Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2005, 5

Поэтика избыточности

Поводом поговорить о том, что сегодня считают или пытаются объявить “новейшей русской поэзией”, послужила антология “Девять измерений”1. Она издана с помпой и шумно встречена. Она задумана с размахом и претендует на то, что в ней представлено все заслуживающее представления.

В редакцию “ВЛ” поступили три отклика. Мы решили дать их вместе, поскольку их авторы принадлежат к тому же поколению, что и авторы антологии, — тридцатилетние. Они живут в разных городах и, главное, смотрят на антологию (а через нее на состояние современной поэзии) под разным углом зрения.

Артем Скворцов в своей небольшой рецензии предложил общий взгляд на обещанное многообразие и общий перечень возникающих проблем, те или иные из которых развиты в двух других статьях нашей подборки. Владимир Козлов оценивает эстетическое событие, состоявшееся или не состоявшееся в новейшей русской поэзии, применив к ней понятие “поэтический мир”. В оценке этого мира у Андрея Рудалева преобладает нравственный пафос.

Три мнения, три подхода и три способа суждения о стихах. Заключает подборку статья Игоря Шайтанова, задающая вопрос: что собой представляет “новейшая русская поэзия”, если судить о ней по данной антологии, что перед нами — начало какого-то процесса или его завершение?

 Артем СКВОРЦОВ

ПОЭТИКА ИЗБЫТОЧНОСТИ

Вот такая вот, блядь, поэтика.

Вадим Калинин

(один из поэтов, опубликованных в антологии)

Составление антологии новейшей поэзии — дело сколь заведомо неблагодарное, столь же и необходимое. Поэтому присутствие девяти составителей у подобной книги — ход выигрышный: налицо толерантность, “стереоскопичность видения”, да и ответственность за результат коллективная. Отдельно стоит отметить активность автора вступительной статьи Ильи Кукулина и редактора тома Дмитрия Кузьмина: если бы не их деятельность, многие читатели, особенно нестоличные, и не подозревали бы о некоторых красноречивых явлениях в современной русской поэзии.

Часто сетуют на разрушение и забвение отечественных национальных традиций. Но по крайней мере одна из немногих таких традиций сохраняется без изменения на протяжении пары сотен лет — обычай писать стихи, причем в промышленных масштабах. Пока парикмахеры, учителя, бизнесмены, военные, уголовники слагают по разным поводам самопальные вирши, барышни и юноши в известном состоянии изливают новые для них чувства на бумагу, а рекламодатели не мыслят слоганов без рифмы: пока есть мощный гумус — можно рассчитывать на появление поэтов.

С формальной точки зрения подавляющее большинство текстов, представленных в антологии, безусловно, стихи. В современной филологической науке стихами принято считать любой текст, декларируемый как художественный и записанный в столбик, то есть обладающий помимо горизонтального дополнительным, вертикальным измерением. Даже газетная колонка, названная стихотворением, автоматически становится верлибром. Итак, в этом отношении вопросов к текстам книги нет. Перед нами — стихотворная речь. Но вот поэзия ли? Каждый выбирает для себя.

На мой взгляд, поэзии в антологии едва ли десятая часть. Что очень неплохо: несколько десятков стоящих стихотворений — это ли не достижение и их авторов, и составителей? Интересны и “неоклассицист” Максим Амелин с его виртуозными псевдостилизациями, и ни в чем на него не похожий Михаил Гронас, демонстрирующий удивительный слух к фонике и вообще микроструктурам стиха, и наиболее жесткий автор антологии Александр Куляхтин с его проникнутыми болью за адские унижения человека стихотворениями, среди которых и едва ли не самое пронзительное в книге: “Ты знаешь, с тех пор, как мне стукнуло пять, / Я даже не знаю, о чем вспоминать…” Замечательные, свежие строки попадаются у Ивана Волкова (“Я знаю, я слышу дрожанье земли…”), Марии Ватутиной (“Поколение”), Артура Пунте (“Напоследок: несколько причин, по которым я потерял слух”), Инги Кузнецовой (“Я прошу твоей нежности, у ног твоих сворачиваюсь клубком…”), Сергея Тимофеева (“Как в детстве мы убегали…”), Ольги Зондберг (“Мне четыре года. Ношу пальто…”), Андрея Сен-Сенькова (“Из цикла “Карлики””), Геннадия Минаева (“Авиарий”), Кирилла Медведева (“Я с ужасом понял…”), Ники Скандиаки (“помнишь аню? аня вчера звонила…”)… Пусть другие читатели добавят или убавят здесь что-нибудь по своему вкусу.

В целом же антология представляет вовсе не поэзию, а некий социокультурный срез, причем более “социо”, чем “культурный”. Как простодушно признался Иван Марков-ский: “Просто буду писать, что есть, без всяких литературных сложностей: / пусть это будет произведение более человековедческое, чем художественное”. “Девять измерений” действительно прежде всего — свидетельство “человековедческое”.

Основной недостаток большинства авторов четырехсотстраничного тома — нежелание или неумение отделять важное от неважного, интересное от скучного и необходимое от лишнего. С известными оговорками, самую распространенную в антологии систему художественных средств (если это вообще осознанная авторами система) можно назвать поэтикой избыточности — компиляцией необязательных, неточных, случайных слов и образов. Отбора, самоконтроля, чувства соразмерности и сообразности, проще говоря, вкуса — вот чего как воздуха не хватает, увы, многим. А что есть вкус, как не экономия энергии и времени, своего и чужого (между прочим, сейчас время сильно подорожало) и способность самостоятельно отличить истинное от мнимого?

Львиную долю текстов “Девяти измерений” можно было не писать. А написав, не стремиться обнародовать. В них нет того ощущения цельности и единственности поэтического высказывания, когда читатель радостно вздрагивает: вот оно — подлинное, существующее независимо от чьего-либо желания или воли! Перефразируя Баратынского, “не говорю: зачем он пишет, но — публикует для чего?”. Вопрос риторический — ответ очевиден. Это простой, как мычание, сигнал: аудитория, ау! Заметьте меня! В общем, “Киса и Ося здесь были”. Практика отнюдь не новая, особенно у молодых. Но если автор позволяет себе свободу самовыражения, то и у читателя есть свобода выбора. Можно и не читать.

А тому, у кого такой свободы нет, приходится читать сотни опусов, где ситуация банальна до слез: сказать нечего но ужас как хочется!.. Кое-кто, впрочем, спохватывается и констатирует: “…связь распалась, остались одни рефлексы, / Или, можно сказать, холостые обороты речи, / До странности идущей мертвому лицу” (Павел Белицкий). Спасибо за точный диагноз. Но даже само пустопорожнее говорение уже стало популярной темой: “он как бы про все за ней записывает / и не хотелось просить его, но у него не болит / и стучит в голове, кричит ребенок, щиплет йод / и все не стихи, понимаешь, не стихи у нее” (Ксения Маренникова). Как не понять. Впрочем, графоманская речь-калека может подаваться и не без кокетства: “Я потом немножко вырос, / Свой нашел манера, / И завелся в мене вирус / Ростом с Люцифера” (Шиш Брянский). Автор на удивление точен в самооценке: он действительно вырос “немножко” и “манера” у него, безусловно, “свой”. Узнаваемый. Тут даже незабвенному Александру Иванову работы бы не нашлось: у Шиша все прекрасно — и поэтическое лицо, и псевдоним, и мысли.

Редко-редко среди хаоса невнятицы плохопись не подавляет автора, а действительно становится приемом. Так, Елена Костылева предлагает остроумную миниатюру, возникшую на стыке концептуализма с минимализмом, где безжалостно воссоздается современный разговорный стилек: “слушай короче в общем такое дело / я ничего не сумела / и из-за этого мне ну в общем короче / как-то не очень”. Легко представить себе эту словесную кашу в устах тинейджера, но в то же время очевидное здесь остранение создает неоднозначность высказывания, двойное дно. Поэзию, короче. Жаль только, что остальные тексты сочинителя не дотягивают до уровня самого короткого в подборке.

Попробуем разобраться в типичном авторском инструментарии, популяризируемом в антологии. Что требуется, чтобы стать “новейшим русским поэтом”, владеющим “адекватным” нынешней реальности стилем?

Надо писать темно и вяло, желательно длинно, преимущественно сырым верлибром без точек и запятых, с разрушением графики и синтаксиса, смысл коего акта самому автору может быть непонятен, произвольно вставлять в текст двоеточия, косые и круглые скобки, кавычки, англицизмы кириллицей и русские слова латиницей. Особенно приветствуется проявление в тексте якобы бесстрастного взгляда со стороны, эдакого машинного метаописания: “enter”, “Alt-X”, “эта строка не читается”, etc.

Да и правомерно ли здесь говорить о тексте, то есть о ткани в этимологически точном смысле слова? Как тут не вспомнить диалог Башмачкина с портным: “– Нет, нельзя поправить: худой гардероб! — Отчего же нельзя, Петрович? Ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки… — Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, да нашить нельзя: дело совсем гнилое…”

Это то, что касается “формы”. “Содержание” же мыслится как можно более экстремальным. Правда, понятие экстремальности авторы трактуют по-разному. Тут для пущего эффекта все средства хороши: у кого-то это откровения из учебника по физиологии человека, кто-то углубляется в гомоэротизм, а иной, не мудрствуя лукаво, густо перчит текст старым добрым матом.

Все это было бы смешно, когда бы не было так… скучно. Сочувствия подобная литературная беспомощность не вызывает, поскольку лишена малейшей наивности в своей претензии на звание поэзии и на внимание более или менее широкого читателя. А ему приходится иметь дело с отсутствием двух вещей: серьезного душевного опыта и точного языка его описания. Хотя наверняка найдутся ценители, для которых такое отсутствие присутствия — праздник искусства. Ведь, как заметил Андрей Кнышев, каким бы человек ни был, он всегда кому-то нравится.

Набросаем теперь эскиз идейной позиции большей части авторов антологии.

Во-первых, пишущий обычно рассчитывает на понимание эзотерического кружка, еще чаще — на “филологизированную” публику. Стихи уходят от “натуры”, от живого чувства, становятся откровенно вторичной, а то и третичной рефлексией над уже существующими артефактами, причем независимо от степени их известности и эстетической значимости (выразительная иллюстрация подобного симптома — иронический верлибр Яны Токаревой “Из цикла “Comme il faut””: “у денисова есть такое стихотворение / где он говорит что не хочет писать как давыдов…” и т.д.).

Во-вторых, собрание пронизано мотивами усталости и раздражения по самым разнообразным поводам — от мелочных до космических. Доброжелательность по отношению к окружающему миру вообще и к конкретному индивиду в частности встречается очень редко. По сути дела, утрачивается интерес к Другому как к живому существу: читателю предлагается едва ли не аутизм в чистом виде.

В-третьих, здесь почти нет юмора (все слишком “всерьез”), но зато правит бал теневой двойник иронии — “ирония вообще”, что неминуемо приводит к ее девальвации. Нет ни четко сфокусированного объекта, ни ясно очерченного субъекта, а потому нет и устойчивых отношений между ними, не говоря уже о выстраивании какой-либо аксиологии.

В-четвертых, у авторов книги обращает на себя внимание преимущественное проявление невзрослости. Мир видится им слишком сложным, трудным, запутанным и враждебным. Картину такого мира построить невозможно, оттого версификатор не говорит, а скорее бормочет, производя продукт, не рассчитанный на понимание, “текст в себе”, где очевидны боязнь смысловой внятности, страх самоопределения и самостоятельности. Эту особенность авторского мировидения можно назвать добровольной инфантильностью (она, впрочем, включается в более общую проблему психологического возраста лирического героя). “Инфантил” лелеет своеобразный конформизм одиночества: в своем коконе так уютно, из него нет необходимости выбираться, чтобы понять и почувствовать других. Подобный тип поведения свойствен прежде всего сознанию, искусственно заторможенному в своем внутреннем росте.

Что же отстаивает такой собирательный персонаж, поминутно возникающий на страницах “Девяти измерений”? Первое: он хочет, чтобы другие сказали ему, что он из себя представляет — “ответьте, кто я такой”. Второе: пусть после определения границ его мира никто не посягает на независимость и территорию его духа — “оставьте меня в покое”. И третье: уважать и ценить его следует за сам факт существования — “полюбите меня любым”.

После знакомства с антологией не дает покоя мысль: что из представленного в ней будет восприниматься как актуальный факт русской поэзии лет через десять? А вдруг и этот коллективный enfant terrible ее новейшей ветви спустя годы будет выглядеть великаном?..

г. Казань

 

1 Девять измерений. Антология новейшей русской поэзии / Сост. Б. Кенжеев и др. М.: НЛО, 2004. 406 с.

Версия для печати