Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2005, 3

"...Ты будешь жить в той книге, которую я посвятил тебе"

В конце 1943 года Василий Гроссман совместно с Ильей Эренбургом начал работу над «Черной книгой» об убийстве фашистами во время Второй мировой войны евреев. Как сообщил Гроссман в качестве председателя комиссии по созданию «Черной книги»  на заседании Еврейского Антифашистского Комитета 25 апреля 1946 года, «задачи комиссии были очень разнообразны: организация материалов (авторы были разбросаны в разных местах), потом розыски людей, связь с ними, получение от них материалов <...> затем литературная обработка этих материалов, редактирование. Приходилось заниматься подбором иллюстраций <...> Откладывать создание “Черной книги” нельзя было, потому что немногие уцелевшие люди, после перенесенных мук, в большинстве своем очень хрупки и недолговечны. Зачастую их дни уже сочтены, кроме того, многие из них разъезжаются в разные стороны. Мы встретились с тем, что событие, которого по масштабам и жестокости еще не знало человечество, испарялось “яко дым” в памяти людей, потому что никаких явных следов не осталось. Вторая задача, которую мы ставили перед собой, это сбор материалов, которые послужили бы обвинением против немецких фашистов в том, что они совершили. Вот почему я взялся за эту тяжелую и, я бы сказал, мучительную работу <...> Книга повествует о гибели примерно 5 миллионов человек».

На заседании ЕАК Михоэлс сказал: «Мы должны отметить огромную работу, которую проделал Василий Семенович <...> Это огромный исторический труд».

Когда в конце 1948 года закрыли Еврейский Антифашист-ский Комитет, «Черная книга» была изъята, подготовленный в еврейском издательстве «Дер Эмес» набор был рассыпан. К счастью, значительная часть «Черной книги» сохранилась и была издана в Израиле и Советском Союзе.

В «Черной книге» содержится написанный кровью сердца материал Василия Гроссмана «Убийство евреев в Бердичеве». В Бердичеве 15 сентября 1941 года вместе с тысячами евреев была расстреляна мать Василия Гроссмана, Екатерина Савельевна.

Нежная, светлая любовь связывала Василия Гроссмана с матерью, но они многие годы  жили отдельно, мучительно переживая разлуку.

Из письма Екатерины Севельевны отцу Василия Гроссмана  Семену Осиповичу, с которым она разошлась, когда будущий писатель был еще ребенком: «Не отдаю себе ясного отчета, что мной руководит в том, что не бросаюсь с радостью в Москву жить с Васей вместе <...> Там, если я увижу, что я ему почему-либо в тягость, стесняю его, то это для меня — нож гильотины <...> Тут у меня есть работа, я чувствую, что я человек <...> А я сама физически беспомощна, хотя голова хорошо работает <...> Я тут живу по-прежнему; если б не уроки, погибла бы с тоски; люблю учеников своих, люблю работу. Имею книги, газеты. А entourage мой! Боже мой — берет меня иногда смех сквозь слезы, но я держусь...» (11.04.1934).

Из письма Василия Гроссмана отцу: «Ты спрашиваешь о маме. Мама чувствует себя хорошо (сравнительно, конечно), нога почти не бунтует, почка не дюже важно; душевное состояние у нее скверное — очень уж одиноко и тоскливо жить в Бердичеве; я тайком удивлялся ее мужеству — в такой неприглядной обстановке сохранить бодрость, живую душу, регулярно заниматься с учениками, массу читать, не опускаться и крепко держать себя в руках — это очень и очень много. И так жить могут люди с большой внутренней жизнью и большой силой души...» (22.01.1928).

После развода Василия Гроссмана с первой женой у Екатерины Савельевны в Бердичеве подолгу жила внучка Катя. Это скрашивало Екатерине Савельевне одиночество, но несомненно доставляло много хлопот и трудностей. Из писем Василия Гросссмана отцу: «Я знаю, что маме тяжело с Катюшей. Но знаю так же, что она очень заполняет маме жизнь...» (19.02.1934). «Пишу тебе из Бердичева <...> Катюша вытянулась, стала длинной, взрослой, говорит обо всем, меня признала, виснет на мне, “это мой папа”, — объясняет она всем...» (16.05.1934). «Получил только что большое письмо от мамы и Катюшины рисунки — папа (я) в громадных очках и
второй — зеленый огурец в натуральную величину...» (16.12.1934).

По случаю его дня рождения Екатерина Савельевна пишет сыну: «Дорогой сыночек, вот тебе и 35 годков стукнуло. А все живо в памяти от дня твоего рождения 905 г. и до сих пор как будто день прошел. Что нам повторяться — жизнь как на ладони; а как много пережито, не только прожито. Будь здоров anima mia, талантлив, доволен своей работой (и чтоб и читатели были довольны ею, и критики); со всеми твоими близкими тебе будь благополучен <...> Отправила тебе посылочку и письмо написала. А в посылочке была 1) серебряная чайная ложечка, что от тети Даси я получила; попадется тебе, как будешь чай пить, — вспомнишь меня; пусть не пропадет — жалко будет, 2) подстаканник, не серебряный, не бойся, я не тратилась много, но хорошенький по моему. И на письменный стол — тигренка <...> вот и все, дытына. И всю мою любовь тебе посылаю. А засим целую тебя в глаза, лоб, волосы и в мордочку. Мама» (12.12.1940).

Наступило роковое 22 июня 1941 года. Из последних писем Екатерины Савельевны (письма, посланные матери Василием Гроссманом, погибли в Бердичеве вместе с нею): «...то, чего я так боялась, случилось. Опять повторение прошлого. Вспоминаю, как наша квартира в Киеве сгорела от снарядов <...> на нас каждый день тут налеты — пока на аэродром; пока их прогоняют. Но если вздумают бросать зажигат[ельные] бомбы на мирных жителей и начнутся пожары и обвалы. Я считаю, что Бердичев особенно ненавидит эта сволочь за еврейское население. Ну, что будет уже, то будет. Я себя не чувствую одинокой или покинутой: с соседками живу дружно; у двух мужья призваны, а у Зей муж работает много; с ней я очень хороша, живем дверь против двери в этой же квартире, знакомые ко мне заходят, Белла Ш. заботится обо мне. Понятно, от бомбы меня никто не убережет, как и я их...» (25.06.1941). «Васенька, дорогой сыночек, вчера писала тебе; сегодня получила деньги от тебя. Спасибо дорогой. Ночь прошла благополучно. Утром была тревога, но после был отбой. Пока спокойно. А дальше — никто ведь не знает. Целую тебя, дорогой мой, ненаглядный. Привет всем сердечный. Мама» (26.06.1941). «Очень беспокоюсь: в Москве ли ты, не уехал ли куда. Я пишу часто, получаешь ли? И папе написала письмо. Живу теперь спокойнее, чем в первые дни, — привыкаешь, на ночь раздеваюсь уже. Встаю в 6 ч. утра; [в] 7 час. слушаю утреннюю сводку по радио; и весь день-то то радио, то газеты. Живу на вулкане, как все, хозяйничаю, как все. Первые дни очень драли на базаре торговки-крестьянки. Белла Ш. и другие знакомые ко мне внимательны; с соседками хороша — значит не одинока совсем. Целую тебя. Привет Люсе, папе, всем. Только что получила твою отк[рытку] с 23го» (29.06.1941). «Дорогой сыночек, получила сегодня твою телегр[амму], прийдет кто-нибудь, буду тебе телеграфировать, хотя пишу еже-дневно почти. Писала тебе вчера со слов Тины Владимир[овны], что Катя в лагере пока, а дальше не знаю как. Живу как все, мой дорогой: дышу последними сводками, читаю газеты, иногда сильно волнуюсь. Целую тебя сыночек. Мама» (1.07.1941).

Это последнее письмо, дошедшее до Василия Гроссмана от матери. В «Убийстве евреев в Бердичеве» он пишет: «В Бердичеве до войны жило 30 тысяч евреев при общем количестве жителей около 60 тысяч <...> Бердичев почему-то считался самым еврейским городом на Украине <...> до революции антисемиты и черносотенцы назвали Бердичев “еврейской столицей”. Немецкие фашисты, изучавшие перед массовым убийством евреев вопрос о расселении евреев на Украине, всегда специально отмечали Бердичев. Немцы вошли в город в понедельник 7 июля в 7 часов вечера. Солдаты кричали с машин: “Иуд капут!”, махали руками и смеялись, они знали, что в городе осталось почти все еврейское население <...> 26 августа немецкие власти начали подготовку общей акции. По городу были расклеены объявления, предлагавшие всем евреям переселиться в гетто, организуемое в районе Яток — городского базара <...> Ятки — это самый бедный район города вдоль немощеных с вечными, непросыхающими лужами улиц <...> Людей поселяли 5—6 семей в комнату <...> Людям запрещалось, под страхом сурового наказания, выходить за пределы гетто <...> В ночь с 14 на 15 сентября весь район гетто был оцеплен войсками. В четыре часа утра, по сигналу, эсэсовцы и полицейские начали врываться в квартиры <...> По тому, как вели себя эсэсовцы, люди поняли, что наступил последний день жизни. Страшные вопли женщин, плач детей разбудили весь город, на самых отдаленных окраинах люди просыпались, со страхом вслушиваясь в стоны тысяч голосов, слившихся в один потрясающий душу звук <...> Одновременно с пешими колоннами по Бродской улице двигались грузовики: в них везли немощных стариков, малых детей, всех, кто не мог пройти пешком четыре километра, отделявших Ятки от места казни <...> голова колонны подошла к аэродрому. Полупьяные эсэсовцы подвели первую партию в сорок человек к краю ямы. Раздались первые автоматные очереди <...> Место казни было устроено в 50—60 метрах от дороги, по которой колонна шла мимо плахи, тысячи глаз видели, как падают убитые старики и дети; затем людей гнали к аэродромным ангарам, там ожидали они своей очереди и снова, уже для принятия смерти, шли к месту казни <...> В этот день 15 сентября 1941 года, на поле бердичевского аэродрома, на дороге, ведущей от Бродской улицы к деревне Романовке, были убиты двенадцать тысяч человек...»

В числе этих двенадцати тысяч была убита мать писателя Екатерина Савельевна Гроссман.

До 1944 года Василий Гроссман не знал о судьбе матери, искал ее. Из его писем жене Ольге Михайловне Губер и отцу Семену Осиповичу Гроссману: «Думаю о маме — еще не верю в ее гибель и не могу ее еще объять душой. Эта боль по-настоящему придет позже...» (11.01.1942). «Волнует меня все время мысль о судьбе мамы — где она, что? Если узнаешь, напиши мне немедленно — пробовал ли ты наводить о ней справки через переселенческое управление?..» (8.08.1941). «Я здоров, чувствую себя хорошо, настроен тоже хорошо, только беспокоюсь дни и ночи о маме и Катюше...» (9.09.1941). «Очень рад, что Катюша нашлась, но вдвойне стало мне печально за маму...» (1.10.1941). «Получил тут открытку из пересе-ленч[еского] управ[ления], что мама в списках эвакуированных не числится. Я и сам знал, что не удалось ей выехать, но сердце сжалось, когда прочел эти строки печатные» (15.05.1942). Вот эти «строки печатные»:

«На Ваш запрос Центральное Справочное Бюро сообщает, что сведения о местонахождении гр. Гроссман Е.С. еще не получены. Ваш запрос принят нами на контроль, и по получении сведений адрес разыскиваемых Вами лиц сообщим дополнительно. В случае изменения Вашего адреса просим нас уведомить. При переписке с нами обязательно ссылайтесь на наше письмо № Г-017597. 7.04.1942».

Еще письмо: «г. Москва, редакция газеты “Красная звезда”, специальному корреспонденту т. Гроссману В. Многоуважаемый тов. Гроссман! На протяжении долгого времени я добиваюсь выяснить местонахождение Вашей матери, моей дорогой учительницы, Екатерины Савельевны, и пока безрезультатно. Позволяю себе обратиться к Вам с просьбой сообщить мне, если Вам известно, местопребывание Екатерины Са-вельевны, за что заранее приношу свою благодарность. Умоляю просьбу не оставить без ответа. Валентина Шведская. 17.10.1941».

О чувствах Василия Гроссмана нельзя сказать лучше его самого. Первая книга дилогии «Жизнь и судьба» роман «За правое дело»:

«...Где-то в глубине души постоянно ощущал он спокойный, грустный свет, сопутствующий ему всю жизнь, — любовь матери» (ч. 1, гл. 32). «Ночью ему приснилось, что он вошел в какую-то комнату, подошел к креслу, казалось еще хранящему тепло сидевшего в нем недавно человека. Комната была пустой, видно жильцы внезапно вышли из нее среди ночи. Он долго смотрел на полусвесившийся с кресла платок — и вдруг понял, что в этом кресле спала его мать. Сейчас оно стояло пустым в пустой комнате» (ч. 1, гл. 36). Как видно будет из дальнейшего, этот сон приснился самому Василию Гроссману на фронте в сентябре 1941 года. «Он угадывал ужас обреченных уничтожению беспомощных людей, согнанных за колючую проволоку гетто, когда его воображение дорисовывало картину последних минут Анны Семеновны в день массовой казни <...> когда он с безжалостным упорством заставлял себя мерить страдание матери, стоящей в толпе женщин и детей над ямой перед дулом эсэсовского автомата, ужасное по силе чувство...» (ч. 2, гл. 46).

Наступил 1944 год, год освобождения Украины, освобождения Бердичева. Гроссман пишет жене: «Милая Люсенька, сегодня приехал на место. Вчера был в Киеве. Трудно передать, что чувствовал и пережил за несколько часов, когда ездил по адресам родных и знакомых. Могилы и смерть. Сегодня еду в Бердичев. Товарищи уже побывали там, говорят, что город совершенно разорен, пусто, и что из многих тысяч, десятков тысяч живших там евреев уцелели лишь отдельные люди, может быть десяток людей. Я не надеюсь застать маму живой, единственное, на что надеюсь, это на то, что хотя бы узнаю о последних днях ее жизни и о смерти ее <...> Родная моя, понял здесь, как дороги должны быть друг другу близкие люди, горсточка оставшихся в живых...» Гроссман узнал о гибели своей матери.

Некоторые подробности последних дней Екатерины Савельевны содержатся в письмах Василию Гроссману от его родственницы Р. Менакер и ее дочери: «Дорогой Вася, мне сейчас тяжело писать, но не писать я тоже не могу. Два дня тому назад встретилась с дочерью д-ра Вурварга из Бер[дичева], она часто видела (в гетто. — Ф.Г.) маму. Первое время она жила у Вурварга, а потом перешла к Рубинчик и жила до своего печального конца. Знаю некоторые подробности, как за несколько дней до конца мама читала детям Вурварга “Войну и мир” на французском языке, какая-то женщина принесла ей теплое пальто, когда стало холодно, она много подробностей рассказывала, также часто видела старика Штимбер, Ревекку Борисовну, все они в одной партии погибли <...> Дорогой Вася, я и Муся вторично повидались с Вурварг. Она нам говорила, что мама погибла в сент. 13 или 15, она была убита в Романовке. Это на окраине города за греблей. Мама все время жила у Вурварга, за 3 дня до конца перешла к Рубинчик <...> Сведения можно было бы собрать у прислуги д-ра В[урварга]».

«Здравствуй, Вася, мама тебе написала все что нам удалось узнать о судьбе дорогой незабвенной тети Кули. Я лично разговаривала 2 раза с Олей Вурварг. Это моя подруга детства... Тетя Куля занималась с младшей сестрой Мэри. Занятия она не прекращала почти до последнего дня. В спасении жизни Оли значительно меньше героизма, чем в их смерти. Они погибли, вписав тем самым еще одну печальную отнюдь не последнюю, страницу в историю нашего многострадального народа. Она осталась жить, чтобы быть немым свидетелем гибели всех своих близких и родных...» (2.06.1946).

Все годы, прошедшие со дня гибели Екатерины Савельевны, Василий Гроссман тосковал по матери, ему не хватало ее любви, ее ласковых слов. Через девять лет после гибели матери (в 1950 году) и через двадцать лет (в 1961 году, после изъятия КГБ его романа «Жизнь и судьба») он пишет Екатерине Савельевне письма, доверяет бумаге свою неутихающую боль, свою тоску. Вот эти письма:

«Дорогая мамочка, я узнал о твоей смерти зимой 1944 года. Приехал в Бердичев, вошел в дом, в котором ты жила и из которого ушла тетя Анюта, дядя Давид и Наташа, и понял, что тебя нет в живых. Но еще в сентябре 1941 года я чувствовал сердцем, что тебя нет. Ночью, на фронте я видел сон — вошел в комнату, ясно зная, что это твоя комната, и увидел пустое кресло, ясно зная, что ты в нем спала; свешивался с кресла платок, которым ты прикрывала ноги. Я смотрел на это кресло долго, а когда проснулся, знал, какой ужасной смертью умерла ты, об этом я узнал, приехав в Бердичев и расспросив людей, знавших о массовой казни, происшедшей 15 сентября 1941 года. Я десятки раз, а может быть сотни раз пытался представить себе, как ты умерла, как шла на смерть, старался представить человека, который убил тебя. Он был последним, кто тебя видел. Я знаю, что ты думала обо мне очень много все это время.

Теперь уже больше девяти лет, как я не пишу тебе писем, не рассказываю тебе о своей жизни, делах. И за эти девять лет накопилось столько в моей душе, что я решил написать тебе, рассказать и, конечно, пожаловаться, так как никому по существу нет дела до моих печалей, только тебе одной было до них дело.

Я буду с тобой откровенен и расскажу тебе все так, как чувствую, но может это будет не вся правда обо мне, так как я ведь не чувствую только правду, а многое, наверное, есть в моих чувствах ложного и пустого. Но прежде всего я хочу сказать тебе, что за эти девять лет я смог по-настоящему проверить, что люблю тебя — так как ни на йоту не уменьшилось мое чувство к тебе, я не забываю тебя, не успокаиваюсь, не утешаюсь, время не лечит меня. Я тебя сейчас ощущаю такой же живой, какой ты была в тот день, когда мы виделись с тобой в последний раз, и такой же, когда я маленьким мальчиком слушал твое чтение вслух. И боль моя такая же, как была в тот день, когда соседка, живущая на Училищной улице, мне сказала, что тебя нет уже и что нет надежды найти тебя среди живых. И я думаю, мне кажется, что моя любовь и это горе ужасное так уж не изменятся до дня моего конца» (1950 год).

«Дорогая моя, вот прошло 20 лет после твоей смерти. Я люблю тебя, я помню каждый день своей жизни, и горе мое все эти 20 лет вместе со мной неотступно.

Я писал тебе 10 лет тому назад, и в моем сердце ты такая же, как была двадцать лет назад. И десять лет назад, когда я писал тебе свое первое после твоей смерти письмо, ты была такой же, как при жизни своей, — моей матерью во плоти и в сердце моем. Я — это ты, моя родная. И пока живу я — жива ты. А когда я умру, ты будешь жить в той книге, которую я посвятил тебе и судьба которой схожа с твоей судьбой. За эти двадцать лет много людей, которые любили тебя, уже умерли, тебя уже нет в сердце папы, в сердце Нади, тети Лизы — их нет на земле. И мне кажется, что моя любовь к тебе все больше, ответственней, потому что так мало живых сердец, в которых живешь ты. Я почти все время думал о тебе, работая последние десять лет, — эта моя работа посвящена моей любви, преданности людям, потому она и отдана тебе. Ты для меня человеческое, и твоя страшная судьба — это судьба человека в нечеловеческое время. Я всю жизнь храню веру, что все мое хорошее, честное, доброе, моя любовь — это все от тебя. Все плохое, что есть во мне, не прощай мне, это не ты. Но ты любишь меня, мама моя, и со всем плохим, что есть во мне, любишь.

Сегодня, как уже долгие годы я перечитывал несколько твоих писем ко мне, сохранившихся из тех сотен и сотен, полученных от тебя, перечитываю твои письма папе. И сегодня я снова плакал, читая твои письма. Я плакал, когда ты пишешь “И еще, Зема, я считаю себя не долговечной, так и жду, что из-за угла подкрадется, а вдруг буду болеть тяжко и долго, что мой бедный мальчик будет делать со мною, сколько горя наберется”.

Я плачу, когда ты, одинокая и считавшая единственным светом своим жизнь под одной крышей со мной, пишешь папе: “...мне кажется, здраво рассуждая, что если б у Васи оказалась лишняя площадь, то ты должен поселиться с ним. Я тебе повторяю, так как теперь то мне не плохо. А о моей духовной жизни не беспокойся: я умею охранять свой внутренний мир от окружающего”. Я плачу над письмами — потому что в них ты — твоя доброта, чистота, твоя горькая, горькая жизнь, твоя справедливость, благородство, твоя любовь ко мне, твоя забота о людях, твой чудный ум.

Я ничего не боюсь, потому что твоя любовь со мной и потому что моя любовь вечно с тобой» (1961 год).

На титульном листе спасенного и вышедшего в свет через 20 лет после его смерти романа «Жизнь и судьба» Василий Гроссман написал посвящение: «Моей матери Екатерине Савельевне Гроссман».

Версия для печати