15 января по старому стилю 1891 года в городе Киеве родился один из самых интересных русских писателей ХХ века — Илья Григорьевич Эренбург. И будь он жив (а очень и очень мог он по целому ряду причин уже умереть), будь он жив — в январе этого года ему минуло бы 95 лет. Умер он в 1967 году в возрасте 76 лет. Короче — прожил он длинную, сложную, противоречивую и более чем интересную жизнь. Кстати, этой жизни посвящена недавно вышедшая на английском языке [книга] в свое время очень популярного и любимого у нас комментатора би-би-си Анатолия Максимовича Гольдберга. Судя по статье Руфи Зерновой, которую я прочитал в “Новом русском слове”, книга эта и интересная, и умная. А написать умную, иными словами, настоящую, серьезную книгу о столь сложном жизненном и творческом пути столь сложного и противоречивого писателя, как Эренбург, не так-то просто. С нетерпением жду ее русского перевода...

...Мне посчастливилось — я был знаком с Эренбургом.
Увы — только знаком, не более, — но должен сказать, что встречи с ним были одними из интереснейших минут моей жизни.

Когда мы с ним познакомились, он был уже на закате своих дней. Он недавно закончил свою последнюю книгу “Люди, годы, жизнь”, но в свет она еще не вышла, и путь ее сквозь цензурные рогатки был мучительно труден. И это чувствовалось во всем его облике. Это был уже очень немолодой и очень усталый (от всего — скажем так), грустный, не выпускающий изо рта трубки, седой, несколько заторможенный, но умный и если не все, то очень и очень многое понимающий человек.

Говорить с ним о литературе было трудно. Особенно мне. Лучшие его вещи, в частности “Хулио Хуренито”, я уже крепко подзабыл, а последние романы, откровенно говоря, в восторг меня не приводили. Зато вот статьи военных лет — мне, бывшему фронтовику, особенно приятно было об этом говорить — у нас в Сталинграде зачитывались до дыр — в буквальном смысле этого слова. Даже я — враг всякого рода политических занятий — читал эти военные статьи вслух своим солдатам, и слушали они их, не перебивая и, главное, не засыпая.

Да, в статьях более чем часто упоминалось имя Сталина (попробуй, кстати, не упомяни его в те годы...), но в публицистике Ильи Григорьевича было что-то очень убедительное, очень свое и очень на нас действующее. Не могу не добавить, что кроме Эренбурга читал я солдатам и Василия Гроссма-
на, — фронтовые его корреспонденции тоже доходили до самого сердца...

Приближаясь к Престолу Господню, люди ведут себя по-разному. И по последним дням жизни того или иного человека, прожившего долгую жизнь, можно понять, хороший он или плохой. Шолохов или Федин — беру их наугад — оказались людьми плохими. Хотя оба являлись авторами неплохих книг: Шолохов — “Тихого Дона” (не будем вникать в полемику, которая до сих пор не кончилась), а Федин — романа “Города и годы”. Но оба эти классика оказались, скажем мягко, людьми недостойными, чтоб не сказать ничтожными. Эренбург же последними годами своей жизни искупил многие ошибки, сделанные им в прошлом — вольно или невольно.

Это он вернул нам Кнута Гамсуна — великого писателя, на старости лет преклонившегося перед Гитлером и присужденного у себя в Норвегии к смертной казни. Король, правда, помиловал его, и, как говорили мне норвежцы, последняя книга Гамсуна, написанная уже глубоким стариком, книга о собственном запутанном жизненном пути, — чуть ли не лучшее из всего им написанного... Само собой разумеется, у нас Гамсун был запрещен. И вот не кто иной, как Эренбург, добился того, что у нас стали вновь его издавать...

Эренбургу же во многом обязан и великий Пикассо — они, кстати, были большими друзьями. Ругать самыми последними словами Пикассо у нас не полагалось — он как-никак был коммунистом, — но и доброго слова о его творчестве пикнуть было невозможно. И опять-таки не кто иной, как Эренбург, добился открытия в Москве юбилейной выставки знаменитого каталонца, ставшего французом, автора потрясающей “Герники”.

И еще один поступок, чуть не стоивший Эренбургу жизни, поднял его на недосягаемую (в наших советских условиях, во всяком случае) высоту. Он, один-единственный из всех знаменитых евреев, отказался подписать письмо, где все эти собранные на Старой площади люди должны были слезно просить тов. Сталина выслать их всех к чертовой матери, спасая, мол, от народного гнева. За правдивость этого факта я ручаюсь головой. Человек, рассказавший мне это со слов самого Эренбурга, упомянул еще об одном отказавшемся, но сам Илья Григорьевич сообщить фамилию этого смельчака отказался.

“Когда я один-одинешенек вышел из кабинета, где всех нас собрали, — вспоминал потом Эренбург, — и шел по бесконечным коридорам ЦК, я ждал, что из-за каждого угла появятся двое и скажут... Но не появились, не сказали... Объяснить я этого до сегодняшнего дня не могу...”

Вот таким был Эренбург. Писатель, поэт, эстет, в прошлом большевик, эмигрировавший во Францию еще в 1908 году, проживший там лучшие годы своей жизни, лауреат Сталинской и Ленинской премий, кавалер двух орденов Ленина, восхваляемый и битый в разные годы своей жизни, — но на каких-то весах, которые кто-то держит в небесах, чаша добра перевесила чашу недобра, сделанного им, — и за это честь ему и слава!

Мир праху его!

10.01.1986 г.