В предисловии к книге «Неправдоподобные истории» И. Эренбург объяснялся с читателем: «Это не листы истории великих лет — нет, просто и скромно, петитная ерунда, сноски неподобные, сто придаточных предложений без главного, межскобочное многословие»¹ . «Петитная ерунда», впрочем, обладает своей несомненной ценностной презумпцией и как самостоятельный литературоведческий микрожанр, и в особенности как «строительный материал» для более развернутых исследовательских проектов. Вот несколько заметок, связанных с изучением русской эмигрантской литературы, вроде бы учитывающих как одну, так и другую перспективу.

1

Мысль о древности («старшинстве», по М. Цветаевой² ) еврейской крови привычно повторяется во многих текстах русской литературы.

Фраза О. Мандельштама из «Четвертой прозы» — «Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей³,  бунтует против вороватой цыганщины писательского отродья»⁴  — рифмуется с тем, что говорит Ироду его жена Иродиада в повести Г. Фло­бера «Иродиада» («Hйrodias»). По флоберовской версии, Иродиада вступила в брак с Иродом, надеясь получить во владение великое царство, но, похоже, тот обманул ее («С’йtait pour y atteindre que, dйlaissant son premier йpoux, elle s’йtait jointe а celui-lа, qui l’avait dupйe, pensait-elle»). ВответнараздраженнуюрепликуИродиады — «J’ai pris un bon soutien, en entrant dans ta famille!» (Ну и опору я нашла, вступив в твою семью!) Иродпарирует: «Elle vaut la tienne!» (Онаничемнехужетвоей!), послечего «Hйrodias sentit bouillonner dans ses veines le sang des prкtres et des rois ses aпeux» (Кровьпрадедов, первосвященниковицарейтакизакипелавжилахИродиады)⁵ .

Тема отрубленной головы, связанная, правда, не с «иродиадовым» сюжетом, а с апокрифической ветхозаветной историей Юдифи и Олоферна, которая, по крайней мере на общемотивном уровне, его имплицирует, воплощена в стихотворении Мандельштама «Футбол» (1913).

Замечу, что рецепция Мандельштама поэтами-эмигрантами — тема серьезной исследовательской перспективы. Коснусь бегло того, как один из фрагментов его творческого диалога с Цветаевой спровоцировал в поэзии русского зарубежья несколько «подражательных» стихотворных текстов.

Не исключено, что стихотворение В. Андреева «Венеция! Наемный браво!» из его сборника «Недуг бытия» (Париж, 1928), завершающееся Посвящением Цветаевой, иррадиирует в два соседствующих с ним текста: в последующее — «Неугомонный плащ и пистолетов пара»⁶ , где собственно имя Цветаевой не названо, но срабатывает венециано-казановская семантическая инерция, и, возможно, в предыдущее, тоже «итальянское», стихотворение «Firenze divina! O pallida seta!», которому потенциально предпослана введенная Мандельштамом («В разноголосице девического хора», 1916) параллель поэтессы с Флоренцией⁷ .

Этот мандельштамовско-цветаевский «переводной» код, судя по всему, был внятен поэтам-эмигрантам, — кажется, именно он обыгран в стихотворении В. Галахова «Indian Summer»:

 

Ты, с бронзою волос и взглядом сине-серым,

Ты, с черным сеттером, с ракеткой и с Бодлером, –

И ты не избежишь стоустыя молвы,

 

Московской прелести живое волощенье,

Воскресшая модель магических творений,

Флоренция в мехах на улицах Москвы⁸ .

 

Последний стих является едва ли не прямой цитатной контаминацией следующих строк из стихотворения Мандельштама: «Успенье нежное — Флоренция в Москве» и «Напоминают мне явление Авроры, / Но с русским именем и в шубке меховой». Ср. с этим еще стихотворение Леонида Губанова «Петербург», в котором на место лирического героя вроде бы «подставляется» — по извест­ному прецеденту — фигура Мандельштама, которого водит по Москве Цветаева:

 

Я околдован, я укатан

Санями золотой Цветаевой.

Марина, — ты меня морила,

Но я остался жив и цел.

А где твой белый офицер

С морошкой молодой молитвы?

Марина! Слышишь, звезды спят

И не поцеловать досадно,

И марту храп до самых пят,

И ты, как храм, до слез, до самых.

Марина! Ты опять не роздана.

Ах, у эпох, как растерях.

Поэзия! Всегда — Морозова,

До плахи и монастыря! ⁹ 

2

В новелле В. Яновского «Прохожий» герой, от лица которого ведется повествование, рассказывает: «Однажды в поезде я познакомился с очень талантливым мальчиком, вором-взломщиком, ехавшим на гастроли в Копенгаген; потом, в Париже, я разыскал его брата — русского поэта, — желая справиться о судьбе случайного попутчика. “Ну что ж, — объяснил поэт, — выбор у него небольшой: либо тюрьма, либо больница”»¹⁰ .

Рассказанная история носит автобиографический характер: этим «русским поэтом», без сомнения, был Довид Кнут, а «талант­ливым мальчиком» по воровским делам — его брат Симха. В написанных позднее мемуарах «Поля Елисейские» В. Яновский, вспоминая Кнута, почти слово в слово пересказывает этот эпизод, соскабливая с героев беллетристическую амальгаму: «Когда из вежливости я иногда осведомлялся у Кнута, как поживает его брат, то получал неизменный ответ:

— Что ж, выбор у него небольшой: либо тюрьма, либо больница.

Симха, действительно, стал профессиональным вором по классу карманников; он работал не один, а с целым коллективом, и был членом влиятельнейшего союза. Раз при случайной встрече Симха мне сообщил с гордостью, что его отправляют на гастроли в Лондон. Не знаю, что с ним сделала война»¹¹ .

* * *

Посетивший послевоенный Париж советский политический обозреватель и журналист Ю. А. Жуков так рассказывал по возвращении в Советский Союз о литературном вечере эмигрантов, на котором он побывал¹² :

«Потом читает свои стихи молодой поэт Давид [sic!] Кнут. Тот же заупокойный тон, та же тематика — безверие, которые страшат поэта, горькая дума о стихах, которые, как ему кажется, никому не нужны, неизбывная тоска, отсутствие уверенности в себе. И вдруг неожиданная скрипучая реплика Бунина:

— Послушайте! У вас кто-то там опускает лицо, разве можно опускать лицо?

Его коробит, что люди забывают русский язык»¹³ .

В описываемый Жуковым период Советский Союз проводил кампанию по переманиванию Бунина на родину. С ответственной миссией проведения с Нобелевским лауреатом агитационных бесед на эту тему в Париж был послан К. Симонов. Беседы эти, как известно, кончились ничем, равно как и вся кампания. Очерк Жукова нужно рассматривать в качестве некой ее составной части, подчиненной господствующей в среде советской творческой интеллигенции идеологической воле. В частности, данный фрагмент идеально соответствовал разработанному в административно-писательских ведомствах соотношению литературных сил в эмиграции: настоящий патриот Бунин всеми силами своего таланта должен был ощущать неразрывную связь с родной землей, ее языком и культурой и даже в изгнании противостоять тем, кто ее якобы давно утратил или никогда не испытывал вовсе. По-видимому, именно с этой целью советский посланец нарисовал сцену, которой скорее всего не было или она носила иное содержание, — по крайней мере у Кнута нет стихов, где бы кто-либо «опускал лицо». Остается предположить, что мы имеем здесь дело с чистой фантазией или путаницей очеркиста — невольной, но всего вероятней — сознательной. Положим, с приписыванием Кнуту, который действительно выступал со своими стихами на этом вечере¹⁴ , строчек Маяков­ского (из «Письма писателю Алексею Максимовичу Горькому», 1926):

 

И мы реалисты,

                 но не на подножном

корму,

       не с мордой, упершейся вниз, —

мы в новом,

             грядущем быту,

                              помноженном

на электричество

                   и коммунизм.

 

На эти строчки как на образец славословия преступной большевистской власти ссылался Бунин в своих воспоминаниях о Маяковском, опубликованных несколько позднее описываемых событий¹⁵ . Кстати сказать, у Бунина вместо «упершейся вниз» приведено «опущенной вниз»¹⁶ . Разумеется, эта гипотеза может стать аргументом только в том случае, если будет доказано, что Жуков на этом ли вечере или в другом месте мог слышать раздраженно-негодующие бунинские высказывания о Маяковском еще до их публикации.

3

Имя В. Маяковского чаще всего ассоциировалось у эмигрантов с неприемлемым для их системы ценностей понятием советского литератора, «баловня Кремля», поступившего на службу режиму («символ режима», по выражению К. Елиты-Вильчковского¹⁷ ), певшего хвалебные оды революции, ее вождям и новому социальному порядку. Жесткому и безжалостно-несправедливому огрублению образ Маяковского подвергается в бесчисленном множестве материалов, принадлежащих перу писателей и поэтов-изгнанников — скажем, от известной статьи В. Ходасевича (1930)¹⁸ , вызвавшей несогласие даже у Г. Адамовича, далеко не самого горячего поклонника таланта Маяковского¹⁹ , или не менее известного отзыва упоминавшегося выше И. Бунина («...Маяковский останется в истории литературы большевицких лет как самый низкий, самый циничный и вредный слуга советского людоедства по части литературного восхваления его и тем самым воздействия на советскую чернь...»²⁰ ) до полуграмотных виршей какой-нибудь Елены Ивченко, с негодованием писавшей о поэте, который якобы

 

Блистал, как шут, везде шутовским одеяньем

И заглушил талант своим смешным кривляьем²¹ , —

 

или — до более мастерской, но не менее едкой эпиграммы С. Черного:

 

Смесь раешника с частушкой,

Барабана с пьяной пушкой, –

     Красный бард из полпивной,

Гениальный, как оглобля, –

От Нью-Йорка до Гренобля

    Мажет дегтем шар земной²² .

 

Из эмигрантских текстов, в которых Маяковский предстает фигурой оплевываемой или резко окарикатуренной, можно было бы приготовить солидную антологию. Из наиболее нашумевших инцидентов упомяну скандальную статью литературного и театрального критика А. Левинсона «Поэзия в советской России», опубликованную в парижском «Nouvelles littйraires» (1930. 31 mai), в которой имени Маяковского была придана крайне негативная окраска²³ . Все эти и многие другие безоттеночные, как правило, суждения создали весьма схематическую оппозицию, в которой ему, совет­скому «агитатору, горлану, главарю», противополагался Н. Гумилев — поэт, отвергнутый и казненный властью²⁴ .

В то же самое время совершенно несомненно проникновение Маяковского в эмигрантскую среду, в особенности молодых поэтов, в иной роли — подлинного художника, одного из вождей русского литературного авангарда. То здесь, то там — в Париже или Харбине, Берлине или Нью-Йорке — проявляются знаки его влияния — от цитирования ходовых выражений и укорененных в конвенциональном языке поколения образов (см., к примеру, в «Вечернем благовесте» Б. Поплавского: «Мне хочется простого, как мычанья...»²⁵  или в его же обращенном к А. Гингеру и во многом программном стихотворении «Прекрасно сочиняешь, Александр»²⁶ : «Поэзии блистательные моты»²⁷ ) до заимствования цельных поэтических конструкций, как в стихотворении Евангулова «Ноябрьский дождь», которое явно строится с оглядкой на «Облако в штанах» (1914—1915) — воспоминание о былой любви под звук ноябрьского дождя и потрескивание углей в камине сопровождается у эмигрантского поэта такой строфой:

 

И дни без былого хмеля

Свою прежнюю прелесть утратили.

И гримасничают химеры

На Парижской Богоматери²⁸ ,

 

что, безусловно, корреспондирует со следующим фрагментом из поэмы Маяковского:

 

В стеклах дождинки серые

свылись,

гримасу громадили,

как будто воют химеры

Собора Парижской Богоматери²⁹ .

 

Или — другой пример — реминисценция супа из лавровых венков в стихотворении Б. Новосадова «Нам не считать рублей» (1935):

 

Знаем создатель скуп

В ласках для скандалистов,

Сварим себе мы суп

И без лавровых листьев³⁰ ,

 

без сомнения, отзывающаяся на предложение Маяковского сложить «розданные Луначарским венки лавровые <…> в общий товарищеский суп» из «Послания пролетарским поэтам» (1926).

Не лишенную литературной игры прямую отсылку к поэме «Во весь голос» (1929—1930) встречаем в «Гурилевских романсах» (1946, изд. 1960) В. Маркова, одного из самых крупных знатоков поэзии Маяковского на Западе, автора работ по истории русского футуризма:

 

Впрочем, я забыл о главном,

О «товарищах-потомках».

Не исключена возможность,

Что потомство откопает

Рукопись моей поэмы.

На такой прискорбный случай

Нужно сочинить заране

К ним прямое обращенье,

Пальцем указав на темы,

На идеи основные,

 И попутно объясняя,

Что к чему и что же автор,

Собственно, сказать желает³¹ .

 

В некоторых эмигрантских стихах воссоздан образ самого Маяковского: оставляя в стороне широко известный реквиемный цикл М. Цветаевой, см., к примеру, «Много лет назад» (30-е годы) Ж. Пастернак³²  или «Бронзовый монумент» (1963) И. Левина³³ .

Наряду с тем, что контакты Маяковского с поэзией эмигрантов имели не только негативный, но и вполне продуктивный резонанс, очень похоже, что они, кроме того, носили не односторонний, а двусторонний характер: «лучший и талантливейший» не только влиял, но и сам испытывал влияние. Так, например, не исключено, что рифму «радия — ради» в строфе —

 

— Поэзия —

            та же добыча радия.

В грамм добыча,

                 в год труды.

Изводишь

           единого слова ради

тысячи тонн

             словесной руды —

 

из «Разговора с финиспектором о поэзии» (1926) поэт подсмотрел в написанном в эмиграции и посвященном Н. Гончаровой и М. Ларионову стихотворении В. Парнаха «Радий»:

 

Один только грамм

Радия

Взорвет весь земной шар

Планетных сил исчадие!

Мирам

Бешеный нанеси удар!

Юля

Веселая пилюля

Пронзит всю землю до оси

Тля

Сверхестественная пуля

Допотопные вулканы снеси!

Дух вселенной захватывает

Разрежь взрывчатый О какой ветр

Славный запах! Ни один тахиметр

Такой быстроты не проглатывает!

Ради

Новых идей

Неслыханных музык, невозможных танцев Радий!

Радей!³⁴ 

 

Ср. также победоносиковского «Александра Семеновича Пушкина» из «Бани» (1929—1930) с рассказом С. Черного «Пушкин в Париже» (1926), где великий русский поэт, начиная от аутентичного «Александра Сергеевича», последовательно превращается в «Александра Семеновича», «Александра Спиридоновича» и «Александра Созонтовича»³⁵ .

4

В книге «Особенный еврейско-русский воздух» я рискнул пред­положить, что герой романа А. А. Фадеева «Разгром» (1926) Мечик³⁶ , подло и трусливо предающий своих боевых товарищей-партизан, воспринимался писателем, пусть и неосознанно, как еврей³⁷ . Сама сцена его предательского бегства травестирует, на мой взгляд, евангельскую казнь Христа — в традиции средневековых герман­ских мистерий о поединке всадника Христа (Морозка) и всадника Иуды (Мечик). В качестве одного из доказательств я рассматривал появляющийся в этой сцене мотив кровавого куста калины, символизирующий в русской литературе, в особенности в поэзии, смерт­ное распятие (И. Анненский, А. Блок, А. Ахматова, С. Есенин и др.).

Тот же самый мотив, в моей книге не учтенный, завершает одно из стихотворений эмигрантского поэта Л. Е. Ещина (включено в его цикл «Стихи таежного похода», 1920), который в Гражданскую войну воевал на стороне белых в описанных Фадеевым краях — на Дальнем Востоке и воспринимал действительность, стало быть, с противоположных советскому писателю политических позиций³⁸ . Любопытно, однако, что и ему в хитросплетении лесных дерев видится образ распятого Христа, присутствие которого я подозреваю в фадеевском описании:

 

Скрипя ползли обозы-черви,

Одеты грязно и пестро,

Мы шли тогда из дебрей в дебри

И руки грели у костров.

Тела людей и коней павших

Нам окаймляли путь в горах.

Мы шли, дорог не разузнавши,

И стыли ноги в стременах.

Тянулись дни бесцельной пыткой

Для тех, кто мог сидеть в седле,

А путь по трупам незарытым

Хлестал по нервам, словно плеть.

Глазам в бреду бессонной муки

Упорно виделись в лесу

Между ветвями чьи-то руки,

В крови прибитые к кресту³⁹ .

В. Хазан

¹ Эренбург Илья. Неправдоподобные истории. Берлин: Изд. Эфрон, б/г. С. 3.

² См. в ее письме Б. Пастернаку от 10 июля 1926 года: «Вспомни о том, что кровь старше нас, особенно у тебя, семита» (Цветаева М. Собр. соч. в 7 тт. Т. 6. М.: Эллис Лак, 1994—1995. С. 265. 

³ Ср. ту же тройную градацию в «Долине Иосафата» (1908) И. Бунина: «В ней спят цари, пророки и левиты».

⁴ Мандельштам О. Э. Сочинения в 2 тт. М.: Художественная литература, 1990. C. 96.

⁵ Flaubert. Oeuvres complйtes. T. 2. Paris: Aux йditions du Seuil, 1964. P. 190.

 ⁶ Отмечено в моей статье «Несколько заметок о влиянии М. Цветаевой на эмигрантскую поэзию» (Марина Цветаева: Эпоха, культура, судьба: Десятая цветаевская международная конференция (9—11 октября 2002). М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2003. С. 155).

⁷ См.: Левинтон Г. А. «На каменных отрогах Пиэрии…» Мандельштама: Материалы к анализу // Russian Literature. 1977. Vol. V. № 2. C. 223, где приведено наблюдение В. Т. Борисова о том, что «Флоренция» является «русским переводом» фамилии Цветаевой.

⁸ Галахов Виктор. Враждебный мир. Гельсингфорс, 1933. С. 38.

 ⁹ Губанов Леонид. Петербург // Грани. 1968. № 69. C. 107—108.

¹⁰ Яновский В. Прохожий // Новоселье. 1944. № 11. C. 29.

¹¹ Яновский В. С. Поля Елисейские. СПб.: Пушкинский фонд, 1993. С. 233—234.

¹² Имеется в виду литературный вечер, организованный Объединением русско-еврейской интеллигенции, состоявшийся 30 апреля 1946 года и проходивший в зале Российского музыкального общества за границей.

¹³ Жуков Юрий. На Западе после войны (Записки корреспондента) // Октябрь. 1947. № 10. С. 127.

 ¹⁴ См.: Русские новости. 1946. 26 апреля.

 ¹⁵ Бунин И. А. Маяковский // Бунин И. А. Воспоминания. Париж: Возрождение, 1950.

 ¹⁶ Там же. С. 244.

 ¹⁷ Елита-Вильчковский Кирилл. К смерти Маяковского // Младоросс. 1930. № 6 (октябрь). С. 4.

 ¹⁸ Ходасевич Владислав. Литературные статьи и воспоминания. Нью-Йорк: Изд. им. Чехова, 1954. С. 221—231. См. к этому: Прошин К. В. Ходасевич о Маяковском // Новое русское слово. 1955. 4 сентября. № 15835.  С. 8.

 ¹⁹ «Я прочел насмешливую и жестокую статью Ходасевича о Маяковском, — писал Адамович в рецензии на книгу его литературных статей и воспоминаний, в которую был включен и этот некрологический очерк, — потом для проверки взялся за “Облако в штанах” и кое-что другое. Нет, — как хорошо сказал Ремизов, правда, вовсе не о Маяковском, — нужна “пробка вместо уха”, чтобы не расслышать в этих выкриках и проклятьях чего-то из глубины идущего, истинно крылатого и широкого. При том, измученного, почти страдальческого, как бы ни к месту казалось здесь это опошленное слово, — в чем, кстати, и родство с Некрасовым» (Адамович Георгий. На полях книги Ходасевича // Новое русское слово. 1954. 21 ноября).

 ²⁰ Бунин И.А. Указ. соч. С. 237.

 ²¹ Ивченко Е. По дорогам. Париж, 1958. С. 32.

 ²² Черный Саша. Собр. соч. в 5 тт. Т. 2. М.: Эллис Лак, 1996.
С. 205.

 ²³ В ответ на эту статью в той же газете был напечатан групповой протест «против оскорбления памяти великого русского поэта», который подписали Ю. Анненков, Н. Альтман, Шолом Аш, И. Эренбург, С. Фотинский, И. Голль, Н. Гончарова, А. Голитчер, Р. Яхнина, Л. Козинцева, М. Ларионов, Б. Лекаш, М. Матвеев, Е. Маковская, О. Савич, Э. Триоле, И. Зданевич, Г. Питоев, Л. Питоева, К. Терешкович и др. Данный протест вызвал в свою очередь напечатанный там же групповой ответ в поддержку статьи А. Левинсона, подписанный Г. Адамовичем, М. Алдановым, Н. Берберовой, П. Бобринским, И. Буниным, З. Гиппиус, В. Ходасевичем, А. Карташевым,  Н. Кульманом, А. Куприным, Г. Кузнецовой, И. Лукашом, С. Маковским, Д. Мережковским, К. Мочульским, Г. Песковым, Г. Раевским, В. Сириным, Ю. Терапиано, Н. Тэффи, В. Фох­том, В. Вейдле, Б. Зайцевым, В. Злобиным и Л. Зуровым (перепечатан в газете «Последние новости». 1930. 12 июля).

 ²⁴  Так, например, Г. Забежинский, подразумевая Гумилева, писал в статье «О судьбах поэтов»: «Неужели же голый факт самоубийства этого баловня Кремля, этой в психическом отношении весьма сомнительной личности, да еще по абсюлютно никому не ведомой причине, дает право ставить Маяковского на одну доску с настоящими мучениками?» (Новое русское слово. 1952. 27 января).

 ²⁵ Поплавский Б. Ю. Сочинения. СПб.: Летний Сад; Нева, 1999. С. 254.

 ²⁶ Там же. С. 283. См. о нем в моей статье «Some Observations on the Early Years of Йmigrй Poetry» // Русская эмиграция: Литература. История. Кинолетопись: Материалы международной конференции, Таллинн, 12—14 сентября 2002. Иерусалим—Таллинн: Гешарим, 2004.

 ²⁷ Что восходит, по всей видимости, к «Нате!» (1913) Маяковского: «…я — бесценных слов транжир и мот» (Маяковский Владимир. Полн. собр. соч. в 13 тт. Т. 1. М.: ГИХЛ, 1955. С. 56).

 ²⁸ Евангулов Георгий. Золотой пепел. Paris, 1925. С. 13.

 ²⁹ Маяковский Владимир. Указ. изд. Т. 1. С. 177. Ср. спровоцированные той же поэмой Маяковского образы «украденной Джиоконды» (в стихотворении харбинца Г. Гранина «Ничего. Весились и безумству» в кн.: Остров Ларисы: Антология стихотворений поэтов-дальневосточников. Orange, 1988) или «облака в штанах» в стихотворении поэта и композитора В. Дукельского «Я устал от бескрылой романтики»:

Ходят бедные, ходят богатые,

С туристической дурью в глазах,

Прислонился безвольно к канату я —

Чем не облако в белых штанах?

(Дукельский Владимир. Страдания немолодого Вертера. Мюнхен, 1962. С. 46).

 ³⁰ Новосадов Борис. Шершавые вирши. Tallinn: Eesti, 1935. C. 24.

 ³¹ Марков Владимир. Гурилевские романсы. СПб.: Звезда, 2000. С. 44—45.

 ³² Пастернак Жозефина. Памяти Педро. Paris: YMCA-Press, 1981. C. 61.

 ³³ Левин Иосиф. Улов. Нью-Йорк—Париж, 1966. С. 55—56.

 ³⁴ Парнах В. Словодвиг. Paris, 1920. С. 17—18.

 ³⁵ Черный Саша. Указ. изд. T. 3. C. 172.

 ³⁶ Фадеевский роман активно циркулировал в эмигрантской среде, об этом свидетельствует не только широко известный эпизод с Д. Святополк-Мирским на одном из заседаний «Кочевья», посвященном обсуждению романа И. Бунина «Жизнь Арсеньева» (Святополк-Мирский заявил, что «променяет всю “Жизнь Арсеньева” Бунина за несколько строк из романа Фадеева “Разгром”», и на вопрос: «Что же, Бунину следует учиться у Фадеева?» — ответил: «Да, учиться правде»), но и, скажем, упоминание «Разгрома» в романе И. Одоевцевой «Ангел смерти»: «Арсений Николаевич читает вслух только что полученную из России книгу <…> — Нравится вам? — Очень интересно, — рассеянно говорит Вера. — Но мне пора идти гулять. — Арсений поворачивается к Люке. — Вот кто внимательно слушал. Я даже удивился. Вам нравится, Люка? — Ужасно нравится. — Вам жаль Мейчика [sic!]? <…> — Очень, очень жаль» (Одоевцева Ирина. Ангел смерти. Париж: Montparnasse, 1928. C. 124—125).

 ³⁷ Хазан Владимир. Особенный еврейско-русский воздух: К проблематике и поэтике русско-еврейского литературного диалога в ХХ веке. Иерусалим—Москва: Гешарим—Мосты культуры, 2001. С. 204—210.

 ³⁸ Леонид Евсеевич Ещин (1897, Нижний Новгород — 14 июня 1930, Харбин) учился в Московском университете, учебу прервала революция и Гражданская война. Участвовал в известном ярославском антибольшевистском восстании, поднятом Б. Савинковым (1918), после чего бежал в Казань. Участник каппелевского похода, адъютант генерала В. М. Мол­чанова, до этого был в отряде генерала Перхурова. Гражданскую войну закончил в чине капитана во Владивостоке, где в 1921 году издал свой первый и единственный поэтический сборник «Стихи таежного похода». В начале 20-х годов попал в Харбин, где работал как журналист — с 1925 года в газете «Молва», печатался в журналах «Рубеж» и «Театр и искусство», а также в шанхайском «На чужбине». Покончил жизнь самоубийством.

 ³⁹ Ещин Леонид. Стихи таежного похода // Россияне в Азии. 1997. № 4. С. 12.