Издавна существует это поверье — видимо, для этого были какие-то преподносившиеся жизнью резоны: поэты обладают даром провидения, случается, в стихах они могут даже (не намеренно, конечно) угадать свою судьбу.

“Сердце рвется к выстрелу”, — написал в молодости Маяковский. “В зеленый вечер под окном на рукаве своем повешусь”, — это Есенину мерещилась его судьба. “Мы не от старости умрем, — от старых ран умрем”, — вернувшись с войны, вскоре после победы предсказал себе Гудзенко. Все у них так и случилось…

У Татьяны Бек есть стихотворение, которое она любила, часто читала, когда приходилось выступать, и в своей самой толстой, самой солидной книге “До свидания, алфавит”, где представлены не только ее стихи — все, чем она занималась в литературе, оно поставлено как эпиграф. Вот это стихотворение, которое нельзя сегодня читать без горькой печали:

Я буду старой, буду белой,

Глухой, нелепой, неумелой.

Дающей лишние советы…

Ну, словом, брошка и штиблеты.

А все-таки я буду сильной,

Глухой к обидам и двужильной —

Не на трибуне тары-бары,

А на бумаге мемуары.

Да. Независимо от моды

Я воссоздам вот эти годы

Безжалостно, сердечно, сухо…

Я буду честная старуха.

К сожалению, Таня (буду в этих заметках называть ее так, как обращался к ней в жизни, по-другому язык не поворачивается) в данном случае не оказалась провидцем: не удалось ей осуществить запланированную жизненную и литературную программу — не добралась до намечавшихся пожилых лет, к нашему горю, ушла из жизни раньше — до срока.

Кажется, я впервые увидел ее в Малеевке маленькой школьницей. Она приезжала к отцу Александру Альфредовичу, с которым я часто пересекался в зимнем, заснеженном Доме творчества. Я был одним из поклонников Бека — высоко ценил “Волоколамское шоссе”, а потом, позднее, — “Новое назначение”, — похоже, что заварившаяся вокруг публикации этой вещи гнусная история свела его в могилу. Беседовать с Александром Альфредовичем было огромное удовольствие, его внешне простодушные реплики и вроде бы наивные вопросы убийственно обнажали вопиющую несуразность и дремучее невежество и наших властей, и завравшегося общества. Таня, очень любившая отца, после его кончины написала посвященное ему прекрасное стихотворение. У этого стихотворения душераздирающая концовка, которая сегодня не может не прийти на ум:

На морозе папа-холмик…

Я скажу

чужим

словам:

— Был он ерник, и затворник,

И невесть чего поборник,

Но судить его — не вам!

И здесь, пожалуй, уместно вот что сказать. Я нынче, увы, уже в том возрасте, когда новые стихи запоминаются плохо, не задерживаются в памяти. А вот некоторые стихи Тани запечатлелись, врезались в память, помню их хорошо.

Да, она очень скоро стала признанным, состоявшимся поэтом. Но я стихов многих признанных не помню, прошли они мимо меня, не затронули. А в стихах Татьяны Бек, наверное, было что-то для меня очень важное, задевавшее за живое — ведь поэзией стихи делает низкий болевой порог автора, чутко отзывающегося на беды, несправедливости и несовершенства мира, в котором мы живем. Другое дело, что это свойство, делающее из рифмоплета поэта, в нашей повседневной, обыденной жизни может приносить много боли его обладателю, его тяжело ранят равнодушие, эгоизм близких, которые за собой этого часто даже не замечают: что особенного, какие обиды — пустяки, такова жизнь. Я пишу об этом, потому что здесь, мне кажется, одна из роковых причин раннего ухода Тани из жизни.

Наши отношения складывались в силу стечения вроде бы простых житейских обстоятельств… В результате же получилось, что долгие годы мы прожили рядом, почти в родственной близости.

Таня и моя старшая дочь Ирина — в ту пору школьницы — занимались лечебной физкультурой у одного врача в литфондовской поликлинике, фамилию которого я позабыл. И стали подругами — на всю жизнь… Таня посвятила ей свои мемуарные очерки в упоминавшейся мною книге “До свидания, алфавит”… Поэтому я Таню часто видел.

Если я не ошибаюсь, первые стихи Тани были напечатаны в “Новом мире”. Александр Твардовский и Александр Бек были близкими друзьями еще в довоенную пору. Но родственная, “клановая” близость была для Твардовского фактором явно отрицательного свойства. И то, что при этом он напечатал стихи Тани, — это было настоящим признанием ее способностей. И для Тани было очень важно, что он напечатал ее стихи не потому, что она дочь Александра Бека, а потому, что стихи ему пришлись по сердцу, заслуживали, по его мнению, публикации.

Потом так случилось, что я, вероятно потому, что когда-то принимал участие в сочинении пародий, был приглашен в качестве оппонента при защите Таней диплома. Диплом был посвящен творчеству нашего знаменитого пародиста Александра Архангельского. Это была очень толковая работа, некоторые фрагменты которой потом были напечатаны.

Уже в наши дни Таня вместе с моей женой Н. Мировой составили и выпустили в серии “Для ученика и учителя” в издательстве АСТ ОЛИМП две книги: “Серебряный век” и “А. Фет, Ф. Тютчев”. Вот такие образовались у нас связи.

А теперь самое главное. Вместе с Таней я проработал в “Вопросах литерауры” с одним перерывом два с лишним десятка лет. Когда говорят о “Новом мире”, всегда вспоминают главного редактора журнала — Твардовского, — все правильно, иначе и не может быть… Но иногда при этом всплывает имя Аси Берзер, которая вела всю лучшую прозу журнала. И это справедливо. Я же напомнил об этом, потому что хочу сказать, что лицом “Воплей” была Таня. Она олицетворяла самое лучшее, самое серьезное, что появлялось на страницах журнала. Самый любимый Таней современный поэт (знаю, что, сказав это, не допускаю ошибки) Борис Слуцкий писал: “Есть кони для войны и для парада. В литературе тоже есть породы”. Таня была из той “породы”, что для “войны”, служила делу, литературе. Это все определяло. Она была не только поэтом — это, как говорится, от бога. Она была литератором поразительно широкого профиля и самого высокого класса, умела все, за что ни бралась. Учила в Литературном институте поэтической азбуке начинающих стихотворцев, они, как я слышал, ее боготворили. Была проницательным и строгим редактором, помогавшим автору выстроить свое сочинение, избавиться от шелухи и мякины. Писала отличные статьи и рецензии, твердо отстаивая в них правду — и жизненную, и эстетическую. Даже такой, нынче расхожий газетно-завлекательный жанр, как интервью, где юные интервьюеры озабочены лишь тем, куда бы вставить дурацкий вопрос о творческих планах интервьюируемых, Таня превратила в очень основательное исследование жизни и литературы (может быть, здесь сказались и гены — Александр Бек любил называть себя “беседчиком” и блестяще это умел делать). Каких разных писателей ей удалось разговорить — назову для примера хотя бы некоторых: Юрий Казаков, Наум Коржавин, Владимир Войнович, Владимир Корнилов, Генрих Сапгир, Виктор Ворошильский, Валерий Попов, Дмитрий Сухарев, Светлана Шенбрунн, Нина Горланова, Олег Павлов, Бора Чосич, Александр Городницкий…

А какое количество писателей и журналистов говорили и писали о ней после ее смерти — на радио, телевидении, в газетах и журналах! С великой печалью я все это слушал и читал — не покидала, не давала покоя безнадежная мысль: ведь она этого не услышит, не увидит, не прочитает...

Для многих, кто ее знал, как мы в нашей редакции, кто не сомневался, что ее ожидает большая и ясная литературная судьба, ее нежданный конец — неизбывное горе. Но я верю, что ее не забудут, не могут забыть, будут помнить. Будут помнить долго. Ее будет недоставать…

Л. ЛАЗАРЕВ