Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2005, 2

Эренбург и Мандельштам

(Сюжет с долгим последействием: канва литературных и личных отношений и встреч; жёны, борьба за воскрешение поэзии Мандельштама в СССР)

(Сюжет с долгим последействием: канва литературных и личных
отношений и встреч; жёны, борьба за воскрешение поэзии
Мандельштама в СССР)

 

В юности Ильи Григорьевича Эренбурга и Осипа Эмилье-вича Мандельштама есть немало бросающихся в глаза совпадений, разумеется неполных, но подчас удивительных. Начиная с рождения (даты по новому стилю): Мандельштам —
15 января 1891, Варшава; Эренбург — 26 января 1891, Киев. Затем, семьи — по советской лексике — буржуазные, еврей-ские (купеческое сословие; семья Эренбурга посостоятельнее). Далее, оба — первые мальчики в семьях (Мандельштам — старший ребенок с соответствующим пониманием традиционной значимости этого факта; Эренбург — наоборот, младший и потому избалованный). Детство — в столичных городах России: Мандельштам с 1894 года в Павловске, с 1897-го — в самом Петербурге; Эренбург с 1895 года в Москве. Учеба: Мандельштам — Тенишевское коммерческое училище, 1899–1907; Эренбург — Первая московская мужская гимназия, 1900–1907. Увлечение политикой под влиянием товарищей: Эренбург в 1905-м сближается с большевиками, Мандельштам в
1907-м — с эсерами (у Эренбурга это началось раньше и зашло дальше, потому и расплата оказалась серьезнее — обыски, выход из гимназии, арест, высылка, в ожидании суда освобождение под крупный залог); в обоих случаях тревога родителей реализовалась в отправке сыновей за границу — оба оказались в Париже (Мандельштам — в сентябре 1907-го с аттестатом об окончании училища и с целью — учиться в университете; Эренбург — в декабре 1908 года с пятью классами образования, и если с мыслью учиться, то, скорее, политике: у Ленина, Троцкого и других). Литература: Мандельштам уже в 1909 году появился на петербургской Башне Вяч. Иванова, где в 1911-м познакомился с Ахматовой и с конца года вошел в Цех Поэтов, а неслучайный переход Эренбурга от политики к стихам осуществился через издание сатириче-ских журналов, вызвавших гнев Ленина и изгнание из партии; 1910 год — пора их дебютов: стихи Мандельштама — в «Аполлоне», Эренбург печатает в Париже за свой счет книжку «Стихи».

 Почти все образование Эренбурга характеризуется приставкой «само», интерес к политике не покидал его всю жизнь; Мандельштам, получив диплом Петроградского университета, политикой интересовался и после того, но лишь спорадиче-ски. Еще одна область временных и неожиданных совпаде-
ний — религиозная: Мандельштам в 1911 году принял протестантизм, чтобы быть зачисленным в столичный университет, Эренбург — в том же году оказался (в порядке очередного эксперимента) на пути в монахи-бенедиктинцы, но сорвался (что неудивительно, учитывая его характер)… Типичные начала для молодых людей их среды того времени; затем все диктовалось свойствами, скорее не типичными, а глубоко индивидуальными, и различия (например, в природе и масштабе литературного дарования, в жизнестойкости) проявлялись сильнее и сильнее.

 Именно пересечения скорее не совпадающих в дальнейшем жизненных траекторий — предмет этого обзора; причем одно значимое совпадение к концу путей обоих героев приведем уже в преамбуле: последние слова Мандельштама, дошедшие из лагеря, где он умер, касались Эренбурга, а сказанное Эренбургом за день до смерти было о Мандельштаме…

I. 1910—1938

а) На расстоянии

 

Начнем с Парижа. Мандельштам пробыл там с октября 1907 до сентября 1908 года, записавшись на факультет словесности Сорбонны. Стихи он всерьез начал писать, уже вернувшись в Россию. Эренбург — в Париже в первый раз с декабря 1908 до июля 1917-го; с 1909 года стихи, по собственной самооценке, заняли в его жизни едва ли не главенствующее место. Поэтически выраженная инфантильность, даже аполитичность была поначалу неким вызовом прежним товарищам. Его первая книга «Стихи» (1910) отмечена в статьях Брюсова, Волошина, Гумилева и др. Имея в виду этот сборник, Кузмин, говоря о поэзии Ахматовой в предисловии к ее первой книге «Вечер» (1912), заметил: «Среди совсем молодых поэтов, разумеется, есть и другие, стремящиеся к тонкой и, мы бы сказали, хрупкой поэзии», — и следом «других» назвал: Эренбург, Мандельштам, Цветаева. В 1912 году два стихотворения Эренбурга напечатаны в № 3 журнала акмеистов «Гиперборей», там же — на его третий сборник стихов «Одуванчики» (Париж, 1912) рецензия Мандельштама, который «Одуванчиков» предпочел книге «Стихи»: «…скромная, серьезная быль г. Эренбурга гораздо лучше и пленительнее его “сказок”»; отметив, что поэт «очень простыми средствами достигает подчас высокого впечатления беспомощности и покинутости», Мандельштам написал: «Приятно читать книгу поэта, взволнованного своей судьбой, и осязать небольшие, но крепкие корни неслучайных лирических настроений <…> Один из немногих г. Эренбург понял, что от поэта не требуется исключительных переживаний». Сам Эренбург впоследствии признавал, что в «Одуванчиках» он «не вылечился от стилизации, только вместо картонных лат взял напрокат в костюмерной гимназическую форму». Начав в Париже издавать поэтический журнал «Вечера», Эренбург декларировал в № 1 (май 1914):«Потребность издания журнала стихов давно назрела. Лишь прекрасное начинание петербургского Цеха Поэтов “Гиперборей” отчасти заполнило этот пробел». В № 2 «Вечеров» были напечатаны стихи акмеиста М. Зенкевича; начавшаяся мировая война остановила издание «Вечеров». В ту пору Эренбург воспринимался столичными критиками как поэт, близкий акмеистам. К. Чуковский в статье «Цветущий посох», утверждая, что акмеисты не музыканты, но каменщики, запоздало отметил: «У акмеистов Эренбурга и Мандель-штама много таких каменных стихов…» — но именно в 1915 году поэтические дороги и внешние глобальные обстоятельства далеко увели Эренбурга от стихов 1912 года. В отличие от Мандельштама, последовательно выстраивавшего свою поэтику, Эренбург долго искал себя, легко бросая одну поэтическую систему ради другой. Заочное их знакомство продолжилось с выходом «Камня» (1913).

 В 1913—1915 годах обнаруживается перекличка обоих стихотворцев на интересе к поэзии Франции. Недолгим, но сильным было влияние на поэзию и взгляды Эренбурга стихов и личности Франсиса Жамма ( личные встречи с поэтом, статья «У Франсиса Жамма», книга «Детское», посвященная французскому поэту, наконец, переводы его стихов, включенные как в антологию Эренбурга «Поэты Франции», так и в первую в России книгу Жамма «Стихи и проза». «Переводы И. Эренбурга, — писал об этой книге хорошо знакомый Мандельштаму В. Нарбут, — почти безупречны»). Свидетельством тогдашнего интереса к Жамму Мандельштама является вариант стихотворения «Аббат» ( «И самый скромный современник, / Как жаворонок, Жамм поет…»).

Поэзией Вийона Мандельштам увлекся раньше Эренбурга, который, приступая в 1915 году к переводам, был знаком со статьей Мандельштама «Франсуа Виллон» в «Аполлоне» и напечатанными там переводами (Гумилева), равно как и с основными француз-скими трудами о Вийоне.

 В 1916 году книга переводов Эренбурга из Вийона вышла в Москве; ее экземпляр был отправлен из Парижа в Петроград с надписью «Поэту Мандельштаму. И.Эренбург. 1916»10 . Во вступительной статье к сборнику Вийона при упоминании разночтений в русском написании имени поэта: Вильон у Пушкина и Виллон у «новых авторов» — несомненно имелся в виду Мандельштам, так как Брюсов в 1913 году писал «Вийон». В текстах статьи Мандельштама и предисловия Эренбурга легко обнаруживаются расхождения в описании убийства в драке, которое совершил Вийон, и совпадение в оценке сходства жизненных и поэтических путей Вийона и Верлена («Бедный Лелиан» у Эренбурга). Переводы Эренбурга из Вийона вызвали много откликов; близкий к кругу акмеистов
В. Жирмунский, отметив удачный выбор переведенных стихотворений, признал переводы Эренбурга «красивыми переложениями», но заметил, что предпочитает работу Гумилева11 . Интерес к Франсуа Вийону оба героя сохраняли всю жизнь (в 1956 году Эренбург заново перевел любимые стихи «самого французского поэта Франции»12 ).

Начавшаяся в 1914 году война привела к расхождению поэтических путей Эренбурга и Мандельштама, что было полемично декларировано Эренбургом в 1918 году при упоминании питерских поэтов: «Во всех этих безукоризненных ямбах и хореях сколько величайшей неправды! Вот “оранжевые” и “синие” книги, и вот скуластые пермяки, которые прямо и честно ходят в штыки <…> А на Парнасе бряцают звонкими рифмами и размахивают хоругвями наспех придуманных лозунгов»13 . Став в 1915 году корреспондентом русских газет на франко-германском фронте, Эренбург увидел войну из окопов, — эти картины, наряду с фактами варварства немецких войск во Франции, сценами пошлой скуки тыла, тоски солдатских госпиталей и тупыми фразами упорных русских крестьян, пригнанных помогать французской армии, наполнили его статьи, репортажи и многословные стихи («прозаизмы и истерика» — по самооценке 1935 года14 ). То, что Мандельштам на другом этаже осознания войны насыщал стихи погружением в контекст европейской истории, увеличивая плотность и смысловую нагрузку стиха, порождало тогда у Эренбурга поверхностное ощущение парнасского эстетизма, ухода от реалий мирового катаклизма. В свою очередь Мандель-штам считал тогдашние стихи Эренбурга попросту слабыми (так же высказался о них потом и сам автор15 ).

 

б) Москва–Киев–Коктебель–Феодосия–Тифлис–Москва

 

 Вскоре по возвращении в Россию (июль 1917 г.) Эренбургу пришлось стать свидетелем ее всеобщего раздрая, завершившегося октябрьским переворотом; о его отношении к катастрофическим событиям повествуют статьи и стихи 1917—1918 годов. Личное знакомство Эренбурга с Мандельштамом произошло лишь летом 1918 года в Москве в «неком небезызвестном салоне», где «безукоризненный эстет из “Аполлона” с жаром излагал свои большевистские идеи»16 , — как полемически описывал это настроенный резко антибольшевистски Эренбург; впервые услышав тогда «Сумерки свободы», он воспринял их как смену политической позиции Мандельштама после осени 1917 года, то есть после стихотворения «Когда октябрьский нам готовил временщик»: «Мандельштам, изведав прелесть службы в каком-то комиссариате, гордо возглашает: как сладостно стоять ныне у государственного руля!» (слово «руль» в этом и многих иных высказываниях Эренбурга неизменно отсылало к «Сумеркам свободы»); столь же воспаленно Эренбург воспринимал тогда позицию Блока, Белого, Есенина, Клюева, Маяковского, даже Кузмина. Впоследствии, отдавая должное мудрости Мандельштама, Эренбург неоднократно цитировал «Сумерки свободы» в контекстах, позволявших судить об эволюции его собственных взглядов.

 Географический пунктир дальнейших (1919—1920), уже дружеских, встреч Эренбурга и Мандельштама включает Украину, Крым, Кавказ и возвращение в Москву.

 В октябре 1918 года, бежав от ареста из большевистской Москвы в Киев, Эренбург уже при большевиках, в марте-апреле 1919-го, встретился там с Мандельштамом. Апрель— август 1919 года — время их постоянных встреч: в знаменитом клубе ХЛАМ, на «мероприятиях» литературной секции под-отдела искусств культпросветотдела киевского Наробраза, в Мастерской художественного слова, где Эренбург, ее организатор, наряду с Б. Лившицем и В. Маккавейским вел постоянные занятия, а Мандельштам выступил с несколькими докладами17 . Две встречи датируются по киевской газете левых эсеров «Борьба»: 24 апреля 1919 года — участие в диспуте о современном искусстве в зале б. Купеческого собрания
(24 апреля — объявление, 27 апреля — отчет); 28 апреля — в «Вечере искусств» в театре б. Соловцова (30 апреля — отчет). Встречи в киевских кафе (обычно — в греческой кофейне на Софийской ул.), куда, случалось, заходил Мандельштам и     где Эренбург был завсегдатаем и читал молодым спутницам свои и чужие стихи (из стихов Мандельштама: «Я не слыхал рассказов Оссиана», «Декабрист» и чаще всего «Я изучил науку расставанья…»), упоминаются мемуаристами: самим Эренбургом, Я. Соммер, Б. Букиник и др.18 . Среди спутниц Эренбурга были Я. Соммер, Е. Молдавская, Л. Козинцева (его двоюродная племянница по матери, ставшая вскоре его женой), а также ее подруга Н. Хазина (будущая Мандельштам; с ней Эренбург познакомился еще в 1918 году: «Надя любила вспоминать, что Эренбург, один из законодателей вкуса в ХЛАМ’е, шепнул ей на ушко, что она похожа на женщин с полотен Кранаха»19 ); некоторые эпизоды этих встреч содержатся в книгах воспоминаний Н. Я. Мандельштам20 , приводятся они и в письме А. Б. Гатова Эренбургу 25 ноября 1959 года («Когда мы познакомились? Я думаю, в Киеве в 1919 году — вспоминаю, что Вы зашли к Хазиным утром; с Вами была рукопись перевода трагедии о каком-то короле (забыл, кто автор и какой король). Нас познакомил О. Э. Мандельштам, наш общий друг и посетитель кафе вблизи Думской площади…»21 )

Эренбург и Мандельштам приняли участие в харьковском журнале «Камена» (в № 2 за 1919 год напечатана статья Эренбурга «Святое “нет”» и сообщено, что по техническим причинам не напечатаны статьи О. Мандельштама и Б. Лившица), а перед отъездом Мандельштама из Киева — в литературном еженедельнике «Жизнь»22 . С приходом в Киев белых публицистика Эренбурга (преимущественно для газеты «Киевская жизнь») становится свободной, достигая значительной общест-венной силы; в ней утверждается необходимость не монархического и не большевистского, но демократического пути России (от иллюзорности этих надежд первое время не могли излечить даже погромы — «излечение» пришло лишь после переезда в Крым в конце 1919 года).

В конце 1919 года Эренбург с молодой женой и Я. И. Сом--мер уехали из Киева в Коктебель к М. Волошину. Весной 1920 года Эренбург и Мандельштам встречаются в Коктебеле (в доме Волошина) и в Феодосии. В 13-й главе 2-й книги мемуаров Эренбурга и отчасти в 14-й главе, посвященной Мандельштаму, говорится о тяжкой зиме 1920 года, о житейской помощи А. Э. Мандельштама, о тягостных раздумьях над будущим («…у меня ведь позади были и стихи, и вера, и безверье, мне нужно было связать розовый отсвет Флоренции, неистовые проповеди Леона Блуа, пророчества Модильяни со всем, что я увидел»23) . Катализатором этих раздумий стали стихи Мандельштама, особенно коробившие Эренбурга в 1918 году, — «Сумерки свободы»; строка «Ну что ж, попробуем…» стала его девизом в 1920-м. Прямые переклички с «Сумерками свободы» есть в написанных в Крыму стихах Эренбурга «Бунтом не зовите годы высокой работы» и «Боролись с ветрами, ослабли»24 . Итогом раздумий стало его решение вернуться в Москву (через тогда независимую Грузию).

Единственная публикация крымских стихов Эренбурга и Мандельштама 1920 года появилась в феодосийском поэтическом сборнике «Ковчег» (вышел 6 апреля 1920).

7 августа 1920 года Мандельштам отправил Эренбургу копию своего оскорбительного ответа Волошину, с которым рассорился из-за похищенных книг25  (замечу, что одной из причин этой ссоры был «Камень», «уведенный» автором у владельца и подаренный Л. М. Козинцевой, — через какое-то время она вернула его Волошину26). Узнав об аресте Мандельштама в Феодосии, Эренбург, несмотря на собственную бытовую ссору с Волошиным, уговорил его отправиться на выручку арестованного поэта27 . Мандельштама отпустили, и он перебрался на Кавказ; вслед за ним из Феодосии баржой Эренбург добрался до Грузии и вскоре встретился с Мандельштамом в Тифлисе, где 26 сентября 1920 года в Консерватории состоялся вечер их поэзии (программа: вступительное слово Г. Робакидзе о новой русской поэзии; доклад Эренбурга «Искусство и новая эра» и стихи из книг «Огонь»28  и «Новая зоря»29 ; «Камень» и стихи Мандельштама последнего времени; стихи обоих поэтов в исполнении актера Н. Н. Ходотова).

 Выхлопотав в Тифлисе советские паспорта для себя,
Л. М. Козинцевой, Я. И. Соммер и братьев Мандельштамов и получив визы, Эренбург и его спутники в октябре 1920 года в качестве дипкурьеров отправились поездом из Владикавказа в Москву. Поездка описана в мемуарах Эренбурга30  и упомянута в конце 1920 года в его письме к М. М. Шкапской31 .

Путь Мандельштама лежал из Москвы в Петроград; разговор, состоявшийся у него с Эренбургами перед этим, и последствия этого разговора в личной судьбе Мандельштама существенно повлияли на их дальнейшие отношения. Вот свидетельство Надежды Яковлевны: «Мандельштам вернулся в Москву с Эренбургами. Он поехал в Петербург и, прощаясь, попросил Любу, чтобы она узнала, где я. В январе Люба написала ему, что я на месте, в Киеве, и дала мой новый адрес — нас успели выселить. В марте он поехал за мной — Люба и сейчас называет себя моей свахой»32 . (В конце 1960-х годов
Б. Сарнов записал рассказ Л. М. Козинцевой-Эренбург: «“Я знала, что Ося влюблен в Надю, что у них все давно сговорено. Но Надя томилась в Киеве, а он болтался то в Москве, то в Питере и делать решительный шаг не спешил”. И вот, страдая за подругу, Любовь Михайловна однажды не выдержала и сказала ему: “Ося, по-моему, вам надо поехать в Киев за Надей и привезти ее сюда”. Осип Эмильевич послушался. Поехал и привез. “А совсем недавно, — закончила свой рассказ Любовь Михайловна, — вспомнив про это, я сказала Наде: “Ты должна проклинать меня. Ведь это я обрекла тебя на твою ужасную, кошмарную жизнь!” И что она вам ответила? — спросил я. — Она сказала: “За всю жизнь у меня не было ни одного дня, когда я пожалела бы об этом”».)

 

в) Взгляд из Брюсселя, Берлина и Парижа; поездки в Мо---скву

 

В конце октября 1920 года Эренбурга арестовала ВЧК, затем освободила благодаря вмешательству Н. И. Бухарина, в марте 1921 года он отбыл за границу с советским паспортом. Вскоре после приезда в Париж Эренбурга в конце мая выслали из Франции и ему (с помощью бельгийского писателя
Ф. Элленса) удалось обосноваться в Бельгии, где за месяц им был написан роман «Хулио Хуренито»; одновременно для журнала Элленса «Signaux de France et de Belgique» Эренбург написал статью «Русская поэзия и революция»33 , в которой сгруппировал лучших, на его взгляд, поэтов в зависимости от их отношения к революции (противники: Цветаева и Бальмонт; сторонники: Брюсов и Маяковский; промежуточная группа: Вяч. Иванов, Мандельштам, Волошин, Ахматова, Пастернак, Блок, Белый и Есенин). «Осип Мандельштам, поэт камня и величия, соборов и Баха, не поддался вялому лиризму слез и отчаяния. Потрясенный пафосом событий, он воскликнул: “Ну что ж, попробуем…”»34 — далее следуют знаменитые и еще недавно отвергавшиеся Эренбургом строки «Сумерек свободы». Возможно, это было первое упоминание о поэзии Мандельштама по-французски. Обосновавшись с ноября 1921 года в Берлине, Эренбург выпустил около двух десятков книг, сотрудничал в «Новой русской книге», пропагандируя современную русскую поэзию, вместе с Л. Лисицким издавал конструктивистский журнал «Вещь».

 Эренбург включил стихи Мандельштама (из «Ковчега») в свою антологию «Поэзия революционной Москвы» (Берлин, 1921), а в программной статье «О некоторых признаках расцвета российской поэзии»35 , отметив мужественность как один из признаков русской поэзии эпохи катастроф, назвал в качестве высших достижений русской поэзии, в частности, и то, что осуждал еще в 1918 году, — «Двенадцать» Блока и «Сумерки свободы» Мандельштама. В статье Эренбурга, стилизованной под обзор новой русской поэзии вымышленного французского критика Жана Сало36 , стихи Мандельштама рассматривались в контексте устойчивого противопоставления поэзии Москвы и Петрограда («европейскость» и «мерт-вечину» Петрограда подчеркивают, по мысли Эренбурга, сборники издательства «Петрополис», создающие впечатление, что войны и революции не было): «Если Мандельштам жил бы во Франции, он был бы комичным эпигоном (pompier), вся эта мифология, географическая звукопись и пр. нам (т. е. французам) давно ничего не говорят. Но к его работе в России я отношусь с величайшим уважением. Ваш поэтический язык еще настолько девственен, несделан (как я вам завидую!), рыхл, что упругая, конструктивная поэзия Мандельштама (при всей ее археологичности) — явление положительное». В статье Эренбурга «Русская литература в 1922 году», напечатанной по-французски, содержится то же противопоставление поэзии Москвы и Петрограда; среди питерских стихотворцев, пишет Эренбург, «всего лишь два настоящих поэта — Анна Ахматова (Anno Domini, 1921) и Мандельштам (Tristia)»37 . В рецензии на «Tristia» (Берлин, 1922) Эренбург отметил своевременную мужественность стихов Мандельштама в эпоху революции и их неизменную патетичность («Мандельштам патетичен всег-да, везде, это не ходули, но рост, но манера, но голос»). Важным в устах именно Эренбурга было осознание автора «Tristia» «одним из немногих строителей»; в уже «великих “Сумерках свободы”» он углядел столь ценимую «современность», но вне «юродствующих восторгов и кликушеских причитаний», на которые еще недавно был так падок и сам, полагая их знаком нового искусства: «Пусть это не постройки заново, а лишь ремонт старых ямбов (наивное и постепенно уходящее предпочтение внешне новых форм), но никто лучше его не знает тайны цемента, скрепляющего неповоротливые стопы»38 . Эренбург связывает переход от «Камня» к новой книге со всем, что испытал Мандельштам в последние годы: «Блуждая по темной России — от Киева до Тифлиса, от Петербурга до Феодосии, испытав десятки мобилизаций и расстрелов, ожидая смерти в закроме контрразведки, — он заболел человеческой любовью, причастился очищающей и освобождающей потери»39 . Рассуждая в другой статье о конструктивизме в современном искусстве, Эренбург заметил, что часто он выявляется в творчестве поэтов, внешне якобы стоящих в стороне от так называемого «нового искусства», но живых и поэтому не могущих отойти от современных орудий поэтического производства, как, например, Мандельштам и Цветаева40 .

 В написанную еще в России книгу «Портреты русских поэтов» (Берлин, 1922) вошел и «портрет» Мандельштама, «в котором все цельно и гармонично», но построено на последовательном контрасте «незыблемости стихов “Камня”, давящих грузом германского ума, и суетливости, даже легкомысленности их автора». Говоря о революции, Эренбург написал о прозрении поэта: «…бедный Мандельштам, который никогда не пьет сырой воды и, проходя мимо участка комиссариата, переходит на другую сторону, — один понял пафос событий. Мужи голосили, а маленький хлопотун петербургских и других кофеен, постигнув масштаба происходящего, величие истории, творимой после Баха готики, прославил безумие современности: “ну что ж, попробуем огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля”». Этот прием, связанный и с пониманием стиха, и со склонностью подмечать смешное, неизменно присутствовал в устных рассказах Эренбурга о Мандель-штаме (как поведал известный летчик Б. Г. Чухновский, в Париже в 1930 году Эренбург настолько точно описал внеш-ность, поведение, повадки Мандельштама, что, случайно увидев в Сухуми незнакомого ему прежде поэта, он его сразу опознал41 ), эти, подчас смешные, рассказы не были ироничными; как вспоминала Я. Соммер: «Эренбург мог говорить и даже писать о долгах Мандельштама, но при этом он горячо любил О. Э.»42 . Такова и глава о Мандельштаме в мемуарах «Люди, годы, жизнь», породившая впоследствии клише «эренбурговский Мандельштам»43 . С 1920 года символика «Сумерек свободы» остается для Эренбурга знаковой (она употребляется в его текстах, заполняющих диапазон от провокативного в 1921-м до едва ли не демагогического в 1965-м).

В романе «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» (1921) образы «сумерек свободы», «поворота руля», «корабля, идущего на дно» существенны в трех главах (в 23-й — когда герои оказываются в Петрограде, на лекции в Тенишевском училище (!), где слышны лозунги «Уберите свободу, она тяжелее всякого ярма!» и в последующем утверж-дении «великого провокатора» Хуренито: «Наступают как будто полные сумерки свободы»; в 25-й с подзаголовком «Спор о свободе в ВЧК», где Хуренито, обсуждая лозунг «РСФСР — подлинное царство свободы» и признав, что за год революции большевики «вышибли из голов <…> само понятие свободы», заметил: «Но мне очень обидно видеть, что в безумном повороте корабля повинен не руль, а волны»; и в
27-й главе, где герой по имени Эренбург в кабинете Ленина представляет себе всю угрюмую Россию «диким кораблем, отчалившим в ночь»44 ).

 В романе «Рвач» (1924), в главе о Киеве эпохи гражданской войны, появляется образ «первейшего поэта», в котором угадываются черты Мандельштама: «Это был вымирающий ныне тип традиционного поэта, всю свою жизнь нищенствующий и бескорыстно влюбленный в былую помпезность, веселое дитя, надоедливая птица, словом, чудак, не раз описанный нашими предшественниками <…> Его стихи были формулами звукового блаженства»45 ; образ поэта дан через восприятие молодого ловкача, овладевшего версификацией, чтобы до-стичь общественного положения; при личной встрече с ним поэт, раздосадованный формальными ухищрениями пустой души, останавливает его жестким вопросом: «Скажите, зачем вы это делаете?..»46 . Именно о романе «Рвач» Мандельштам в феврале 1926 года сообщал жене из Ленинграда: в ГИЗе Федин и Груздев «пробуют протащить “Рвача” Эренбурга»47 — как оказалось, безуспешно. Перечислим отсылки к стихам Мандельштама в эренбурговских текстах 1920-х годов. Эпиграф к книге «Белый уголь, или Слезы Вертера», куда вошли очерки 1922—1927 годов («В ком сердце есть, тот должен слышать, время,/ Как твой корабль ко дну идет») и фраза в предисловии («Обманчивым дневным формулам я предпочитаю несвязный бред. В стихах Осипа Мандельштама старый маниак бессмысленно повторял: “Россия, Лета, Лорелея”, соединяя в одно — время и пространство, образ своей эпохи, уютный, как любовь мечтательного бурша, и холод исконного бытия»); в очерке «Глазами проезжего» (1926; вошел в «Визу времени», 1933): «Я не осмеливаюсь прославить купол Айя-София — о нем уже написаны немецкие монографии и стихи Осипа Мандельштама»; в очерке «Грузия» (1926): «“Горбатому Тифлису” посвящает стихи Мандельштам»48 . В главу «Притяжения и отталкивания» книги «Мы и они» (русские писатели о Франции), которую Эренбург составил вместе с О. Савичем в 1930 году, были включены 18 строк из стихотворения «Я не увижу знаменитой Федры…».

 О поддержании эпистолярных связей Мандельштама с Эренбургом говорит письмо 1929 года М. Зенкевичу о проб-лемах с переводами Майн-Рида, в котором Мандельштам берется раздобыть необходимые французские издания «ча-стью в Киеве, частью через Эренбурга»49 ; в 1927 году Эренбург послал адрес Мандельштама («Лицей кв. 7. Детское Село») П. П. Сувчинскому, отвечая на его запрос 50.

 Вполне возможно, что очередная личная встреча наших героев случилась в Москве в январе 1924 года (они оба были на похоронах Ленина 27 января 1924 года, о чем пафосно отчитались в прессе51 ; при этом в однодневной газете «Ленин», которую Эренбург редактировал вместе с В. Инбер, материалов Мандельштама нет). Возможно, к 1924 году относится встреча, назначенная Мандельштаму Эренбургом в ресторане «Прага», которую упоминает Миндлин52 . Встречались ли они в 1926-м — неизвестно, зато о встрече в 1932-м есть свидетельства очевидца53 , а встречу в 1938-м Эренбург сам упоминает в мемуарах54 .

Приехав в СССР в июне 1934 года, Эренбург узнал об аресте Мандельштама и говорил об этом с Бухариным, который писал Сталину о волнениях в писательской среде в связи с арестом поэта. Поездка Эренбурга в Воронеж (16—
18 июля) была незапланированной и скоропалительной (до нее он побывал с Андре Мальро на художественных промыслах и на Волге, а после нее вместе с дочерью ездил на Се-
вер — собирал материал для нового романа «Не переводя дыхания»; увиденное в Воронеже ни в какой литпродукции Эренбурга не использовалось); скоропалительность поездки связана с тем, что Эренбургу удалось присоединиться к начальнику строительства магистрали Москва—Донбасс, направлявшемуся из Москвы в Воронеж (это камуфлировало цели Эренбурга, но о магистрали Эренбург ничего не написал, хотя виденные им стройки того времени занимали немалое место в его писаниях). Думаю, что Эренбургу стоит верить, когда в мемуарах «Люди, годы, жизнь» он напрямую связал эту поездку с Мандельштамом: «Летом 1934 года я искал его в Воронеже»55 . Однако найти Мандельштама Эренбург не смог — видимо, не рискнул из осторожности спрашивать адрес ссыльного у незнакомых ему местных и сугубо советских писателей. В этой связи отметим некий эпизод 1966 года. Читатель Эренбурга Чириков (возможно, бытовой краевед) запросил его о поезд-ках в Воронеж; в своем запросе он о Мандельштаме ничего не спрашивал — погибший поэт оставался все еще малоизвестным, даже в Воронеже. Как обычно, читателю ответила секретарь Эренбурга Н. И. Столярова. Сочиняя ответы еже-дневным корреспондентам шефа, она обычно использовала его пометы на письмах, если они были, но в данном случае их не было, и Н. И., дружившая с Н. Я. Мандельштам, сочиняя ответ, автоматически увязала Воронеж с погибшим поэтом, использовав фразу из мемуаров Эренбурга; получилось так: «24 декабря 1966 г. Уважаемый товарищ Чириков! В Воронеже я был в 1934 году, и после этого мне не приходилось там бывать. В Воронеж я приехал, чтобы навестить моего друга поэта Мандельштама, который там жил в эти годы. Сожалею, что ничего большего Вам написать не могу»56 . Эренбург этот ответ просмотрел и велел его переписать: фразу о Мандель-штаме он вычеркнул. О воронежской невстрече с Эренбургом Н. Я. Мандельштам в воспоминаниях не упоминает вообще57 . Я запрашивал Н. Е. Штемпель о том, какие были разговоры в доме Мандельштама, когда в Воронеж приехал Эренбург, и она мне ответила 15.Х.1985 г.: «В период моего знакомства и постоянного общения с Мандельштамом, как Вы выражаетесь, “эренбурговская тема” не возникала. Из своих современников очень часто О. Э. вспоминал Ахматову, Пастернака, Шклов-ских, как-то — Тынянова, Катаева (последний прислал свою книгу с надписью). Я думаю, что в 1934 г. Мандельштамы не могли и не виделись с И. Г. Основания: Н. Я. попала надолго в больницу с сыпным тифом, О. Э. чувствовал себя ужасно. Вначале — гостиница, потом в привокзальном поселке снял застекленную терраску… “Эренбурговская тема” появилась у Н. Я. после смерти О. Э., когда она уже жила в Москве. К этому времени относится и дружба с Н. И. Столяровой»58 . О том, что судьба Мандельштама занимала в 1934 году Эренбургов, говорит, в частности, вопрос в конце парижского письма Л. М. Козинцевой-Эренбург к ее киевской подруге художнице С. К. Вишневецкой (первым мужем ее был шурин
Мандельштама Е. Я. Хазин) 23 октября 1934 года: «Привет горячий Лене (художница Е. М. Фрадкина, вторая жена
Е. Я. Хазина. — Б. Ф.) и Жене (Е. Я. Хазин. — Б. Ф.).Как Надя и О. Э.?»59 

 Информация об Эренбурге в связи с важным для судьбы Мандельштама звонком Сталина Пастернаку не кажется безошибочной. По свидетельству Н. Я., сразу после разговора со Сталиным Пастернак зашел к Эренбургу и сообщил ему о разговоре с вождем, а больше никому о нем не говорил, — слух о звонке Сталина пошел по Москве именно от Эренбурга60; Л. Флейшман так же подчеркивает роль Эренбурга в распространении слуха о звонке и (с помощью А. Мальро) использовании его в ситуации, связанной с открытием Первого съезда советских писателей61 . Звонок Сталина справочники относят к 13 июня 1934 года62 , а Эренбург приехал в Москву 17 июня — неужто Пастернак четыре дня никому не сообщал о столь значимом разговоре?

Требует уточнения и фраза из главы о Мандельштаме в книге «Люди, годы, жизнь»: «В последний раз я его видел весной 1938 года в Москве»63 . Эренбург приехал в Москву из Испании, где был военкором «Известий», на две недели
24 декабря 1937 года, а 29 декабря он уже был в Тбилиси на пленуме ССП и в Москву вернулся поездом в начале января 1938 года (отмечу, что тем же поездом ехал Фадеев, и, как вспоминал Эренбург, «А. А. Фадеев <…> принес несколько стихотворений Мандельштама, сказал, что, кажется, их удаст-ся напечатать в “Новом мире”…»64 ; в предисловии к публикации стихов Мандельштама в 1965 году Эренбург пишет, что Фадеев показал ему верстку 65 ). Видимо, Эренбург рассказал об этом при встрече Мандельштаму, который был в Москве вплоть до 3 марта 1938 года. Встреча эта могла произойти никак не весной, а, думаю, лишь с января по первую половину февраля, когда начались грозные для Эренбурга события, — их череда тянулась до апреля и поглощала его всецело: готовился процесс по делу друга его юности Н. И. Бухарина, трудно было не связать с этим то, что впервые у Эренбурга отобрали зарубежный паспорт, затем ему настоятельно рекомендовали прийти на открывающийся судебный процесс, и 2 марта (в первый день его работы) на двух заседаниях процесса Эренбург присутствовал, ужасаясь услышанному и не понимая его, однако писать о процессе наотрез отказался; 15 марта Бухарина расстреляли, а 21 марта 1938 года Эренбург обратился к Сталину с просьбой выпустить его в Испанию66  и получил отказ — лишь после крайне рискованного вторичного обращения к вождю в конце апреля последовало неожиданное разрешение. В начале мая 1938-го Эренбург, едва ли не раздавленный увиденным в СССР, вернулся в Барселону. А 2 мая 1938 года арестовали Мандельштама и отправили в лагерь — в желтом кожаном пальто, подаренном ему Эренбургом67  (в этом пальто его и запомнили солагерники). Одна и та же дьявольская сила отпустила (на время) Эренбурга и погубила Мандельштама, — такая вот лотерея68 .

В 1938 году Мандельштам погиб; этот год оказался смертельно опасным и для Эренбурга, но он таил также смертельную опасность и для Л. М. Козинцевой-Эренбург, которая в каждую поездку мужа в СССР навещала в Ленинграде свою мать. 11 января 1938 года на допросе арестованного 21 октября 1937 года в Ленинграде Б. К. Лившица ей была отведена роль «троцкистского эмиссара» парижского «центра», вербовавшего в шпионы; в протоколе допроса среди других обвинений против нее значится: «Ее возмущало отношение совет-ской власти к писателям, в частности, “расправа” с О. Мандельштамом»69 . Местонахождение «троцкистского эмиссара» было в тот момент неизвестно ленинградскому Большому дому, а когда в начале мая Л. М. со свеженьким загранпаспортом приехала в Ленинград, Большой дом не проявил расторопности, может быть, потому, что следователей НКВД в ту дивную пору отстреливали с не меньшей тщательностью и регулярностью, чем их жертв.

 

г) Бухарин

 

 Судьбы Эренбурга и Мандельштама в 1920—1930 годы прочно связаны с именем Н. И. Бухарина. Через неделю после приезда в Москву из Грузии в конце октября 1920 года Эренбург был арестован ГПУ; Л. М. Козинцева бросилась к Бухарину за спасением. Тогда Н. И. входил в узкое руководство страной, и Эренбург был освобожден; следующее доброе дело Бухарина — обещание заграничного паспорта Эренбургу в марте 1921 года; в ответ — обещание сатирического романа о войне и революции. Оба обещания были оперативно выпол-нены.

 До того, как Мандельштам познакомился с Н. И. Бухариным, он несомненно о нем много слышал — именно от Эренбурга, который дружил с Бухариным в гимназические годы и очень любил своего старшего товарища-весельчака, вовлекшего его в социал-демократическое движение («героем моего отрочества» назвал Эренбург Бухарина в мемуарах70 ). Портрет Бухарина, представленный Мандельштаму, был, надо думать, по-человечески привлекателен (даже в пору остроантибольшевистского настроения портретиста!). Именно таким он возникает и в нехарактерно прочувствованной главе «Приводные ремни» первой книги мемуаров Н. Я. Мандельштам. В 1922—1934 годах Осип Эмильевич неоднократно обращался к Бухарину за помощью и всякий раз чувствовал, что не ошибся в адресе. Многочисленные записочки Бухарина («чуть-чуть витиеватые, украшенные латинской цитатой …»71 ) хранились у Мандельштама, и все они были изъяты при обыске в 1934 году.

 В 1923 году Мандельштам обратился к Бухарину в связи с арестом в Петрограде своего младшего брата Евгения Эмильевича; «исключительно хороший прием» и 20-минутная беседа с Бухариным подробно описаны в письме отцу72 ; иные подробности этой успешной встречи с Бухариным описывает Н. Я. Мандельштам73 , в частности, то, как через два дня Николай Иванович сам приехал к поэту сообщить, что его брат будет на днях отпущен.

 Воспоминания о Бухарине приводят Н. Я. к впечатляющему выводу: «Всеми просветами в своей жизни О. М. обязан Бухарину. Книга стихов 28 года никогда бы не вышла без активного вмешательства Николая Ивановича, который привлек на свою сторону еще и Кирова. Путешествие в Армению, квартира, пайки, договора на последующие издания <…> все это дело рук Бухарина»74. 14 апреля 1928 года Мандельштам направил Бухарину ходатайство о помиловании группы приговоренных к расстрелу престарелых членов правления «Общества взаимного кредита» и получил от него телеграмму о смягчении приговора75. Н. Я. об этом пишет едва ли не патетически: «В 28 году в кабинетике, куда сходились нити грандиозных сдвигов двадцатого века, два обреченных человека высказались о смертной казни. Оба шли к гибели, но разными путями. О.М еще верил, что “присяга чудная четвертому сословью” обязывает к примирению с советской действительностью — “все, кроме смертной казни!” <…> У Николая Ивановича был совсем иной путь. Он ясно видел, что новый мир, в построении которого он так активно участвовал, до ужаса не похож на то, что было задумано…»76  Последним заступни-
чеством Бухарина (в июне 1934 года — после того, как
Б. Л. Пастернак сообщил ему об аресте Мандельштама) стало письмо Сталину, в результате которого режим изоляции
поэта был ослаблен, а ссылка в Чердынь заменена поселением в Воронеже. Узнав от Г. Г. Ягоды, что причиной ареста
Мандельштама является его антисталинское стихотворение,
и услышав этот текст, Бухарин впервые, по выражению
Н. Я., «испугавшись, отступился» (записано со слов Эренбурга, узнавшего это от самого Бухарина77 ).

 

д) Борис Кузин и Эмма Герштейн

 

Решение, принятое в 1931 году: присягнуть советскому режиму, оставаясь в Париже, представлялось тогда Эренбургу разрешением клубка всех его жизненных проблем; согласие на самоцензуру не закрыло ему глаза на многое в СССР, а порожденные новой ситуацией иллюзии в значительной мере развеялись уже в 1938 году, хотя освободиться из мышеловки оказалось уже невозможным. В августе 1932 года Эренбург приехал в Москву, чтоб отправиться в путешествие по стройкам Сибири и Урала, — его целью был роман, который единственный мог дать автору диплом совписателя. Поездка удалась, роман «День второй», написанный в 1933-м, после сложных коллизий опубликован в СССР в 1934-м.

Отношение к этой метаморфозе Эренбурга в интеллигент-ской среде СССР было неоднозначным; уже в 1932 году в кругу Мандельштама появились недоброжелатели Эренбур-
га — будущие мемуаристы, чьи остающиеся некомментированными опусы теперь широко известны. Остановимся здесь на некоторых суждениях Б. С. Кузина и Э. Г. Герштейн.

Помещенные в солидном томе воспоминания Б. С. Кузина о Мандельштаме включают специальную главку «Моя миссия у Эренбурга». Сюжет ее связан с писательским товарищеским судом по сугубо бытовому «делу Мандельштама — Амира Саргиджана (С. Бородина)» и датируется автором «летом или поздней весной 1934 г.». Желая предотвратить этот суд, Мандельштам и его близкие решили обратиться за помощью к какому-либо влиятельному и благожелательному деятелю Союза писателей; самая влиятельная фигура (Горький) отпала из-за неважных отношений с ним Осипа Эмильевича, и почему-то выбор пал на гостившего тогда в СССР Эренбур-
га, — переговорить с ним поручили биологу Кузину, которого Эренбург не знал. В характерно иронической манере Кузин живописует: «В Москву на этот раз Эренбург приехал не как прежде, т. е. чтобы кого-то повидать, где-то показаться, вероятно, в чем-то отчитаться, о чем-то договориться и опять упорхнуть в чуждый, конечно, по духу, но зато удобный для постоянного проживания Париж. Теперь наши высокие инстанции решили, что хватит с него такой жизни. И дома, мол, найдется что делать. Обычно всякие льготы и блага для него исхлопатывал Бухарин, который, как мне говорили, был его товарищем по гимназии. В 1934 г. положение самого Бухарина уже пошатнулось. А кроме того, его в этот момент не было в Москве. Он был довольно надолго куда-то далеко командирован. Эренбурги были в отчаянии. Мадам — художница — просто не представляла себе, как она сможет заниматься своим искусством, когда в Советском Союзе нет самых необходимых для ее работы материалов и инструментов: настоящих карандашей, кистей, красок, бумаги. Не столь ужасными, но все же ощутимыми профессиональными неудобствами угрожала репатриация и Илье Григорьевичу. Понятно, что такой момент был не наилучшим для обращения к нему по щекотливому вопросу». Встреча с Эренбургом вызвала у Кузина гнев: не столько слова о том, что вряд ли возможно предотвратить суд, сколько реплика, относящаяся к существу дела: «…согласитесь, что уж кто-кто, а О. Э., сам постоянно не отдающий долги, в роли кредитора, настойчиво требующего свои день-
ги, — фигура довольно странная». Возмущенный этими словами, мемуарист обзывает Эренбурга «человеком, не видящим разницы между автором “Тристий” и владельцем мелочной лавки»78.

 Фактическая неточность мемуариста существенна: в 1934 году Эренбург действительно вошел в президиум правления ССП и можно было говорить об определенном его весе в Союзе, но описанная Кузиным встреча относится к 1932 году, поскольку товарищеский суд, о котором идет речь, состоялся 13 сентября 1932 года. До выхода в Москве романа «День второй» Эренбург никаким весом в Союзе писателей не обладал, и предположение, что он тогда мог предотвратить писательский суд, следует считать несостоятельным. Сказанное Эренбургом Кузину выражало лишь реальное понимание сложившегося в писательской среде мнения и отсутствие каких-либо иллюзий на этот счет. Из мелких неточностей отметим сказанное о Бухарине: его политическое положение рухнуло еще в 1929 году, когда он был выведен из Политбюро ЦК, в 1934 году его положение как раз несколько улучшилось — он стал редактором «Известий» и выступил со знамени-тым до-кладом о поэзии на Съезде писателей; командировки Бухарина были в 1931 и 1936 годах, а не в 1934 или 1932-м. Упреки Кузина в адрес Эренбурга и тон, каким они высказываются, не имеют фактических оснований, а продиктованы сугубо личным, эмоциональным отношением его не только в 1932 году, но и в последующем (в частности, обстоятельствами личной судьбы Кузина) и, стало быть, к нашей теме не относятся.

 В книге Э. Герштейн «Мемуары» упоминается встреча с Эренбургом также в 1932 году: « Когда из Парижа приехал
И. Г. Эренбург, он пришел к Мандельштамам вместе со Святополк-Мирским. Адалис принимала участие в завязавшемся остром разговоре. Эренбург преклонялся перед прогрессивной политикой Советского Союза, восхищался строительством социализма, а мы, советские люди, не любили Эренбурга за то, что он хвалит издали то, что мы должны выносить на своей шкуре. Мандельштам объяснял, как трудно ему здесь работать, но Эренбург не хотел об этом знать. Когда он и Мирский ушли и все обсуждали речи Эренбурга, Адалис воскликнула: “Чего вы хотите? Мужчина в 40 лет, вот и все”. Но Надя меня уверяла, что Эренбург “все понимает” и что показывал ей литографию, где изображен ад, насколько помнится, в духе пушкинского “Фауста”: “Так вот детей земных изгнанье? какой порядок и молчанье!” — и сравнивал эту неизбывную вечность с социалистическим раем»79 . В этом эпизоде о возникшем разговоре говорится оценочно, а не аргументированно, но запомнившиеся мемуаристке слова Адалис и собственное внутреннее несогласие с Эренбургом (оно сохранялось и впоследствии) переданы, надо думать, точно. В этом смысле тон изложения (особенно впечатляюще выражение «а мы, советские люди»!) в бoльшей степени характеризует не атмо-сферу встречи, а эмоции мемуаристки. Дважды говоря с Э. Г., эту ее недоброжелательность к Эренбургу я ощущал. В пер-
вую встречу (в Питере 9 июня 1971 года на квартире у
М. А. Балцвиника), предупрежденный, что разговор будет об Ахматовой и Мандельштаме, я лишь изредка вкрапливал во-просы об Эренбурге в общую беседу. Э. Г. в разговоре проявляла очевидную осторожность: употребляла, скажем, выражения «не дома» вместо «на Лубянке» или «известное стихотворение» вместо «Мы живем, под собою не чуя страны». Ее воспоминания, думаю, еще не были написаны, хотя, наверное, уже продумывались (во всяком случае, многое из тогда рассказанного в них вошло). Устные мемуары и ответы на вопросы — обычно безответственнее, резче письменных, это огрубляет, но в чем-то и усиливает смысл сказанного. Я спросил
Э. Г. о поездке Эренбурга в Воронеж в 1934 году (знал лишь фразу из главы о Мандельштаме в книге «Люди, годы, жизнь»), и Э. Г. не задумываясь произнесла: «Надя в 1934 году приезжает в Москву из Воронежа — возбужденная и, как всегда в таких случаях, сияющая: “А Эренбург не пришел к нам! Был в Воронеже — какая-то лекция — и не пришел”. Она всегда любила подловить так, а потом говорить: вот-де трус, не пришел»80 . На вопрос об отношении к Эренбургу-писателю ответ был прост: «Эренбург? — он не прозаик, перечисляет, а не описывает, журналист. Мы всегда относились к нему иронически — ведь он все время жил за границей и там писал хвалебно о нашей жизни. Помню, как-то к Ахматовой пришла девушка, у нее была тетрадка, куда она записывала цитаты из Эренбурга. А. А. наклонилась ко мне: “Смотри, она записывает за Эренбургом”. Мы рассмеялись». Прежде чем спросить об отношении Герштейн к мемуарам «Люди, годы, жизнь», задал вопрос вообще про мемуары о Мандельштаме и получил в ответ монолог: «Об Осипе Эмильевиче мало пишут воспоминаний — и слава Богу! Передать его изумительное красноречие невозможно. Говорить он мог только один — рядом с ним уже никого не оставалось. А запоминают анекдоты. Он действительно был смешон. Приходя в гости, просил градусник. Смотрел — 37,2. О, температура. Нельзя возвращаться, мы остаемся у вас ночевать. Его звали “до пятницы” (он брал в долг, всегда говоря “только до пятницы”, — и никогда не отдавал). Они ни с кем не считались. Известное стихотворение он прочел человекам десяти (буквально навязывая), а потом за 10 дней не дома всех слушателей назвал, ставя под удар. Конечно, он гений… Когда стали доходить воронежские сти-
хи, — сначала казалось, что они перегружены. Постепенно вжились. Когда я уже не могла жить без них, как-то сказала Корнею Ивановичу: “Вот чудные стихи”. “Не чуядные, а чуд-
ныяе”, — ответил он. Я познакомилась с Осипом Эмильевичем поздно — он был лыс, шамкал. Старик в 40 лет. И совсем неизвестен, без славы. Жена поэта Рудермана кричала: “Почему ему дали квартиру? Он мертвый поэт, не пишет, а мой
муж — советский поэт, и у нас дети!” Его вечер в 1932-м в Политехническом — народу собралось много, но это были вылезшие из всех московских щелей мертвецы — интеллигенты. Это была его аудитория. Над ним издевались. В приемной Халатова (ГИЗ) он ждал часами — вперед пропускали Катаева и проч., пока Осип Эмильевич не выдержал, крикнул, что он русский поэт и не желает ждать в приемных, и ушел; секретари не считались с его фигурой. Мандельштам и Пастернак — особая тема. Мандельштам завидовал: Пастернак — поэт, со своей атмосферой, а издается. Парадокс. Он не мог минуты быть один. На улицу ходил только с кем-нибудь. Был деспотичен. В 37—38 годы все время приезжал в Москву, ходил по редакциям, носил свои оды Сталину. Удивлялся, что его — советского поэта — не печатают. Архив, книги, рукописи — терпеть не мог. Книг (кроме небольшой полки любимых) — не любил. Ему дарили разные писатели. Он — бывало — ну, сейчас мы это завернем — и рвать книжку на бумагу. Диктовал Наде. Ничего не писал. Никогда не было стола… Осип Эмильевич к Гумилеву относился исключительно, ни разу о нем плохо не отозвался…» Вернуться к Эренбургу уже не получилось...

 В начале 1980-х годов я разыскал в ЦГАЛИ письмо
Герштейн к Эренбургу от 9 апреля 1962 года. Ей тогда гро-
зило выселение из ведомственного жилья, и она просила
Илью Григорьевича обратиться к президенту АМН СССР
Н. Н. Блохину, чтобы он заступился за нее. В ее письме были поразившие меня высокоторжественностью слова: «Зная Вашу гуманность и чуткое отношение к людям искусства и литературы, умоляю вас спасти меня от беды»81 , никак не вязавшиеся с пренебрежительным тоном ее реплик в адрес писателя. Сомнительность этой фразы побудила меня позвонить Э. Г. и, напомнив о давней встрече в Питере, напроситься в гости и посмотреть, каким будет ее лицо, когда она увидит из моих рук текст своего письма к Эренбургу. Встречу у Балцвиника Э. Г. хорошо помнила и зайти к себе легко позволила (она жила в писательском квартале в районе метро «Аэропорт») — 3 апреля 1985 года мы увиделись. Напомнив об Эренбурге и прочтя вслух приведенные выше слова из ее письма, я услышал испуганно-возмущенное: «Откуда это у вас?» — и… ничего больше! На сообщение о том, что Эренбург сразу же на депутатском бланке написал о ней Блохину82 , последовало молчание, а уже прощаясь, после пренебрежительных реплик в адрес книги «Люди, годы, жизнь», от которых Э. Г. не удержалась (была, правда, ремарка: «военные статьи Эренбурга все ценили»), она призналась: «Вот я несправедлива была — не знала, что он написал письмо Блохину…» Мемуары Герштейн, надо думать, уже были написаны, так что, отвечая на вопрос о встречах Эренбурга с Мандельштамом, она говорила бойко, лишь слегка комментируя то, что потом было ею напечатано: «Пришел к Осипу Эмильевичу на Тверской бульвар Эренбург в 1932-м, были Святополк-Мирский и Адалис. Я присутствовала как домашний человек, но не вмешивалась в разговор. Говорили о жизни и политике. Большой разговор. Впечатление от него (Эренбурга) было неприятное. Потом делились мнениями. Адалис сказала: “Что вы хотите? Мужчина сорока лет!” (в смысле: растерял идеалы — по-чеховски, думает о жизни, делах и проч.)». На мою реплику: «Но ведь Осипу Эмильевичу тоже было сорок» — уверенный ответ последовал немедленно: «Ну, нет, он ничего не растерял…» Дальше почти весь разговор касался Н. Я., ее мемуаров: «Она хотела, чтоб нас никого не было. Я просто перестала с ней встречаться. Последний раз виделись, когда вскоре после моего переезда на эту квартиру Н. Я. пришла в гости, что-то даже принесла», и, вернувшись к Эренбургу: «Когда Н. Я. была женой Мандельштама, она плевала на Эренбурга и вообще на всех; рядом с Осипом Эмильевичем кто же мог иметь вес! Встретив Эренбурга перед войной, она была довольна его отношением к се-
бе — он очень хорошо к ней относился. “Да, все равно где жить”, — заметил он, услышав ответ на свой вопрос, где теперь живет» (тут Э. Г. пояснила: «т. к. она вдова погибшего гения, все равно где жить», и добавила: «Всегда у нее было плохо с жильем — деньги были, а с жильем плохо»). Упомянула и проф. Любищева, с которым Н. Я. познакомилась, когда работала в Ульяновске, — про то, как, встретив его в Москве,
Н. Я. сказала: «Хотите, пойдем в цирк, хотите — покажу Эренбурга (гордилась, что может запросто пойти к нему)»…Когда «Мемуары» Герштейн вышли в 1999-м, упоминания про мольбу о помощи, адресованную Эренбургу, в них, разумеется, не было…

II. 1940—1967

а) Война и сталинские черные годы

 

 О смерти Мандельштама Эренбург узнал, уже вернувшись в Москву летом 1940 года (м. б., от М. Шкапской, знавшей об этом еще в феврале 1939-го83 ). В записную книжку 1940—1941 годов он вписал стихотворение «Мне на шею кидается век-волкодав…» с пометой «О. Э. мертв»84 ; имя Мандельштама четырежды встречается в записях Эренбурга 1941—1942 годов85 : 21 января 1941 — «Вечером Савы, Длигач. Как читал О. Э.»86 ; 5 июня 1941 — «Ахматова. “Ничему не надо удивляться”. Поэма-реквием о Гумилеве. Стихи о Париже. О Мандельштаме и Анненском»87 ; 14 ноября 1941 — «Рассказ об О. Э. — сумасшедший, сгорел сам собой»; 25 января 1942 — «зек О. Э. … Убит голодом». Кто именно рассказывал Эренбургу в военное время о Мандельштаме в лагере (был это очевидец или речь идет лишь о слухах?) — остается неизвестным.

 В начале декабря 1940 года Н. Я. Мандельштам встретила Эренбурга в Москве; после поражения Испанской республики, пакта Сталина с Гитлером и падения Парижа он был в очень плохой форме, Н. Я. запомнила его слова: «Есть только стихи: “Осы” и все, что Ося написал…», они прокомментированы ею так: «Единственное, что осталось от того отчаянья, это отношение к Мандельштаму, который стал для него поэзией и жизнью на фоне общего безумия и гибели»88 ; 6 декабря 1940 года она писала Б. С. Кузину: «Одна встреча. Я не хотела ни к кому заходить. Спускалась по лестнице. Шел Илья Григорьевич. Он очень болел. Думали, что рак. Потерял полпуда. Сейчас ничего. Нервное потрясение. Видела его только на улице. Он уже с полгода здесь. Ходит гулять с собачкой. Пишет стихи. Какие, не знаю. Видела его только на улице. Но, пожалуй, это была лучшая из встреч. Он говорил о стихах, и т. к. он сам вернулся (да еще после потрясения) к стихам — я поняла, что это для него самое основное. Я рада, что не зашла к нему. Он понимает, что я не хожу. Рада, что его видела»89 . В этом контексте существен отзыв о тогдашних стихах Эренбурга друга Мандельштама и глубокого ценителя его поэзии С. Б. Рудакова: «Эти стихи <…> созданы на высоком и подлинном напряжении. Их надо уметь прочесть. Даже черточки технической старомодности их не портят, а придают им деловитую и глубокую строгость»90 .

Родственники Мандельштама о встрече Н. Я. с Эренбургом, надо думать, знали, недаром А. Э. Мандельштам в письме Эренбургу 17 мая 1942 года из Нижнего Тагила, прося помочь своей бывшей сослуживице, оставшейся в столице, спрашивал: «Есть ли у Вас какие-нибудь известия о Надежде Яковлевне и Евгении Яковлевиче [Хазине]?»91 

 Сохранилось письмо Н. Я., которое в 1944 году привез Эренбургу из Ташкента В. Д. Берестов:

«22/III

Дорогой Илья Григорьевич!

Можешь ли ты сделать мне большую человеческую услугу? Этот мальчик сделан из чудесного материала. Я очень хочу, чтобы он остался живым, чтобы он стал человеком. За годы эвакуации мы его очень полюбили. Он сын партизана. Ему было очень плохо. Наркомпрос Узбекистана сделал очень много для одаренных детей, а Валю Берестова буквально спас. Нужно, чтобы и Москва ему помогла.

 Ему нужно немного: позвонить в Наркомпрос или в Гороно и попросить, чтобы его, как очень одаренного подростка, взяли в Московский детдом. А дальше за него нечего бояться: он найдет себе дорогу и в школу, и в библиотеки, и в университет.

 Если ты никого не знаешь в Наркомпросе — это неважно. Они тебя знают. Даже я делала такие вещи пачками и уверена, что ты сделаешь это для меня. Я очень об этом прошу.

 Как Люба? я была бы очень рада, если б она мне написала. Ау, Люба! Помните, как мы встречались на Бессарабке?

 Я преподаю в Ташкентском университете английский язык. Живу с Анной Андреевной [Ахматовой]. Она скоро уезжает, а я может здесь останусь.

Если будете пить вино, выпейте за живых и мертвых и пришлите о том телеграфное извещение.

А мы выпьем за вас.

Любушка, целую.

И Илью целую.

                  Ваша Надежда Мандельштам.

Ташкент, Жуковского 54»92 .

Краткие воспоминания В. Д. Берестова о том, как он передал это письмо Эренбургу, вошли в его доклад и опубликованы93 . Приведу запись рассказа В. Д., сделанную мною у него на даче в Челюскинской 21 августа 1986 года: «Письмо Н. Я. к Эренбургу я, естественно, не читал94 . Приехав в Москву, я отправился к Евгению Яковлевичу Хазину и Елене Михайловне Фрадкиной и остановился у них (у меня были карточки, и я явился очень важно, с продуктами). Потом пошел к Чуковскому и сказал Корнею Ивановичу про письмо к Эренбургу. “Да я и сам могу позвонить Илье Григорьевичу”, — заметил он. В Ташкенте Надежда Яковлевна и Анна Андреевна [Ахматова] кое-чему меня научили, я знал импрессионистов и, придя к Илье Григорьевичу в “Москву”, в его очень уютный номер 406, увидел у окна на стене два пейзажа Марке. Потому первое, что я сказал Илье Григорьевичу: “Какой прелестный Марке!” — услышав это от пацана в ватнике95 , Илья Григорьевич оторопел, трубка выпала у него изо рта. Придя в себя, он усадил меня в кресло и сказал: “Читай”. Я прочел 21 стихотворение. Эренбург сказал: “Читай еще”. Я ответил: “Нет, не буду”. — “Почему?” — “Я всегда читаю 21, очко”. — “Ну, хорошо, а если напишешь новые, лучше этих?” — “Тогда выброшу что-нибудь из старых, но читать буду 21”. “Я вам прочитаю стихи моих товарищей”, — сказал я и начал читать с энтузиазмом стихи моих друзей Эдика Бабаева и Наталии Пушкарской (теперь поэтесса Н. Тетерникова96 ). Читал много, Илья Григорьевич меня прервал: “Твои лучше”. “Ну, хорошо, надо с тобой что-то делать, позвонить в Облоно Орлову (фамилию я запомнил). Посиди пока здесь”, — сказал Эренбург и ушел. Я сидел, ждал, потом он вернулся и сказал: “Пошли”. Мы шли по длинному коридору, Илья Григорьевич открыл дверь и ввел меня в квадратный номер, не такой уютный, как у него. За столом сидел поджарый человек в форме полковника. Это был Н. С. Тихонов, тогда — генеральный секретарь Союза советских писателей. Эренбург сказал, чтоб от Тихонова я зашел к нему снова. Тихонов спросил: “Сколько тебе лет?” Я ответил: “16”. — “Ну, 16 это не вундеркинд. В 16 и я хорошие стихи писал”. “Прочтите”, — сказал я. Он начал читать, я слушал, потом сказал: “Неплохо”. Тихонов был рассказчик увлекающийся: “А ты видел, как танцуют аисты на минаретах в Ташкенте?” — “Так ведь в Ташкенте не осталось минаретов”. — “Ах да, верно — в Бухаре!” И он, вскочив, начал показывать, как именно они танцуют. Потом вспомнил обо мне и позвонил Надежде Алексеевне Пешковой насчет меня, договорился, чтоб завтра мне с ней встретиться. Когда я вернулся к Эренбургу, он сказал: “Ну вот, я о тебе договорился. Тебя берут в школу в Горках Ленинских. Завтра поедешь”. На следующий день Н. А. Пешкова отвезла меня в Горки <…> Из разговоров об Эренбурге в Ташкенте помню обсуждение с Н. Я. его испанских стихов (мне попался номер “Знамени”97 ). Она сказала, что эти стихи перекликаются с поздним Мандельштамом. Был разговор о каком-то старом романе Ильи Григорьевича, и я потом нашел его у букинистов и прочел. Ну, и, конечно, у всех на слуху была его публицистика <…> Помню в том же 1944 году в Доме ученых вечер поэзии, на котором Илья Григорьевич читал свои стихи. Навсегда запомнилось “Самоубийцею в ущелье…”. Его оптимизм пришелся мне по душе <…> Бывал я и в доме Эренбурга. Обычно с Е. М. Фрадкиной; Ильи Григорьевича не было дома, принимала нас Любовь Михайловна <…> Когда вся страна читала мемуары “Люди, годы, жизнь”, я разговорился о них с Маршаком. “Интересное дело получается с этими мемуарами. Голубчик, вы заметили, что обо мне там всего одна фраза — “Маршак промолчал”98 . Это очень похоже на меня, чтобы я молчал?” — говорил С. Я. <…> В 1946 году, прочитав постановление о Зощенко и Ахматовой, я решил, что уж если они так больны, значит, и я нездоров и мне не надо писать стихи. И — бросил».

 С таким же письмом от Надежды Яковлевны пришел вскоре к Эренбургу и Э. Г. Бабаев и был поражен тем, что сказал ему Илья Григорьевич: «Уезжайте домой, чем дальше, тем лучше. Бросьте ваш институт, если он вам не по душе. Проситесь в армию, поезжайте в полк, служите, все будет лучше Литературного института, где вас затравят именно за то, что вас рекомендовала Анна Ахматова, за то, что вы привезли мне письмо вдовы несчастного Мандельштама»99 . Это было сказано еще до постановления 1946 года, сказано провидчески…

 Два поздравления с днем рождения — свидетельства непрерывающихся связей. 27 января 1951: «Сердечно поздравляем дорогого Илью Григорьевича= Фрадкина Хазин Мандельштам»100  — и 27 января 1952: «Сердечно поздравляем= Фрадкина Хазин Мандельштам»101 .

 О том, что произошло с Мандельштамом в лагере, Эренбург узнал в начале 1952 года, когда к нему пришел солагерник поэта биолог В. Л. Меркулов102 ; в 1971 году рассказ Меркулова был записан подробно, включая слова Мандельштама (их Эренбург приводить в мемуарах не счел возможным), сказанные перед смертью Меркулову: «Вы человек сильный. Вы выживете. Разыщите Илюшу Эренбурга… Я умираю с мыслью об Илюше. У него золотое сердце», а также высказывание о писателе: «Эренбурга считал талантливым очеркистом, но слабым поэтом»103 . Надежда Яковлевна прокомментировала предсмертные слова мужа так: «Он правильно указал биологу на Эренбурга <…> потому что никто из советских писателей, исключая Шкловского, не принял бы в те годы такого посланца»104 . Другой солагерник Мандельштама — Ю. И. Моисеен-
ко — через 53 года после 1938-го, подвергая сомнению рассказ Меркулова, привел иные слова Мандельштама: «Мне бы Илью Григорьевича разыскать. Если бы он знал, что я здесь, он бы меня отсюда вытянул»105 .

 На рассказ Меркулова ссылается в недатированном письме Эренбургу Н. Я. Мандельштам — это карандашная записка:

«Илья Григорьевич!

Я поняла про твой портрет на плакате. Это то, что увидел Пикассо, это то, что понимал Ося в тебе, а следовательно и я. Доказательство у тебя было — если б не это представление, он не назвал бы тебя перед смертью. Портрет удивительный — в пятьдесят бабы сантиментальны; я не могла его забыть. Целую тебя — старого друга.

                     Надя»106 .

Упомянутый в этом письме плакат с портретом Эренбурга работы Пикассо выпущен в Париже к выходу в 1948 году перевода романа «Буря»; плакат в 1954—1955 годах висел у Эренбурга дома107 .

 Последняя встреча Эренбурга с Н. Я. в ту мрачную эпоху состоялась на самом ее излете (про излет стало ясно 5 марта 1953 года, а в феврале никто не знал, что ждет впереди, хотя предчувствия были жуткие). Н. Я. написала об этом так: «“Я готов ко всему”, — сказал мне Эренбург, прощаясь в передней. Это была эпоха дела врачей и борьбы с космополитизмом, а его черед надвигался. Эпоха следовала за эпохой, а мы всегда были готовы ко всему»108 .

 

б) Время «Оттепели» и мемуаров «Люди, годы, жизнь»

 

 С 1953 года дружеские связи Надежды Яковлевны с Эренбургом стали регулярными и не прерывались до его смерти... Вот ее слова об Эренбурге: «Среди советских писателей он был и оставался белой вороной. С ним единственным я поддерживала отношения все годы. Беспомощный, как все, он все же пытался что-то делать для людей. “Люди, годы, жизнь”, в сущности, единственная его книга, которая сыграла положительную роль в нашей стране»109 .

 Среди записок, сохранившихся у тогдашнего секретаря Эренбурга Л. А. Зониной, есть две, относящиеся к лету 1953 года, где упоминается Н. Я.; первая — записка Эренбурга с дачи в Москву: «Спросите у жены В. Шкловского не знает ли она, где Н. Я. Мандельштам», а другая — письмецо Зониной Эренбургу, написанное в июле-августе: «Звонила Надежда Яковлевна. В Министерстве по-прежнему волокита. Все время обещают, но ничего не дают. Она боится, что настанет первое сентября, и ей скажут, что все укомплектовано. Спрашивает, что ей делать», на нем помета Ильи Григорьевича: «Запрашивали ли Вы секретаря Каирова?»110  И. А. Каиров — министр просвещения РСФСР в 1949—1956 годах; сюжет этой записки связан с уходом Н. Я. из Ульяновского пединститута в марте 1953 года и попыткой до нового учебного года устроиться в другой педвуз; Эренбург участвовал в этих ее хлопотах, — в итоге Н. Я. отправилась в Читу; об этом ее письмо Л.М. Козинцевой-Эренбург:

«21 августа

Дорогая Люба!

Я пишу Вам ночью, очень усталая, после того как целый  день укладывалась. 19 [-го] меня ошеломили тем, что приказ о моем назначении в Читу на подписи у министра. До этого я слышала что угодно, кроме слова Чита. 20-го мне дали 600 р. на дорогу (в то же утро я достала билет, который стоил 700). Нынче  укладываюсь, завтра еду. Езды — 7 суток. Ртуть замерзает.

 Сдвиг произошел после возвращения из Ульяновска инспектора. Утром 19-го у меня был с ней разговор, который кончился тем, что она обещала посмотреть, сколько на меня доносов написал Ульяновский Пединститут, и узнать, почему я не получаю назначения. Оно возникло в два часа. Впрочем, неизвестно, как примет меня Чита111  — не заморозит ли она меня вместе с ртутью. Отправляя, мне наговорили много милых слов. Плохую характеристику на руки не выдали. Приказ подписал зам. министра, хотя обычно достаточно зав. отдела кадрами. Еще пикантная деталь — я не поступаю на работу, а перевожусь из Ульяновска. Куда девались пять месяцев безделия? Юридически я могла бы получить за них зарплату. Вот моя короткая история. Я целую Вас и благодарю Илью Григорьевича за то, что он принял участие в моей судьбе. Но я очень устала, боюсь приема в Чите, которая успела мне возвратить документы еще летом, боюсь холода, работы, востока и семи дней пути.

О Миле112 . Я была у нее перед отъездом. Она просила Вас благодарить за все, что Вы для нее делаете. Ей было немного лучше — ей в этот день откачали гной. Доктора сказали ее приятельнице Медведевой, что она не так безнадежна, как нам кажется. Я просила через Ирину113  передать Елене Михайловне Аренс114  немного денег для Мили. Я бы дала их сама, но Вы знаете, что я долго сижу без заработка. Я шутя тоже сказала Ирине, что то, что я сама не хожу с ручкой — прямой доход всех моих друзей (продержалась я ловко). Миле нужно немного прокорму. Там еда не слишком хороша — а ей, как туберкулезной — нужно есть. Соне не давайте — Миля сама понимает, до чего девчонка безалаберна, и очень обрадовалась согласию Ел. Мих. с ней повозиться. Тем более, что Ел. Мих. и добрая и хозяйственная женщина. Она будет посылать с Соней передачи. Заранее благодарю Вас за помощь Миле.

Целую. Надя. (Я боюсь Читы115 .)

Я сказала Миле, что вы готовы ей помогать до выздоровления и она плакала»116 .

 В 1954 году напечатали повесть Эренбурга «Оттепель», давшую всемирно утвердившееся название новой, послесталинской эпохе СССР; в письме Н. Я. Эренбургу 1955 года ощущается общий резонанс его повести:

«25 марта,

Дорогой Илья Григорьевич!

Очень хотелось бы тебя видеть. Рада тебе сказать, что я много слышу о тебе добрых и теплых слов.

 Знаешь, что самое главное? спокойно работать. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы это была книжка о поэзии. Я верю в нее. Любопытно, что всех интересует вопрос, о чем будет твоя следующая книга, и очень часто предполагают, что это будет либо стихи, либо книга о стихах.

 Целую тебя крепко.

                         Надя.

Любочка, улыбнитесь — я вас целую»117 .

 В 1955 году, начав борьбу за реабилитацию Мандельштама письмом в Прокуратуру, Н. Я. назвала в нем трех писателей, могущих дать убедительную для этого органа характеристику погибшего поэта: А. Сурков, К. Чуковский и И. Эренбург. 28 февраля 1957 года, после реабилитации Мандельштама по последнему делу, Союз писателей учредил комиссию по его наследию, включив в нее и Эренбурга.

 В 1959—1965 годах Илья Григорьевич работал над мемуарами «Люди, годы, жизнь»; писались они на пределе возможного по условиям тогдашней цензуры, купюр при печатании было множество; 14-я глава 2-й книги («Новый мир», 1961, № 1), посвященная Мандельштаму, для массы советских читателей оказалась первым открытым повествованием о зап-рещенном и уничтоженном поэте (среди девяти русских поэтов ХХ века, которым посвящены в книге «Люди, годы, жизнь» портретные главы, — лишь Маяковский, Есенин и Брюсов тогда издавались в СССР). В главе о Мандельштаме полностью или фрагментарно впервые публиковались его стихи, широко цитировался неопубликованный «Разговор о Данте»; автор открыто признавался читателям, что многое в поэзии Мандельштама оценил не сразу (процитировав «Tristia», он написал: «В первые годы революции его словарь, классический стих многими воспринимались как нечто архаическое <…> Мне эти строки теперь кажутся вполне современными, а стихи Бурлюка — данью давно сгинувшей моде <…> Стих Мандельштама потом раскрепостился, стал легче, прозрачнее»118 ). Задача Эренбурга поведать молодым читателям о неизвестном им гениальном поэте корректировалась тем, чтоб не помешать выходу в СССР стихов Мандельштама119  (до чего, заметим, Эренбург так и не дожил). Отсюда педалированная ремарка: «Никогда он не отворачивался от своего века, даже когда волкодав принимал его за другого» — или существенное по идеологическим обстоятельствам времени признание, что осенью 1917 года «не только я, но и многие писатели старшего поколения, да и мои сверстники не понимали масштаба событий. Но именно тогда молодой петроградский поэт, которого считали салонным, ложноклассическим, далеким от жизни, тщедушный и мнительный Осип Эмильевич Мандельштам написал замечательные строки: “Ну, что ж, попробуем: огромный, неуклюжий / Скрипучий поворот руля…”»120 .

 Уже давно Мандельштам — классик; сегодня новым поколениям читателей нелегко понять времена, когда стихи его знали считанные единицы читателей поэзии и даже имя его было забыто, в то время как существовали утвержденные свыше списки «классиков» ХХ века, в которых почти никого из подлинных классиков не было. Даже после реабилитации поэта фактический запрет на его стихи продолжал действовать, и большинству старых литераторов, пусть и убежденных в значительности поэзии Мандельштама, сказать, а тем более написать о нем было боязно (внутренняя цензура оказывалась по существу партийной). Вот в какой обстановке появился в «Новом мире» эренбурговский портрет Мандельштама, ставший открытием поэта для молодых поколений читателей. Однако пример Эренбурга многих старых писателей лишь напугал; даже те, кто к Мандельштаму относились не враждебно, всё боялись сказать о нем внятно121 . Скажем, в вышедшей в 1966 году «Книге воспоминаний» М. Слонимского122  содержится 11 портретных глав писателей-современников, ценимых автором, но портрета Мандельштама среди них нет, лишь в главе «Старшие и младшие» в беглой череде питерских персонажей 1920 года — жителей «Дома искусств» — возникает на двух малоформатных страничках доброжелательная зарисовка, из которой читатель узнаёт, как Мандельштам сочинял стихи вслух, мешая спать соседям, каким он был бесприютным и внебытовым и как любил матросов Балтфлота, а во время кронштадтского мятежа боялся победы белых. И ничего больше. Это не осторожность первопроходца (вторая книга «Люди, годы, жизнь» была напечатана пятью годами раньше!), это давняя привычка улавливать, что можно и чего нельзя, хорошая память на то, как громила партийная критика эренбурговские мемуары. Напомним, что пиком осуждения главы о Мандельштаме стали статьи ленинградцев В. Назаренко («Звезда», 1961, № 6) о «буржуазной поэзии» Мандель-штама и А. Дымшица («Литература и жизнь», 19 октября 1961; «Октябрь», 1961, № 6), где главы мемуаров Эренбурга о Мандельштаме, Волошине, Цветаевой, Пастернаке именовались «реставрацией модернистских представлений».

 Положительных откликов о мемуарах Эренбурга тогда строжайше не печатали вообще. Лишь в новую эпоху стали доступны весомые суждения весьма пристрастных и строгих авторов — например, существенные для нашей темы слова о мандельштамовской главе «Люди, годы, жизнь» Ахматовой, как правило, не принимавшей воспоминаний своих совре-менников: «Удался портрет Мандельштама». «В Москве         это  наделало шуму, потому что впервые о нем по-человече-ски»123 . Общественное значение мемуаров Эренбурга хорошо понимала и ценила Н. Я. Мандельштам (это не мешало ее эмоционально резвым высказываниям о тех или иных деталях); вот суждение, сформулированное ею сразу после пассажа о Луи Арагоне: «Не сравнивайте его с Эренбургом, который разделил нашу жизнь — а она постоянно висела на волоске — и первым заговорил о погибших, отчаянно пробивая каждое слово, каждую строчку и каждое упоминание о мертвых. Ему не пришлось говорить полным голосом, потому что, заговори он так, ничего не попало бы в печать. Особенность Эренбурга в том, что он сумел стоять на грани дозволенного и тем не менее открывать истину среднему читателю. Инженер, средний технократ, сотрудник научных институтов — вот читатель Эренбурга, чьи нравы и взгляды он постарался смягчить. В начале шестидесятых годов была особая мерка для среднего интеллигента — читал он уже Эренбурга или нет. С человеком в “доэренбурговском состоянии” разговаривать не следовало, прочитавшие Эренбурга доносов не писали… И Паустовский, и Эренбург подготовили читателей Самиздата в едва очнувшейся от террора стране. Роль Эренбурга значительнее, потому что он затронул политическую тему, но отношение к нему хуже. Прочтя Эренбурга, читатель начинал что-то соображать и шел дальше, обижаясь, что получил неполную правду от первого просветителя. Со свойственной людям неблагодарностью он собирал факты, о которых умолчал Эренбург; делал выводы, не сделанные Эренбургом, и пожимал плечами: знаем мы этих осторожных чиновников и писателей… Он забывал, кому обязан своим пробуждением от гипнотического сна, а забывать такие вещи не следует…»124 

 Резкими критиками мемуаров «Люди, годы, жизнь» были не только партортодоксы, но и максималисты (теперь бы сказали, маргиналы); тех и других имел в виду Эренбург в тогдашних стихах: «Меня корили — я не знаю правил, / Болтлив, труслив — про многое молчу… / Костра я не разжег, а лишь поставил / У гроба лет грошовую свечу»; именно о бранивших Эренбурга максималистах говорится в дневнике А. К. Гладкова: «Нашелся в стране один человек, который пишет о Цветаевой, Мандельштаме и других, и сразу на него напустились, что “не так”»125 .

 Резонанс мемуаров Эренбурга в СССР подтверждала громадная почта писателя. Вот часть откликов, связанных с Мандельштамом. Из письма старого литератора Е. Г. Лундберга: «Я вдруг остро ощутил, что когда-то проглядел Осипа Мандельштама. Я ценил его поэзию, безотказно, по убеждению, печатал его стихи в “Знамени труда”. Он меня за что-то ненавидел, я это чувствовал, он не скрывал. В памяти остался фантом, а не человек, писавший эти прекрасные, отстоенные, неожиданные строки»126 . Из откликов читателей, прошедших сталинские лагеря, приведем надпись на присланной книжке: «Илье Григорьевичу Эренбургу. Спасибо Вам за Ваши теплые слова о Мандельштаме. 14 мая 1961 г. В. Шаламов»127 . Информативными и важными оказались письма солагерников Мандельштама; их Эренбург тут же передавал вдове поэта (вот его типичный ответ на такое письмо: «Москва, 6 июля 1962. Уважаемый Самуил Яковлевич, благодарю Вас за интересное письмо. Я сообщил о нем жене Осипа Эмильевича, проживающей в Тарусе, и уверен, что она Вам напишет и будет рада увидеть Вас. Я тоже был бы рад поговорить с Вами, но в Москве бываю, к сожалению, очень редко. Всего Вам доброго И. Эренбург»128 ).

Мемуары Эренбурга обсуждались во многих домах интеллигенции; Г. Глёкин записал о разговоре с Ахматовой 13 июля 1961: «У А. А. застал сегодня <…> милую Надежду Яковлевну <…> Говорили о Шкловских, о судьбе книг О. Э., об Эренбурге…»129 . 70-летие писателя прошло под знаком читательского успеха его мемуаров; 26 января 1961 года он получил из Москвы такую телеграмму: «Поздравляю требую индивидуального празднования втроем согласна придти доедать целую обоих = Надя Мандельштам»130 . В том же году Н. Я. приглашала Эренбургов к себе в гости: «Любочка! до меня дошли две вещи. Первая — вы испугались, когда позвонили из Тарусы, что со мной что-нибудь случилось. Если так — я тронута и обещаю, что пока что не случилось. Второе — неужели вы, правда, способны приехать? Я была бы очень рада. Мой зимний чужой дом очень удобный — приезжать надо погостить или хоть с ночевкой. В один день трудно, но устрою вполне удобную ночь; шофера тоже есть куда поместить, но можно отправить в гостиницу. Сделайте, Любочка, то, что нам не положено по возрасту и по образу жизни, — приезжайте. Снег уже лежит.

Илья Григорьевич, чудно приехать туда, куда ездить не привык, — это двойное путешествие. То есть ко мне в Тарусу. Приезжай — мы сразу помолодеем и развеселимся.

Целую обоих

                 Надя.

У меня есть телефон — отводная трубка от Оттенов131 . Калужский стол заказов Таруса 13. Позвоните!»131а

 В декабре 1962 года началась, а в марте 1963-го достигла апогея кампания нападок на мемуары «Люди, годы, жизнь»; пиком ее стала оголтелая, яростная речь Хрущева в Кремле 8 марта (центральная ее часть всецело была посвящена разоблачению мемуаров, которые Хрущев не читал). Эренбурга перестали печатать, его общественная деятельность была приостановлена. Верные друзья навещали его; немало приходило писем поддержки: писали и знакомые и незнакомые люди, хотя далеко не все доверяли почте выражение сочувствия опальному писателю. В той мартовской почте есть и это письмо: «Дорогой Илья Григорьевич! Я много думаю о тебе (когда думают друзья, то у того, о ком думают, ничего не болит), и вот, что я окончательно поняла. С точки зрения мелко-житейской плохо быть эпицентром землетрясения. Но в каком-то другом смысле это очень важно и нужно. Ты знаешь, что есть тенденция обвинять тебя в том, что ты не повернул реки, не изменил течение светил, не переломил луны и не накормил нас лунными коврижками. Иначе говоря, от тебя хотели, чтобы ты сделал невозможное, и сердились, что ты делал возможное.

Теперь, после последних событий, видно, как ты много делал и делаешь для смягчения нравов, как велика твоя роль в нашей жизни и как мы должны быть тебе благодарны. Это сейчас понимают все. И я рада сказать тебе это и пожать тебе руку.

Целую тебя крепко, хочу, чтобы ты был силен, как всегда.

Твоя Надя.

Любе привет»132 .

31 декабря 1963 года Вяч. Вс. Иванов писал Эренбургу: «Дорогой Илья Григорьевич, сердечно поздравляю Вас с Новым Годом и желаю Вам, чтобы будущий год был несравненно приятней прошедшего. В 25-летнюю годовщину гибели О. Э. Мандельштама я был у Надежды Яковлевны в Пскове, и она тепло о Вас вспоминала. Ваш В. Иванов»133 .

Еще в начале 1963 года Эренбург поддержал полезными советами французского писателя Армана Лану, готовившего передачу о Мандельштаме для французского радио134 , а  по просьбе редакции КЛЭ написал так и не опубликованную ими статью, которую использовал в 1965 году для предисловия к публикации стихов Мандельштама в № 4 журнала «Простор» (Алма-Ата); в этом предисловии три «Воронежские тетради» рассматривались как вершина мандельштамовской поэзии: «Стих окончательно раскрепощен, ощущение современности обостряется, слово всесильно» — эту публикацию осудила
9 сентября 1965 года «Литературная газета» из-за «трагических стихов», создающих «одностороннее представление о поэте», особо подчеркнув, что «не исправляет, а усугубляет такое представление предисловие к подборке, написанное И. Эренбургом». Поскольку в 1963 году на гребне развернутой просталинскими силами ЦК и сдуру поддержанной Хрущевым (до его свержения оставалось около года) кампании было сорвано издание стихов Мандельштама в «Библиотеке поэта», 6 февраля 1965 года Эренбург написал в Секретариат ССП о необходимости «вынести решение об издании книги стихов Мандельштама и о предельном сроке ее выхода в свет»135 .

 В середине 1960-х годов Эренбург принял участие в хлопотах по квартирным делам Н. Я. Мандельштам. Начало этому положило ее письмо, переданное с оказией:

«Любочка! у меня к вам большая просьба. Вы, кажется, в добрых отношениях с Долматовским. Варюшка Шкловская бегает и просит людей, чтобы мне предоставили комнату, которая освобождается и переходит в ведение Союза или Литфонда в квартире Шкловских. (Эту комнату выделили для Виктора Бор. [Шкловского] и в ней живет Васильев, переезжающий в новый писательский дом.) Мне, конечно, пора переезжать в Москву. Главный в делах по распределению квартир — Долматовский. Не можете ли вы сказать ему, чтобы он посмотрел мое заявление. У меня была квартира в писательском доме в Москве — и Союз хитростью отобрал ее в 1938 году после Осиного ареста. Союз в таких случаях возвращает квартиры. Дело это реальное. (По 38-му году реабилитация у меня на руках.) Вот моя просьба.

 Я бегаю в свой Институт136 , думаю, как топить печку, мечтаю о ведре воды и теплой уборной. Здесь очень мило, но я устала.

 Мне какие-то физики объяснили, что на земле стало теплее, поэтому идет дождь. Я держу окна открытыми и мерзну.

 Здесь много всякого хлеба, есть мясо в магазинах и крупа. Я не ем каш, но люди довольны.

 Мое единственное развлечение здесь — исландские саги. Они, кстати, вышли в переводе. Дивная штука. Прочтите — не по-исландски, конечно. Вы тоже обольститесь.

 Целую вас, Любочка.

Если вам не хочется говорить с Долматовским — не надо. А если это просто, поговорите.

Привет Илье Григорьевичу.

                                  Надя.

Мое заявление будет передано Федину. С ним Варя говорила»136а.

С этим квартирным делом связана и записка Эренбургу его секретаря Н. И. Столяровой: «Илья Григорьевич, Н. Я. поехала за О. Э. в 1934, но квартира была за ней, она постоянно приезжала в Москву. Лишилась она прописки в 1938 году и не в ее интересах увеличивать срок отсутствия, тем более в противоречии с выпиской. Я проверила и точное название “конторы” и обнаружила, что МВД больше не существует, а есть Мин-во охраны общественного порядка»137.

 24 апреля 1965 года на мехмате МГУ состоялся первый в СССР вечер, посвященный Мандельштаму, на котором председательствовал и выступал Эренбург; говорили также
А. Тарковский, В. Шаламов, Н. Степанов и др.; Н. Я. на вечере присутствовала, но не выступала. Открывая вечер, Эренбург сказал: «Мне выпала большая честь председательствовать на первом вечере, посвященном большому русскому поэту, моему другу Осипу Эмильевичу Мандельштаму… Хочу сказать, что русская поэзия 20—30-х годов непонятна без Мандель-штама. Он начал раньше. В книге “Камень” много прекрасных стихов. Но эта поэзия еще скована гранитом. Уже в “Tristia” начинается раскрепощение, создание своего стиха, ни на что не похожего. Вершина — тридцатые годы. Здесь он зрелый мастер и свободный человек. Как ни странно, именно тридцатые годы, которые часто в нашем сознании связаны с другим, которые привели к гибели поэта, — определили высшие взлеты его поэзии. Три воронежские тетради потрясают не только необычной поэтичностью, но и мудростью. В жизни он казался шутливым, а был мудрым… Его, человека, убили не равные, но поэзия пережила человека. Она оказалась недоступной для волкодавов. Сейчас она возвращается… Жена Мандельштама прожила с ним все трудные годы, поехала с ним в ссылку, она сберегла все его стихи. Его жизни я не представляю себе без нее. Я колебался, должен ли я сказать, что на первом вечере присутствует вдова поэта. Я не прошу ее пройти сюда… » (далее его слова заглушил гром аплодисментов, они долго не смолкают. Все встают. Надежда Яковлевна, наконец, тоже встает и, обернувшись к залу, говорит: «Мандельштам писал: “Я к величаньям не привык…” Забудьте, что я здесь. Спасибо вам»)138 .

Когда на этом вечере стихи Мандельштама прочел студент МГУ Вадим Борисов139 , Н. Я. из зала послала Эренбургу записку: «Эренбургу (лично). Илья Григорьевич! По-моему такой уровень и такое чтение, как читал этот черный мальчик, в тысячу раз выше, чем могло бы быть в Союзах всех писателей. Скажи мальчику, как он чудно читал. Надя»140 .

Н. Я. Мандельштам познакомила Эренбурга с рукописью первой книги своих мемуаров; понятно, что он не мог не соотнести этот текст с книгой «Люди, годы, жизнь». Как мне рассказывала И. И. Эренбург, ее отец по прочтении сказал Надежде Яковлевне: «Ты пишешь всю правду и прочтут это у нас сто человек, которые и так всё знают. Я пишу только полправды, но прочтут это миллионы, которые не знают ничего». Так он думал, не принимая для себя идеи «тамиздата» и писания «в стол». Кто мог знать, что советский режим через тридцать лет падет и накануне этого книгу Н. Я. издадут в Советском Союзе? Однако падение режима в немалой степени связано с тем, что мотор перестройки — советскую интеллигенцию — первоначально просветили эренбурговские мемуары, их вклад в формирование «демократов первой волны» очевиден.

 Завершим наш обзор рядом материалов 1960-х годов.

 В послевоенных письмах всегда бездомная Надежда
Яковлевна называла своей «законной семьей»  семью брата Е. Я. Хазина («незаконной» была семья В. Г. Шкловской--Корди). Приведем два письма жены Е. Я. Хазина художницы Елены Михайловны Фрадкиной к Л. М. Козинцевой-Эренбург.

«Дорогая Любочка!

Сегодня узнали из письма Натальи Иван[овны Столяровой], что Илья Григорьевич болен. Она пишет, что воспаление легких. Сейчас я на телефоне — звоню Елене Ивановне141 , зная, как И. Г. не любит, когда говорят о его здоровье.

Меня все беспокоит, особенно Ваше состояние — я ведь знаю, как с ним трудно. Кто с Вами, моя бедняга? Что за ужасный год. Кто лечит Илью Григ.? С Вами ли Каневский?142  Как странно, что последние дни я все вспоминала, что мне говорил критического о моих работах Илья Григ.

Очень надеюсь, что ему уже лучше.

Ваша Лена, Надя и Евг. Як.

Целую. Любочка — берегите себя.

Буду звонить в Москву, чтобы Вас и его не волновать».

Второе письмо — в конверте со штемпелем: Верея, 1 сентября 1966:

«Дорогая Любочка!

Все время справлялась о Вашем здоровье143  у Савичей. Вчера, когда звонила, у них был Илья Григорьевич, так что говорила с ним. Он мне сказал, что у Вас нет никакого инфарк-та, так что волноваться нечего, но что он очень огорчается Вашим душевным состоянием. И я тоже, дорогая Любочка, в единственном письме, которое я от Вас получила в Верею, да и когда мы в последний раз виделись, мне показалось, что Вы стали спокойнее и нашли какую-то точку равновесия. Я уверена, что Ваше настроение связано с болезнью и как только вы встанете, а это Бог даст, будет очень скоро, пройдет и тоска. Я знаю по себе, что как только я физически немного отды-
хаю — так появляются и какие-то радости и бoльший покой. А еще хорошо, когда можно выговориться. Мне когда-то Сара[Лебедева]144  объяснила, что на этом основана тайна исповеди. Как будто на другого перекладываешь часть своих горестей. Вот я приеду совсем на днях (как только достану машину) и буду у Вас тотчас же. Предоставлю Вам свой жилет. Ведь я Вам часто изливаюсь, и мне всегда становится легче.

20-го сентября как будто назначено открытие моей вы-ставки, которую, я надеюсь, Вы к концу увидите. В этом году, хотя я работала очень много, показать Вам решусь всего работ 7. Остальное барахло. Должна Вам сказать, что я всегда думаю о наших с вами разговорах о живописи, пересматриваю свои позиции и, иной раз, Вам уступаю, как теперь, мне вдруг стал мало интересен Дюфи145  и Вашу книжку, которую Вы мне подарили, я вовсе не смотрю. Это лето было украшено чудной погодой. Меня радовало тепло, завтрак на веранде и особенно наш сад. Солнце как бы освещало мир со всех сторон. Мир казался много богаче, чем я видела его раньше, и для нас, стариков, тоже. А вот наступил холод, задул ветер и на меня напала тоска. Я с ней борюсь, ведь эти периоды проходят, пройдет и у Вас. Я в таких случаях принимаю “Мелипромип”. Он помогает. Спросите у врачей — может и Вам можно попринимать? Мы рассчитываем выехать четвертого, т. е. в воскресенье. Надя уже в Москве и добывает нам машину. Не унывайте, Любочка. Тоска гоняется за всеми и всегда так было с самыми замечательными людьми. Все с ней борются и у всех она сменяется другими настроениями. Так будет и с Вами. Ручаюсь!

Для меня будет радостью Вас увидеть, и я очень надеюсь, выздоравливающей. Целую Вас очень крепко.

 Всегда Ваша Лена.

P. S. Саша и Флора146  сегодня уезжают и едут в Малеевку. Они оба здоровы и Флора водит машину.

Евг. Яков. [Хазин] Вам очень кланяется.

Еще раз целую.

Привет Илье Григорьевичу и Ирине»146а.

В Москве Е. М. Фрадкина вручила Эренбургу проспект своей выставки работ 1961–1966 годов, надписав его: «Дорогому, всеми нами любимому Илье Григорьевичу от скромного автора выставки. Е. Ф.».

Наконец, едва ли не исповедальное письмо Надежды Яковлевны, написанное не раньше осени 1966 года, оно послано с оказией — на конверте надпись «Любе от Нади»:

«Дружок мой Любочка! Лена [Фрадкина] передала мне ваши добрые слова, и мне тоже захотелось сказать вам несколько слов.

У меня ощущение, что я начала жить с тех пор, когда мы встретились — очень важными девочками — в мастерской у Мурашко147 . И с тех пор у меня всегда было светлое чувство любви к вам и ощущение вашей дружбы. Оно не изменяло мне, хотя судьба разводила нас на неслыханные расстояния, но я всегда была уверена в вашем отношении и никогда не отходила от вас. Мы обе скупы на добрые слова и на признания, обе прожили трудную и разную жизнь, но всегда, по-моему, ценили наши редкие встречи вдвоем и всегда нам обеим было хорошо во время этих встреч (не то, чтобы я не ценила Илью Григорьевича — я люблю его и уважаю; но наши немногословные отношения — они “отдельные”). Это знала, между прочим, чуточку ревновавшая к вам Анна Андреевна, и она всегда спрашивала меня о вас и в угоду мне рассказывала, тысячу раз повторяя одно и то же, милые подробности ваших с нею встреч. Помните, как мы приезжали с ней к вам обедать и нас чуть не засыпало снегом? ей тогда пришлось пройти большой кусок пешком по глубокому снегу, и она очень испугалась. Поэтому она часто потом ворчала, что вы спрятались на дачу, куда ей не добраться, и что у вас нет обычая приходить к ней, когда вы приезжаете в Москву… Но не в этом дело, а в нас с вами. Мы были девчонками, стали женщинами, а потом старухами (хотя к вам это слово неприменимо, благодаря чуду вашей красоты, которой я всегда почему-то гордилась и хвасталась, почему? Ведь красота-то ваша, а не моя! а все-таки чуточку и моя, раз мы подруги); а вся жизнь-то все-таки, хоть и порознь, но чем-то была вместе; и вы моя подруга, с которой так хорошо посидеть и поговорить просто так — ни о чем — или о чем-нибудь, все равно как… Поправляйтесь же скорее и выходите из больницы, я брошу курить, и мы спокойно посидим рядышком. Хорошо? Ваша Надя»148 .

 Единственные, известные нам строки Ильи Григорьевича, обращенные к Н. Я., написаны 31 декабря 1966 года на фотокарточке с воспроизведением картины Пиросмани (Эренбург рассылал такие открыточки многим друзьям, поздравляя их с наступающим и, как оказалось, его последним Новым годом):

«Дорогая Надя, с Новым годом! Приходи! И. Эренбург. Целую Люба»149 .

 В середине августа 1967 года на даче во время работы над седьмой книгой «Люди, годы, жизнь» у Эренбурга случился инфаркт. 17 августа 1967 года Н. Я. писала в Москву Шаламову: «Меня ужасно беспокоит Илья Григорьевич. Как он? Напишите, что знаете»150 , а уже в ее письме Шаламову 6 сентября была такая фраза: «Приехали мы раньше, чтобы быть на похоронах»… На похоронах Ильи Григорьевича 4 сентября я в первый и единственный раз видел Надежду Яковлевну… Потом она вспоминала о толпах, которые пришли проститься с писателем, и о том, что в толпе были «хорошие человеческие лица. Это была антифашистская толпа, и стукачи, которых массами нагнали на похороны, резко в ней выделялись. Значит, Эренбург сделал свое дело, а дело это трудное и неблагодарное»151 .

 Даря Л. М. Козинцевой вышедшую уже после смер-
ти Эренбурга книгу Мандельштама «Разговор о Данте»,
Н. Я. надписала ее так: «Любе Эренбург — эту книжку, за выход которой так боролся Илья Григорьевич. Н. Мандель-штам».

 Осталось привести две телеграммы, посланные в годовщину смерти Эренбурга (1 сентября 1968 из Вереи: «Мыслями и душой с вами дорогая Любочка=Лена Надя Евгений Яковлевич») и в последний день рождения Л. М. Козинцевой (30 июня 1969: «Целуем поздравляем Любочку=Лена Надя Евгений Яковлевич»152).

 В заключение приведем свидетельство Б. А. Слуцкого о лежавшем с инфарктом Эренбурге: «Всего лишь за день до смерти он назвал Цветаеву и Мандельштама как самых близких, самых личных, самых пережитых им поэтов»153 .

 

1 Мандельштам О. Собр. соч. Т. 1. М., 1993. С. 181.

2 Эренбург И. Собр. соч. Т. 6. М., 1996. С. 418.

3 Журнал журналов. 1915. № 1. С. 8.

4 См. автобиографию ИЭ 1922 года: «Жамм, католицизм. Предполагал принять католичество и отправиться в бенедиктинский монастырь. Говорить об этом трудно. Не свершилось» (Новая русская книга. Берлин. 1922. № 4. С. 44).

5 Новь.1914. 26 февраля.

6 Париж, 1914.

7 Там же, тогда же.

8 Москва, 1913.

9 Новый журнал для всех. 1913. № 5.

10 Книги и рукописи в собрании М. С. Лесмана. М., 1989. № 2629.

11 Русская мысль. 1916. № 7.

12 Эренбург И. Поэзия Франсуа Вийона // Эренбург И. Собр. соч. Т. 6. С. 70.

13 Эренбург И. Стилистическая ошибка // Возрождение. 1918.
5 июня. Подробнее см.: Фрезинский Б. Из слов остались самые простые (Жизнь и поэзия Ильи Эренбурга) // Эренбург И. Стихи и поэмы. Новая библиотека поэта. СПб., 2000.

14 Эренбург И. Книга для взрослых // Эренбург И. Собр. соч. Т. 3. С. 531.

15 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 93. Лучших стихов Эренбурга, написанных в 1939 году, Мандельштам уже не застал.

16 Эренбург И. Стилистическая ошибка. Отметим, что в написанной в конце 1918 года статье Эренбурга «На тонущем корабле» в списке поэтов, «очарованных катастрофой», Мандельштам уже не значился.

17 См.: Фрезинский Б. Илья Эренбург в Киеве (1918—1919) // Минувшее. СПб., 1997. № 22. С. 248—335.

18 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 82; Соммер Ядвига. Записки. / Публ. Б. Фрезинского // Минувшее. М. — СПб., 1994. № 17. С. 131—133; Букиник Б. Воспоминания (запись Б. Фрезинского; собрание автора статьи).

19 Герштейн Э. Г. Новое о Мандельштаме. Paris, 1986. С. 27.

20 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М., 1989. С. 101; Мандель-штам Н. Вторая книга. М.: Московский рабочий, 1990. С. 20—21, 26.

21 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 1413. Л. 1.

22 См. их публикации в № 1 за 1—7 сентября 1919 года.

23 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 93.

24 См. финал цикла «Ночи в Крыму» (Коктебель, январь—март 1920).

25 Мандельштам О. Собр. соч. Т. 4. С. 26—27.

26 Купченко В. Ссора поэтов // Слово и судьба. Осип Мандельштам. М., 1991. С. 179.

27 Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. М., 1968. С. 26—29.

28 Гомель. 1919.

29 Не издана; составлявшие ее стихи вошли в книгу: Эренбург И. Раздумья. Рига, 1921.

30 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 101—104.

31 Эренбург Илья. Дай оглянуться... Письма 1908—1930. / Подг. изд. Б. Фрезинского. М., 2004. № 73.

32 Мандельштам Н. Вторая книга. С. 25.

33 Напечатана в № 4 (1 августа 1921); перевод на французский жены Элленса М. М. Милославской.

34 См. там же. С. 184–185; обратный перевод на русский Пита ван Пауке (Гент), разыскавшего для меня текст этой публикации.

35 Русская книга. Берлин, 1921. № 9.

36 Вещь. Берлин, 1922. № 1-2. С. 9; 31 мая 1922 года Эренбург писал М. Шкапской: «Сало (entre nous) — я. (Неужели Вы думали, что         кто-нибудь другой может избрать себе подобную фамилию?)». Salaud — по-французски «мерзавец».

37 Le disque vert. Paris — Bruxelles, Jullet 1922. № 3. P. 66.

38 Новая русская книга. Берлин. 1922. № 2. С. 19.

39 Там же.

40 Там же. № 9. С. 2.

41 Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. М.: Наталис, 2001. С. 83.

42 Минувшее. 1994. № 17. С. 125.

43 Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. С. 80. Дело в специфике жанра мемуаров: в отличие от статей и монографий, в них рассуждения о творчестве перемежаются повествованием о жизни; не случайно не одобрявшая книгу «Люди, годы, жизнь» Э. Герштейн в собственном рассказе об О. Э. от кратких и торжественных деклараций немедленно перешла к подробным анекдотическим картинкам, несравнимым по хлесткости с «эренбурговским Мандельштамом» (см. дальше).

44 Эренбург И. Собр. соч. Т. 1. С. 378, 394, 403.

45 Эренбург И. Собр. соч. Т. 2. С. 246—247.

46 Там же. С. 248.

47 Мандельштам О. Собр. соч. Т. 4. С. 65.

48 Эренбург И. Белый уголь, или Слезы Вертера. Л., 1928. С. 9, 210, 113.

49 Мандельштам О. Собр. соч. Т. 4. С. 104.

50 Письмо от 3 марта 1927 года (ксерокопия — собрание автора).

51 Мандельштам О. Прибой у гроба // На вахте. М., 1924.
26 января; Эренбург И. Об обыкновенном и о необыкновенном // Однодневная газета «Ленин». С. 2.

52 Миндлин Э. Осип Мандельштам // Осип Мандельштам и его время. М., 1995. С. 226.

53 Герштейн Э. Г. Мемуары. М., 1998. С. 37.

54 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 96.

55 Там же.

56 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 436. Л. 3об.

57 При этом она замечает, что в 1936 году Мандельштам мог на-
диктовать Эренбургу новые стихи (Мандельштам Н. Вторая книга.
С. 390) — между тем, в 1936 году Эренбург в СССР не приезжал.

58 Собрание автора.

59 РГАЛИ. Ф. 2441. Оп. 1. Ед. хр. 323. Л. 3.

60 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. С. 136.

61 Дружба народов. 1990. № 2. С. 252—254.

62 См.: Мандельштам О. Собр. соч. Т. 4. С. 459.

63 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 96.

64 Там же. С. 560.

65 Простор. Алма-Ата. 1965. № 4. С. 58.

66 Эренбург Илья. На цоколе историй… Письма 1931—1967 / Подг. изд. Б. Я. Фрезинского. М.: Аграф, 2004. № 206.

67 Поляновский Эд. Гибель Осипа Мандельштама. СПб. — Париж, 1993. С. 158.

68 Слово «лотерея» употреблял, говоря о том времени, Эренбург
(т. 7. С. 567), — непохоже, что удастся сказать точнее.

69 Шнейдерман Э. Дело Бенедикта Лившица // Звезда. 1996. № 1. С. 95.

70 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 569.

71 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. С. 110.

72 Мандельштам О. Собр. соч. Т. 4. С. 32.

73 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. С. 108—110.

74 Там же. С. 106.

75 Мандельштам О. Собр. соч. Т. 4. С. 449—450.

76 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. С. 107.

77 Там же. С. 21.

78 Кузин Б. Воспоминания. Произведения. Переписка; Мандель---         штам Н. Я. 192 письма к Б. Кузину. СПб., 1999. С. 170—173.

79 Герштейн Э. Г. Мемуары. С. 37.

80 Это совпадает с написанным в мемуарах Э. Герштейн — см. с. 61.

81 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 1423. Л. 1.

82 Эренбург И. На цоколе историй… № 490.

83 19 февраля 1939 года Шкапская писала в Ленинград Полонской: «Знаете ли Вы, что умер Мандельштам?»

84 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 388.

85 См.: Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 767.

86 Савы — ближайшие друзья Эренбургов О. Г. и А. Я. Савичи;
Л. М. Длигач
— поэт, работавший вместе с Мандельштамом в «Московском комсомольце».

87 Запись о разговоре с Ахматовой, навестившей Эренбурга в Мо-скве.

88 Мандельштам Н. Вторая книга. С. 390; там же есть такое замечание о времени после 1940 года: «Пути наши [с Эренбургом] разошлись, но добрые отношения сохранились — особенно с его женой Любой» (с. 20).

89 Кузин Б. Воспоминания… С. 637.

90 Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома. 1993. СПб., 1997. С. 206.

91 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 1865. л. 1.

92 Собрание автора.

93 Берестов В. Д. Мандельштамовские чтения в Ташкенте во время войны // Отдай меня, Воронеж. Третьи международные Мандельштамовские чтения. Воронеж, 1995. С. 341.

94 Текст этого письма я вскоре прислал В. Д.

95 В упомянутом докладе В. Д. Берестова есть дополнительные детали его тогдашнего портрета: «Я был советским школьником в линялом ватнике, зеленых брезентовых башмаках и выглядел лет на двенадцать».

96 Не уверен, что записал ее фамилию правильно, но переспрашивать не стал.

97 № 7 за 1939 год.

98 Эпизод из 1-й книги; Эренбург написал, что никогда не мог разгадать пушкинских строк «На свете счастья нет, но есть покой и воля…», и однажды, в день пушкинского юбилея 1949 г. спросил об этом Самуила Яковлевича: «Маршак ничего не ответил» (т. 6, с. 393). В «Люди, годы, жизнь» имя Маршака встречается 12 раз; Эренбург предполагал посвятить ему главу в незаконченной 7-й книге.

99 Вопросы литературы. 1995. № 4. С. 305.

100 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 2464. Л. 83.

101 Там же. Ед. хр. 1866. Л. 1.

102 Об этом говорится в главе о Мандельштаме «Люди, годы, жизнь» (см. т. 7, с. 100–101).

103 Нерлер П. С гурьбой и гуртом… Хроника последнего года жизни О. Э. Мандельштама. М., 1994. С. 37, 38. Мандельштам имел в виду книги очерков Эренбурга «Белый уголь, или Слезы Вертера» и «Виза времени» (1931).

104 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. С. 363.

105 Поляновский Эд. Указ. соч. С. 183.

106 Собрание автора.

107 С другой стороны, в РГАЛИ (Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 3995) хранится пустой конверт от неизвестного письма Н. Я. к Эренбургу от 20 сентября 1956 года (незадолго до открытия в Москве выставки Пикассо) — м. б., это конверт от приведенной записки.

108 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. С. 108.

109 Мандельштам Н. Вторая книга. С. 20.

110 Ксерокопии — собрание автора.

111 Н. Я. Мандельштам была зачислена на должность старшего преподавателя Читинского педвуза 1 сентября 1953 года и проработала там до августа 1955 года.

112 Речь идет о приятельнице Н. Я., художнице-модельере, репатриантке из Франции, Эмилии Васильевне Гринберг, которой по просьбе Н. Я. помогала и Л. М. Козинцева-Эренбург.

113 Возможно, речь идет об Ирине Ильиничне Эренбург (1911— 1997), дочери писателя.

114 Е. М. Аренс (1902–1988) — педагог, близкий друг Н. Я., жена советского дипломата Ж. Л. Аренса (1889–1938), которого Эренбург знал в Париже, где Аренс был советником советского посольства, и который упоминается в главе о Литвинове мемуаров «Люди, годы, жизнь» (т. 8, с. 348).

115 25 сентября 1953 года Н. Я. сообщала В. Г. Шкловской-Корди: «Про Читу я писала — это чудный город, красив и необыкновенен. Дорога меня потрясла <…> Здесь мне пока хорошо. Хотелось бы побольше покоя» (см.: «Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников». С. 318).

116 Собрание автора.

117 Там же.

118 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 97.

119 У Эренбурга был печальный опыт: публикация в 1956 году его статьи о Цветаевой в альманахе «Литературная Москва» на шесть лет отодвинула выход уже подготовленной первой в СССР посмертной книги ее стихов. Фактически именно кампания против мемуаров Эренбурга в 1963 году отодвинула выпуск подготовленного в «Библиотеке поэта» тома Мандельштама на 10 лет.

120 Эренбург И. Собр. соч. Т. 7. С. 31.

121 Отметим лишь удачную публикацию в 1964 году Н. К. Чуковским воспоминаний о Мандельштаме и его стихов в № 8 журнала «Москва».

122 В начале 1920-х годов М. Слонимский, как и Мандельштам, жил в общежитии питерского Дома искусств и, по утверждению сына Слонимского, Мандельштам был любимым поэтом его отца (см.: Невское время. 1997. 26 ноября).

123 См.: Фрезинский Б. Эренбург и Ахматова // Вопросы литературы. 2002. № 2. С. 277—278.

124 Мандельштам Н. Вторая книга. С. 148.

125 In memoriam. Исторический сборник памяти А. И. Добкина. СПб., 2000. С. 459.

126 Письмо от 9 марта 1961 года — см.: Эренбург И. На цоколе историй… № 467.

127 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 2366. Л. 1.

128 Письмо С. Я. Хазину (РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 1020. Л. 1); его письмо Эренбургу см.: Павел Нерлер. Указ. соч. С. 40—41, там же приводится письмо Эренбургу еще одного читателя его мемуаров — солагерника Мандельштама Д. И. Золотницкого (с. 41—44) .

129 Вопросы литературы. 1997. № 2. С. 310.

130 Собрание автора.

131 Имеются в виду писатель Н. Д. Оттен и его жена Е. М. Оттен.

131а Собрание автора.

132 Местонахождение подлинника неизвестно; ксерокопия была предоставлена Дж. Рубинштейном И. И. Эренбург.

133 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 1606. Л. 3.

134 Эренбург И. На цоколе историй… № 505.

135 Там же. № 552.

136Псковский пединститут, где Н. Я. работала старшим преподавателем.

136а Собрание автора.

137 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 2194. Л. 1.

138 Цит. по отчету о вечере см.: Грани, 1970, № 77. С. 82—88.

139 На программке вечера Эренбург вписал его фамилию от руки (РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 3225. Л. 2).

140 Собрание автора.

141 Московская домработница Эренбургов, которые находились на подмосковной даче в Новом Иерусалиме.

142 Врач-кардиолог, лечивший Эренбургов.

143 Л. М. Козинцева-Эренбург перенесла инфаркт.

144 Скульптор С. Д. Лебедева (1892—1967), дружившая с Эренбургами.

145 Рауль Дюфи (1877—1953) — французский художник.

146 Имеются в виду художник А. Г. Тышлер и его жена искусствовед Ф. Я. Сыркина.

146а Собрание автора.

147 Александр Александрович Мурашко (1875—1919) — известный киевский художник.

148 Собрание автора.

149 Там же.

150 Знамя. 1992. № 2. С. 171.

151 Мандельштам Н. Вторая книга. С. 20—21.

152 Собрание автора.

153 Цит. по: Тень деревьев. Стихи зарубежных поэтов в переводах Ильи Эренбурга. М., 1969. С. 12.