Юлиан Григорьевич Оксман при жизни, как известно, не был избалован похвалами: его либо нещадно ругали, либо — по приказу кремлевских правителей — замалчивали. И после его смерти десятки лет запрещено было хотя бы упоминать в печати имя ученого, всегда бесстрашно противостоявшего официальной догматике, задушенного советской властью.

И лишь в 90-е годы прошлого века наконец-то начали публиковаться воспоминания об Оксмане его учеников и коллег, письма Юлиана Григорьевича, которые представляют исключительный интерес не только для характеристики его взглядов, но и для истории гуманитарной науки и общественной жизни того бесовского времени. Особенно ценно капитальное издание «Марк Азадовский, Юлиан Оксман. Переписка. 1944—1954», великолепно прокомментированное К. М. Азадов­ским.

Публичные (а не только в узком кругу или в письмах!) высказывания Оксмана о литературных и общественных событиях тех лет, о конъюнктурщиках и шарлатанах, верховодивших в ту пору отечественной наукой, о литературоведах и писателях — агентах Лубянки, были настолько ошарашивающе смелыми и бескомпромиссными, настолько отличались от общепринятого, что и сегодня кое-кому так и хочется хорошенько укоротить Юлиана Григорьевича, откорректировать по-советски его переписку, отсечь неугодные и раздражающие оценки и характеристики.

 В рецензии на переписку  Оксмана с  К. Чуковским, изданную А. Гришуниным, Е. Ларионова глубокомысленно рассуждает, что, мол, «мнения Оксмана глубоко индивидуальны, его отношение к людям и фактам той действительности <?>, из которой он долгие годы был насильственно вырван, пристрастно и по вполне понятным причинам не всегда справедливо»¹. Прошу прощения за наив­ный вопрос: неужели все, кто преспокойно и удачливо прожил всю светлую эру советских годов, всегда так уж беспристрастны и объективны?

Е. Ларионова явно осуждает К. Азадовского, который «не только отказался от любого рода купюр, но и снабдил письма подробнейшим комментарием, “подкрепляющим” в ряде случаев оценочные высказывания Оксмана выдержками из его переписки с другими адресатами»². Зато она считает превеликой заслугой А. Гришунина отказ от «развернутых комментариев», усматривает в этом мудрую «публикаторскую позицию», разумную «“сдержанность” публикатора». Что верно, то верно, если, конечно, подразумевать под «сдержанностью» А. Гришунина его отказ не только от серьезных комментариев, но даже от мало-мальски толковых примечаний³.

«Сердитые слова, запальчивость» историка литературы не приемлют и составители саратовского сборника об Оксмане⁴ — прямые наследники тех, кто полвека назад всячески унижал и травил ученого в поволжском городе (не зря же, по горькому признанию Юлиана Григорьевича, «пять лет в Саратове были более суровой школой для духа, чем десять лет Колымы»⁵). Не знаю, как готовился этот сборник, все ли письма Оксмана, оказавшиеся в распоряжении редакции, были опубликованы (зачем-то придумана байка, будто бы КГБ в Саратове охотился за письмами Юлиана Григорьевича), но в этом издании, где опубликовано много писем ученого к саратовским филологам и историкам, отыскалось всего-то несколько его нелестных замечаний о светилах советского научного небосклона.

Но не все нынешние литературоведы довольствуются только замалчиванием или скромной критикой «вызывающих замечаний» Оксмана.

Под заголовком «“Искренне ваш Юл. Оксман” (Письма 1914—1970-х годов)» «Русская литература» (2003, № 3, 4; 2004, № 1, 2) начала печатать письма Оксмана к петербургским ученым (публикация М. Эльзона, предисловие В. Рака, примечания В. Рака и
М. Эльзона). Публикацию можно по праву назвать беспрецедентной в нашей науке: впервые обнародуются сотни писем выдающегося деятеля отечественной филологии; комментарии кажутся серьезными и основательными. Предоставляя так щедро страницы журнала для писем Оксмана, редакция «Русской литературы», вероятно, понимала масштаб личности Юлиана Григорьевича, его значение как ученого и общественного деятеля.

Можно было бы только порадоваться, что столько писем Окс­мана наконец-то дойдет до специалистов и рядовых читателей, если бы не странная цель публикаторов-комментаторов.

В предисловии к публикации В. Рак вначале воздает, так уж нынче положено, хвалу заслугам Оксмана как выдающегося ученого: «Глубокий и многосторонний исследователь, долженствовавший быть гордостью советской науки, которую он обогатил важнейшими, фундаментальными трудами в разных областях литературоведения. Принципиальный поборник научной истины, последовательно ее отстаивавший в смелом противостоянии всякого рода идеологической конъюнктуре и конформизму, партийно-административному диктату и цензурному давлению, непримиримый враг недобросовестности и халтуры» (2003, № 3, с. 138) и т. д.

Но не зря еще древние классики мудро предостерегали: бойтесь данайцев, их коварных подарков и лживой хвалы. Уже на следующей странице, как в волшебном королевстве кривых зеркал, все переворачивается и портрет «принципиального поборника научной истины» рисуется уже совсем иными красками. Рак категорически оспаривает публикацию «полных текстов писем Оксмана» К. Азадовским, уверяя, что тот, дескать, завел читателей — ну куда бы вы подумали? — «на коммунальную кухню советского литературоведения, где — как на любой коммунальной кухне, в любом заку-
лисье — тлеют и кипят мелкие и крупные обиды, рождаются и затихают ссоры и склоки, образуются и распадаются группировки и у самых прекрасных людей обнаруживаются слабости и черты, их не украшающие, но не составляющие суть их характеров. Не хочется и не нужно говорить об этих сторонах личности Оксмана, проступивших отчетливо в его эпистолярных излияниях, которые следовало бы предать гласности и подвергнуть оценке много позднее, дождавшись времени, когда уйдут из жизни поколения, для которых его образ наполнен острым публицистическим содержанием <?> и которые готовы либо видеть происходившее на этой кухне его глазами, либо вступать с ним в ожесточенный спор» (с. 139).

Так вот, оказывается, какой истинный облик этого «принципиального поборника научной истины»! Коммунальный склочник, оголтелый завистник, злобный хулитель советских литературоведов. Да еще навешивается Оксману и обвинение в групповщине — сегодня попросту вздорное (больше трех не собираться!), а некогда одно из самых грозных и опасных.

Рак продолжает клеймить: «Письма Оксмана содержат множество злых, уничтожающих, оскорбительных и (самое меньшее) обидных отзывов о разных людях и их трудах...» Имена этих «разных людей» автор предисловия почему-то засекретил, но осмелюсь предположить, что он кровно обиделся за известных корифеев Пушкинского дома Н. Пиксанова и Б. Мейлаха.

Разумеется, Рак волен сметь свое суждение иметь о переписке Оксмана, но позвольте, зачем же в таком случае печатать огромную подборку его писем, да еще без так милых сердцу Рака спасительных купюр? Ну выкинули бы нехорошие замечания Юлиана Григорьевича, и все так славно поуспокоились бы: и обиженные и униженные советские корифеи, и господа публикаторы-комментаторы из «Русской литературы».

Но увы, после книги, изданной К. Азадовским, «купированные публикации переписки Оксмана невозможны, потому что любое отточие в угловых скобках будет вызывать подозрение в сокрытии каких-то важных разоблачительных фактов о неблаговидных поступках людей». «Только поэтому редакция “Русской литературы”, принципиально не одобряя бестактности, допущенной в некоторых изданиях переписки Оксмана, сочла все же допустимым напечатать без каких-либо изъятий подборку его писем к ленинградским ученым. Сопроводительные комментарии не имеют в виду ни подтверждать и ни опровергать его оценки (это — дело будущего)...» (с. 140). Итак: принципиально не одобряем публикацию писем без купюр, но беспринципно печатаем полностью все письма!

Вопреки заявленной декларации, сочинители длиннющих ком­мен­тариев, похожих на обвинительные статьи против Оксмана, — те же Рак и Эльзон — вовсе не собираются тихо ждать наступления далекого и туманного будущего, до коего еще неизвестно кто до-
живет, а кто и нет. Посему они уже сегодня энергично берутся за дело.

Рак—Эльзон даже не пытаются хоть как-то замаскировать свою явную неприязнь к Оксману. В чем только пушкинодомские комментаторы не уличают Юлиана Григорьевича! И в мании величия, и в научной некомпетентности, и в легкомысленной переменчивости своих суждений, и в элементарной недобросовестности и нечестности. И вовсе дико звучит обвинение человека, жившего всегда более чем скромно, даже по советским мерками, в гонорарном стяжательстве.

Чуть ли не все высказывания Оксмана продиктованы, как нам услужливо объясняют, не серьезными научными соображениями, а лишь обыкновенной житейской завистью к более удачливым конкурентам. В советскую голову ну никак не может прийти простенькая мыслишка: если кто-то говорит не так, как положено, то это вовсе не значит, что он хулитель и завистник, если не еще похуже.

Историк С. Штрайх якобы «вызывал у него стойкое раздражение как автор трудов по истории декабристского движения...», а Ф. Головенченко — как «конкурент по изданию “Письма Белинского к Гоголю”» (2003, № 4, с. 189).

По версии комментаторов, Оксман был предрасположен «обстоятельствами своей жизни охотно верить в неблаговидные поступки людей...» (2003, № 3, с. 175). Многолетнюю научную полемику Юлиана Григорьевича с Б. Томашевским и другими известными специалистами по Пушкину Рак—Эльзон переводят в разряд поистине коммунальной свары: «Очередной аккорд злобных и несправедливых, если не сказать клеветнических, нападок на покойного ученого...» (2004, № 2, с. 203). Оксман, дескать, не только «обвинял в плагиате» своих коллег-пушкинистов (2003, № 3, с. 165), но даже «опустился до уровня дурного заказного фельетона времен довоенной кампании против пушкинистов...» (2003, № 4, с. 196).

А еще одного сотрудника Пушкинского дома — В. Базанова Юлиан Григорьевич крушил лишь потому, что тот, «как и другие декабристоведы 1950-х годов», не принадлежал «к ближайшему кругу друзей (М. К. Азадовский) и саратовских учеников Оксмана...»; он, мол, высокомерно считал «сделанное им самим в этой области недостижимым для исследователей нового поколения эталоном» и обвинял «многих из них в заимствованиях из его трудов без упоминания его имени» (2003, № 4, с. 187).

Но да не подумайте, что так яро наши комментаторы бьются токмо за честь светил Пушкинского дома. Посмел, да, посмел Юлиан Григорьевич сказать очень даже нелестное слово о диссертации аспиранта ИРЛИ В. Ерофеева: «Не то страшно, что такие ерофеевы пишут диссертации, а то, что их безграмотный бред печатается под маркой Института литературы Академии Наук СССР, дискредитируя и советскую науку, и литературу о Пушкине». И хотя, как видно из того же комментария, даже в официальном отзыве за подписью заведующего кафедрой журналистики Ленинградского университета А. Западова говорилось, что, по мнению членов кафедры, «диссертация страдает “серьезными недостатками”, а автореферат написан неудовлетворительно», Рак—Эльзон с нескрываемым торжеством венчают подробнейшую справку об очередном соискателе ученой степени наглым и хамским ответом Ерофеева (в ответ на упрек официального оппонента Пушкинского дома В. Мануйлова, что диссертант не цитирует Оксмана): «Оксман не понял ни Пушки­на, ни Токвиля» (2003, № 3, с. 172, 173). И ни словечка о даль-
нейших литературоведческих подвигах пушкинодомского аспи-
ранта!

Саркастическое — и абсолютно справедливое — замечание Оксмана о научной бесплодности А. Еголина и Ф. Головенченко наши комментаторы пытаются опровергнуть справкой о занимаемых этими партсановниками высоких служебных постах! (см.: 2003, № 4, с. 189). А его скептический отзыв о книге В. Евгеньева-Максимова о Некрасове, в которой можно было найти кое-какие факты, но невозможно было отыскать хоть одну мало-мальски оригинальную мыслишку, квалифицируется как «явно неадекватная оценка» (2004, № 1, с. 179).

Стремление изловить и изобличить ученого в противоречивых высказываниях доходит до курьеза. В 1952 году Юлиан Григорьевич, желая помочь доценту А. Иванову, оказавшемуся в Саратовском университете после десяти лет лагеря, защитить в Ленинграде диссертацию по советской литературе, просит П. Беркова оказать «ему честь быть официальным оппонентом на защите его диссертации в ИРЛИ». Отзыв Оксмана о работе соискателя, хотя и положительный, но достаточно сдержанный: «<...> далеко не все мне в его диссертации нравится» (2003, № 4, с. 192).

Увы: надежды Оксмана на бывшего узника ГУЛАГа не оправдались. Когда в Саратове вышли книги А. Иванова «Роль Коммунистической партии в становлении и развитии советской литературы» (1958) и «Роль мировоззрения в творчестве писателя» (1961), очень поверхностные, да еще полные заимствований из чужих трудов, то мнение Юлиана Григорьевича об их авторе, естественно, круто изменилось (см. рецензию на последнюю книгу: Покусаев Е., Жук А. Серьезная тема и ее воплощение // Вопросы литературы. 1963. № 4. С. 200—207. Еще более обширная и резкая редакционная статья об этой же книге — в ответ на демагогическое «Решение собрания партгруппы кафедры диалектического и исторического материализма Саратовского университета от 19 июля 1963 года» — осталась неизвестной ученым комментаторам из «Русской литера­ту­ры», — см.: О критике, самокритике и ненаучных формах полемики // Вопросы литературы. 1964. № 1. С. 54—71). А Рак—Эльзон опять-таки возликовали: вот до чего же непоследовательный и неискренний человек этот Оксман! (см.: 2003, № 4, с. 192).

Да и посудите сами, как же можно доверять человеку, ежели одно (если бы только одно!) из его заявлений нашим комментаторам «представляется неискренним и не заслуживающим доверия» (2003, № 3, с. 166). Стоит Оксману выразить сожаление — и тут он, как нас уверяют Рак—Эльзон, неискренен! (см.: 2004, № 2,
с. 200). Заголовок публикации «Искренне ваш Юл. Оксман» после прочтения всех этих обвинений звучит как злорадная ирония.

Ученый третируется авторами комментария чуть ли не как нерадивый аспирант или дипломник, не умеющий толком ничего довести до конца, завершить свои же замыслы (см.: 2003, № 4,
с. 190—191).Хотя Юлиан Григорьевич за свою жизнь успел сделать куда больше и, разумеется, куда квалифицированнее, чем многие университетские кафедры и институты за десятки лет. И это — несмотря на десять лет ГУЛАГа. Несмотря на две пятилетки фактической ссылки в Саратове.Несмотря на изгнание из науки в последние годы его жизни.

Нечего и говорить, Оксман никогда не считал свое мнение истиной в последней инстанции (как хотят уверить читателя Рак—Эльзон), подобно «основикам»: так он презрительно именовал — на лекциях! — чтецов основ марксизма-ленинизма. Но он никогда не боялся прямо называть холуев — холуями, клеветников — клеветниками, душителей свободы — душителями свободы. В любое время, в любой аудитории. За что и получил сполна от литературных охранников коммунистической догматики. И от нынешних комментаторов из «Русской литературы».

Юлиан Григорьевич не может ответить своим новоявленным хулителям. Но за него отвечают его классические труды о Пушкине, декабристах, Белинском, Тургеневе (подготовленные им два тома пьес писателя для полного академического собрания его сочине-
ний — эталон научной текстологии и комментариев); его биография едва ли не первого диссидента нашего времени, еще в 60-е годы бесстрашно прорывавшего «железный занавес», боровшегося против губительной изолированности отечественной науки от остального мира: он встречался с иностранными учеными, переписывался с Г. Струве (одно упоминание его имени вызывало конвульсии у советских ортодоксов), читал и распространял приходившие из-за рубежа книги и материалы в то самое время, когда его ниспровергатели преспокойно отсиживались в академических институтах. Честное и вольное слово Юлиана Григорьевича о подвижниках и мучениках нашей науки и об ее фальсификаторах и конформистах бесстрашно звучало не только в его переписке, но и на университетских лекциях и семинарах, на конференциях и собраниях. Даже «Русская литература» сегодня публикует огромный корпус его писем, а не переписку бывших корифеев бывшей советской науки.

В. СЕЛЕЗНЕВ

г. Саратов

¹ Ларионова Е.О. Ю.Г. Оксман — К.И. Чуковский. Переписка. 1949—1969 / Предисл. и коммент. А. Л. Гришунина. М.:  Языки славянской культуры, 2001. 192 с. // Известия АН. Серия литературы и языка. 2002. № 5. С. 70.

² Там же.

³ См. мою рецензию на это издание: Новое литературное обозрение. № 56. С. 411—413.

⁴ См.: Никитина Е. П. Юлиан Григорьевич Оксман — педагог // Ю. Г. Оксман  в Саратове. 1947—1958. Саратов: Изд-во ГосУНЦ «Колледж», 1999. С. 25—26.

⁵ Марк Азадовский, Юлиан Оксман.  Переписка. 1944—1954 / Изд. подготовил К. М. Азадовский. М.: Новое литературное обозрение. 1998. С. 241.