреков были основания. Но теперь, после публикации реального и литературного комментария О. Лекманова и М. Котовой к катаевскому роману, любой читатель способен определить, можно или нельзя положиться на этого автора.

«Говорили, что в бою ему отрубили кисть руки», — сообщает беллетрист доверчивым читателям. Верить ли? А ну-ка, возьмемся за комментарий:

Кисти руки Нарбут лишился в 1918 г., в новогоднюю ночь. Сам он следующим образом сообщал об этом в письме к М.А. Зенкевичу: «Ничего особенного со мной не было — кроме того, что в январе прошлого года вследствие несчаст-ного случая (описывать его крайне тяжело мне) потерял кисть левой руки» (Нарбут Владимир. Стихи и письма / Публ. и коммент. Л. Пустильник // Арион. 1995. № 3. С. 50). См. также сообщение в газете «Глуховский вестник»: «В дер. Хохловка, Глуховской волости, в усадьбе Лесенко было совер-шено вооруженное нападение неизвестных злоумышленников на братьев Владимира Ивановича и Сергея Иванови-ча Нарбут <…> Нарбут ранен выстрелом из револьвера. Ему ампутирована рука» (цит. по: Бялосинская Н., Панченко Н. Косой дождь // Нарбут В.И. Стихотворения. М., 1990. С. 27).

Цит. по: Котова М., Лекманов О. В лабиринтах романа-

загадки. Комментарий к роману В.П. Катаева
«Алмазный мой венец». М.: Аграф, 2004. С. 146.

 

Что и требовалось доказать.

Да, не забыть о руке, «которая не знала жалости»: «…Он являлся нашим руководителем, идеологом, человеком, от которого, в конце концов, во многом зависела наша судьба, — писал Катаев. — Переведенный из столицы Украины в Москву, он стал еще на одну ступень выше и продолжал неуклонно подниматься по административной лестнице. В этом отношении по сравнению с ним мы были пигмеи. В нем угадывался демонический характер».

Верить ли?

Однако «подозрительный» катаевский текст подтверждают и комментаторы, и Н.Я. Мандельштам, помнившая, что «одесские писатели <…> ели хлеб “из рук” (тогда уж «из руки»? — А.И.)Нарбута» и что «…по всем коридорам издательства гремел его голос и пугал и так запуганных служащих, редакторов всех чинов и мастей» (цит. по: Котова М., Лекманов О. Указ. соч. С. 166).

 

В наше время не скажешь: «Без комментариев!» или «Комментарии излишни!»

Комментарии не только не излишни, но, как видите, просто необходимы.

* * *

Тем не менее нерешенные проблемы остаются. Я по-преж-нему приношу извинения читателям за лакуны и неточности и предлагаю вносить коррективы и дополнения, которые будут с благодарностью приняты, со ссылкой на информанта, при переиздании «Записных книжек» Ильфа или дальнейшей работе над ними.

 

ПЕРЕЧЕНЬ ЗАПИСЕЙ, ТРЕБУЮЩИХ ПОМОЩИ

 

Впрочем, пусть каждый комментирует всё, что сочтет нужным.

1927

Случай с Голомштоком. Политический скандал (кто такой Голомшток? что за скандал?).

Британника. Каждый рассказывает о своих коронах. Секта Хис-Хис.

1927–1928

В настоящее время режиссер «Девени» работает над усовершенствованием грома, дождя и молнии.

1928

Кардинал Наган.

1929

Писатель, сделавшийся сионистом, потому что его печатали только в сионистском журнале (кто бы это мог быть?).

Кислый альбом Милля.

1930

Это героиня фельетона «Профессор-хулиган» (что за фельетон? чей?).

Сумасшедший и царь (анекдот?).

Как Мамонт Дальский делал себе прессу.

Приемчик. Служащему понравилось, как чистился легендарный человек (кто?).

Тогда был в моде фокстрот «Ходят по улицам фашисты…»

«Она полна противоречий» (романс).

«Молю о скромности и тайне» (романс).

Кругом обманут. Я дитя!

1931

Романс. «Товарищ Доре, товарищ Доре, я умираю на советской земле.

Отвези мое тело в Париж.

Я отвезу тебя, Лебри, я повезу твой труп в Париж, —

Ответил верный Доре».

1933

Мог ли писатель Л.Р. Шейнин быть в Вене в 1933 году?

Коллекция рисунков Фицпатрика «За рубежом».

1935 (Америка)

Руманов в Нью-Йорке выбросился из окна. Полис у него отобрали люди, которых он разорил.

Американец Ли Эгуд, который убил в Сталинграде Робинсона. Он южанин, из семьи Ли.

1936–1937

Хирурги Мандрыка и Цацкин.

Книга «Путь к золоту» Альшанского (Ольшанского?).

«Золотая рыбка» в гостях у художника. Замечательное происшествие с участием литератора П.

 

Александра ИЛЬФ

1 Здесь и далее выдержки из комментариев даются в авторском написании. – А.И.

2 Здесь и далее комментарии приводятся без кавычек; в квадратных скоб-ках указаны страницы книги; мои примечания даны курсивом. — А.И.

3 Мои примечания к тексту Ронена даны курсивом. — А.И.

Версия для печати