Журнальный зал | Вопросы литературы, 2004 N5 | И. ПИЛЬЩИКОВ

От редакции

Мы публикуем реплику И. Пильщикова, так как методологические проблемы текстологии, о чем свидетельствует эта реплика, заслуживают серьезного и добросовестного обсуждения. Что касается установления авторства “Тени Баркова”, это отдельная, самостоятельная проблема, которой была посвящена в “Вопросах литературы” (2003, № 6) статья В. Есипова “Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму…” Редакторы книги “А. С. Пушкин. Тень Баркова” (М., 2002) намерены продолжить полемику на страницах другого издания, когда статья В. Есипова будет напечатана в полном виде (в журнале она по понятным обстоятельствам была сокращена).

ПОРЯДОК ПОЛЕМИКИ

(О фантоме “новой текстологической программы”)

Да изъ чего бѣснуетесь вы столько?

Грибоѣдовъ

Не так давно “в порядке полемики” НЛО поместило статью
Д. Ивинского ““Новая текстологическая программа” и “Тень Баркова””. Автор с первых строк заводит песнь буревестника: “История текстологии знает времена затишья и периоды нешуточных “взрывов страстей”” ¹. Сейчас, надо понимать, штиль кончился и грянула буря. Что-то незаметно, однако, чтобы филологи, забыв обо всем, бросились наперебой обсуждать проблемы текстологии. По большей части тишь да гладь нарушают лишь громы и молнии, которые отдельные гневные критики обрушивают на голову М. Шапира и тех, кто принимает его идеи о необходимости пересмотра сложившейся эдиционной практики ². К числу наших ярых противников, как выяснилось, принадлежит Д. Ивинский. Но ответить ему меня побудило не желание поддержать научную “полемику”, а вынужденная необходимость разъяснить читателям, с помощью каких приемов наш оппонент пытается их ввести в заблуждение.

Если первые атаки на текстологическую программу М. Шапира проводились под лозунгом “всё неверно”, то теперь, после того как они были с успехом отбиты, в ход пошел другой тезис: “всё неоригинально”. К сожалению, обвинения в негласных дословных заимствованиях — не те, что можно сносить молча, даже если они основаны только на недобросовестности обвинителей.

Первым “новое” оружие испытал не Д. Ивинский, а его коллега по кафедре в МГУ А. Песков. В 2002 году начало издаваться Полное собрание сочинений и писем Боратынского под редакцией
А. Зарецкого, А. Пескова и автора настоящей заметки. Тексты в этом издании, подготовленные по прижизненным публикациям и авторитетным рукописям, неукоснительно сохраняют орфографию и пунктуацию источников. Напомню, что на Международной научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения Боратынского (она состоялась в феврале 2000 года в Институте мировой литературы), А. Песков ратовал за модернизацию аутентичного правописания ³. Однако основную текстологическую работу в первом томе нового издания провел не А. Песков, а совсем другой человек — А. Зарецкий ⁴, по его собственному признанию, опиравшийся на исследования М. Шапира.

Еще за полтора года до выхода тома А. Зарецкий писал, что в своих текстологических штудиях М. Шапир “формулирует принцип, который можно назвать его “категорическим императивом”: <...> “в изданиях академического типа орфографию и пунктуацию оригинала нужно сохранять в неприкосновенности” <...> Главный аргумент противников этой точки зрения состоит в том, что модернизация орфографии не затрагивает значимых элементов текста. Шапир это опровергает: всякое насильственное вмешательство неминуемо ведет к деформации смысла, к искажению языковой и стихотворной формы” ⁵. В точном соответствии с этими словами в первом томе нового собрания сочинений Боратынского было помещено примечание: “При подготовке настоящего издания мы руководствовались текстологическими принципами, которые впер-
вые получили серьезное теоретическое обоснование в работах
М. И. Шапира” (далее следует ссылка на шесть его работ 1994—2002 годов) ⁶. Это примечание, текст которого был составлен мною и скорректирован А. Зарецким, подписано только двумя редакторами тома, поскольку А. Песков категорически отказался дать его как общередакционное.

О причинах своего отказа А. Песков поведал в послесловии ко второму тому: “Отдельно я должен прокомментировать ссылку на “текстологические принципы” М. И. Шапира <...> инициированную самим М. И. Шапиром и помещенную одним из редакторов первого тома И. А. Пильщиковым. Мое мнение насчет этой инициативы остается прежним: претензия М. И. Шапира на руководство настоящим изданием безосновательна” ⁷. Каждое слово в этом пассаже, мягко говоря, вызывает недоумение. Во-первых, А. Песков пишет, что М. Шапир каким-то образом “инициировал” текстологическое примечание. Неужели на участников издания оказывалось давление со стороны? Затем А. Песков заявляет, что примечание, подписанное двумя редакторами, было помещено в книгу мною единолично. Значит ли это, что я фальсифицировал подпись
А. Зарецкого? Поскольку никаких разъяснений А. Песков не делает, я имею право квалифицировать его слова как порочащую меня ложь ⁸.

Но это антураж, а суть претензий сводится, как я сказал, к расхожей формуле “всё это мы знали и без вас”. “Вместо комментариев” к сочинениям Боратынского А. Песков поведал читателям, что “в декларациях М. И. Шапира о необходимости публиковать тексты с сохранением орфографии источников нет ничего ни специально теоретического, ни принципиально нового: так <....> печатали тексты в тартуских изданиях еще в 1970-е годы Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский” ⁹.

Для подробного анализа расхождений между концепциями
Ю. Лотмана и М. Шапира потребовалась бы специальная статья. Здесь достаточно указать лишь на три важнейших отличия.

1) Ю. Лотман и другие участники тартуских изданий сохраняли правописание источника только в тех случаях, когда воспроизводили публикуемые документы дипломатически, а в критических изданиях памятников пользовались модернизированной орфографией ¹⁰. Со своей стороны, М. Шапир отказывается от модернизации текстов не только в дипломатических, но и в критических изданиях ¹¹.

2) Ю. Лотман предлагал сохранять в академических изданиях только орфографию автора, а не тех источников текста, которые берутся за основу (в число таковых подчас попадают копии, списки, неавторизованные печатные тексты) ¹². М. Шапир намерен в критических изданиях всюду, где это возможно, сохранять написание источников¹³.

3) Ю. Лотман и его единомышленники рекомендовали воспроизводить только значимые элементы аутентичного правописания и не распространяли тезис о консервации текста на всю орфографию и пунктуацию¹⁴. М. Шапир осознал необходимость полностью учитывать все написания источников, благодаря чему радикально повысился статус орфографических и пунктуационных разночтений¹⁵.

Если ставить вопрос о приоритетах (как это делает А. Песков), можно утверждать, что принципы, о которых идет речь, впервые сформулировал именно М. Шапир. Однако в текстологическом примечании к первому тому Боратынского, как и в упомянутой выше рецензии А. Зарецкого, говорится даже не об этом: мы лишь констатировали, что у М. Шапира эти принципы “впервые получили серьезное теоретическое обоснование”¹⁶. Действительно,
М. Шапир доказал и показал на конкретных примерах (преимущественно из поэзии “золотого века”), что модернизация текста неизбежно ведет к искажению его формы и содержания. Это положение нуждалось в доказательстве, поскольку не было самоочевидно — ведь тот же А. Песков раньше с ним не соглашался, а теперь, как видим, согласился!

В довершение своей эскапады А. Песков выдвинул совсем странную идею: он провозгласил, что в научном издании установление орфографического режима — не принципиальный, а всего лишь “частный момент филологической работы”¹⁷. Не уверен, что эта инновация, впервые внедряемая в научную текстологию А. Песковым, заслуживает серьезного обсуждения; думаю, можно ограничиться указанием на то, что до сих пор все исследователи (не исключая Ю. Лотмана и Б. Успенского, на которых А. Песков ссылается) относили вопрос об орфографии к числу принципиальных¹⁸.

Конечно, о А. Пескове и вовсе не стоило бы упоминать, если бы завязанная им интрига не возымела продолжения. Брошенное вскользь обвинение: “Шапир неоригинален” — подхватил и развил Д. Ивинский, превратив в лейтмотив собственной статьи. Это сочинение примечательно во всех отношениях: оно начинается с плутовства в заглавии, оскорбления в статье перемежаются с подтасовкой фактов, и всю конструкцию органично увенчивает “своевременный сигнал” в Академию наук¹⁹. От цитирования грубостей я позволю себе воздержаться, но анализом некоторых подмен и передергиваний заняться, увы, придется²⁰.

Сюжет статьи Д. Ивинского ““Новая текстологическая программа” и “Тень Баркова”” незамысловато прост. Автор хочет внушить читателю два положения. Во-первых, М. Шапир напрасно называет свою текстологическую программу “новой”, потому что у него есть многочисленные предшественники. Во-вторых, “новая текстологическая программа” — чуть ли не плагиат, поскольку
М. Шапир на предшественников не ссылается. Впечатляет? Если дело обстоит именно так, плагиатор, конечно, заслуживает, чтобы излить на него весь гнев и всю досаду г‑на обличителя. Боюсь, однако, что оба “вывода”, к которым Д. Ивинский подталкивает публику, при ближайшем рассмотрении представляют собой заведомую неправду.

Начну с того, что нигде,ни в одной из своих работ, будь то сольные или написанные в соавторстве, М. Шапир ни разу не называет свою текстологическую программу “новой”. Фантомное словосочетание новая текстологическая программа изобрел не кто иной, как Д. Ивинский: заключая эти слова в кавычки (что принуждает многих воспринимать их как цитату, которая, между тем, не имеет источника!), г‑н обличитель выносит их в заглавие, повторяет в нелепейшем эпиграфе²¹ и затем муссирует на протяжении всей статьи, — обычно такой полемический прием принято называть фальсификацией. М. Шапир, имея, на мой взгляд, все основания претендовать на существенную новизну целого ряда теоретических положений, никогда не говорил о беспрецедентном новаторстве и абсолютной уникальности своей текстологической концепции. Напротив, он постоянно подчеркивает, что выдвинутый им подход прочно укоренен в отечественной филологической традиции. Так, в докладе, разбору которого Д. Ивинский посвятил больше половины статьи, буквально сказано следующее: “Я являюсь сторонником — и слава Богу, не я один — очень простого принципа: “сохраняем всё!” (кроме одних только прямых и явных ошибок)” (подчеркнуто мной. — И. П.)²². А в нашем издании “Тени Баркова” (кстати, это вторая и последняя работа М. Шапира по текстологии, которую удостоил упоминания Д. Ивинский) черным по белому написано, что “мы лишь развиваем и уточняем” (подчеркнуто мной. — И. П.) “установки Пушкинской комиссии Академии наук”, выраженные в ее постановлении от 12 марта 1901 года о необходимости орфографической и пунктуационной аутентичности в научных изданиях произведений Пушкина²³. От этих слов
Д. Ивинский небрежно отмахивается, заявляя, что мы написали их, “видимо<,> спохватившись” (с. 357). Думаю, спохватился сам г‑н Ивинский, заметив вопиющую неувязку между “уликами” и предъявленным обвинением, но, как водится, свалил с больной головы на здоровую²⁴.

Обращает на себя внимание еще один фокус, который проделывает Д. Ивинский. Из множества текстологических работ М. Шапира он выбирает один-единственный доклад и строит на нем обвинение: выясняется, что на литературу по теме “в тексте Шапира ссылок нет”, и “читателю предлагается самому догадываться о том, что у нашего современника были, оказывается, предшественники” (с. 351). Действительно, в докладе Шапира нет почти никаких ссылок, не считая беглых указаний, вроде “цитирую статью Вацуро в “Новом литературном обозрении”” или “Об одном <таком случае> сегодня напомнил Н. В. Перцов”. Объясняется это просто: текст, который избрал для своей погромной рецензии Д. Ивинский, представляет собой стенограмму устного выступления за “круглым столом” Пушкинской комиссии ИМЛИ²⁵. Полагаю, Д. Ивинский не хуже меня знает, что никто и никогда не требовал включать в устный доклад полный перечень работ предшественников. Соответствующие ссылки даны в других местах — в опубликованных статьях М. Шапира, положенных в основу доклада²⁶. А поскольку Д. Ивинский с ними знаком²⁷, остается заключить, что он не принимает их в расчет умышленно. Между прочим, вопреки уверениям оппонента, никакого “развернутого” изложения “задач современной текстологии” в докладе М. Шапира нет: выступление целиком посвящено разбору существующей эдиционной практики (то есть вопросу о том, чего и как делать нельзя, а вовсе не о том, что и как делать нужно).

Фигура умолчания оказывается по-своему эффективной: излишне доверчивого читателя с ее помощью легко сбить с толку. Возьмем хотя бы такой случай. Иллюстрируя главныйи едва ли не единственный тезис своего доклада — любая модернизация и унификация неминуемо ведут к искажению текста (этого тезиса
Д. Ивинский не оспаривает и даже не обсуждает), — М. Шапир в ряду других примеров приводит строчку из пушкинского стихотворения “К живописцу”: Надежды робкія черты. Строку можно понимать двояко: не то ‘черты робкой надежды’, не то ‘робкие черты надежды’. М. Цявловский в старом академическом издании (1937) выбрал первую версию, а В. Вацуро в новом академическом издании (1999) предпочел вторую. Но в пушкинской орфографии обсуждаемый стих неоднозначен, а модернизированное правописание навязывает ему единственное — безальтернативное — прочтение. И дело даже не в том, замечает Шапир, что интерпретацию, “которой отдано предпочтение в издании под редакцией Вацуро, нельзя считать более вероятной” (поскольку “она, в частности, разрушает полный синтаксический параллелизм”, на котором построен пушкинский пассаж), — главное то, что “в контекстах такого рода двусмысленность неразрешима: она объективно заключается в тексте и потому должна быть сохранена”²⁸.

Не “дослушав” этого рассуждения, Д. Ивинский оборвал цитату на словах “нельзя считать более вероятной” и разразился гневной филиппикой: “Итак, читатель получает очередное свидетельство губительной для пушкиноведения текстологической деятельности Вацуро; собственно, Шапир почти и не грешит против истины: он просто забывает упомянуть о том, что в томе лицейской лирики, подготовленном В. Э. Вацуро, представлены оба варианта прочтения данного фрагмента, один в основном тексте, другой в примечаниях (кстати сказать, Н. В. Перцов, на наблюдения которого в данном случае опирается Шапир, добросовестно на это обстоятельство указывает <...>); и что именно Вацуро впервые указал на допустимость “обеих интерпретаций” указанного стиха” (с. 352). Стоп, стоп, стоп! Добросовестный Н. Перцоввыступал за тем же “круглым столом”, что и недобросовестный Шапир, а стенограмма выступления Перцова опубликована в том же выпуске “Московского пушкиниста” ²⁹. Шапир лишь напомнил слушателям о только что прозвучавших словах Перцова, но не стал повторять их дословно. Кроме того, сверхдобросовестный Д. Ивинский не то чтобы забыл, но, наверное, просто не счел себя обязанным сообщить, что еще до выступления Н. Перцова Шапир анализировал ту же самую строку Пушкина в своей книге “Universum versus...”, где, в частности, можно прочесть: “Хороший пример двузначной формы на -ыя (-ия) приводит В. Э. Вацуро <...>: Надежды робкия черты...” ³⁰ Таким образом, Шапир, пользуясь, в том числе, материалом В. Вацуро, опроверг один из его доводов в пользу осовременивания орфографии и пунктуации и доказал, что “адекватно отразить” возможность двоякого прочтения “удастся, лишь полностью отказавшись от модернизации окончаний ‑ыя (‑ия) в им.-вин. пад. мн. ч.”³¹. Но поскольку сути спора Д. Ивинский не касается, этот вывод он попросту обходит стороной.

Для следующего захода критику пришлось подпустить немного тумана: “Не желая утомлять читателей обширными выписками, предоставим желающим самим сопоставить “концептуальную” часть текста Шапира хотя бы с заметками на ту же тему, принадлежащими таким “малоизвестным” авторам, каковы, например, Е. Ф. Будде или С. А. Венгеров” (с. 352). Ниже сделаны глухие ссылки на “Опыт грамматики языка А. С. Пушкина” Будде (1904), на предисловие Венгерова к собранию пушкинских сочинений в “Библиотеке великих писателей” (1907), а также на вступительные заметки к двум томам дореволюционного академического Пушкина, которые были подготовлены В. Якушкиным (1905) и В. Саитовым (1906) (с. 352; ср. с. 357). Трогательная забота Д. Ивинского об утомленном читателе заставляет заподозрить неладное: с чего это критик ссылается на незаслуженно “забытые” труды столетней давности, не процитировав из них ни строчки? Не иначе как в надежде, что никто туда не заглянет.

Начнем с того, что суждение Будде о необходимости соблюдения авторской орфографии “хоть для тѣхъ случаевъ, когда рукописи писателя сохранились въ подлинномъ видб”³², М. Шапир процитировал в первой же своей статье о текстологии “Евгения Онегина” и в книге “Universum versus...”³³. Но вопрос о сохранении орфографии был поставлен за несколько лет до Будде, который с удовлетворением отмечал, что Пушкинская комиссия Академии наук уже приняла “рѣшеніе издавать Пушкина по автографамъ его съ дипломатической точностью”³⁴. Комиссия, исходя из необходимости “приготовить прежде всего научное <...> издание” Пушкина, постановила: текст рукописей и печатных изданий “долженъ быть воспроизводимъ вполнѣ точно <...> хотя-бы такимъ образомъ вносилась пестрота въ правописаніе и интерпункцію, искупающаяся тою важностью, которую эти внѣшнія черты могутъ имѣть не только для исторіи этихъ сторонъ русской грамматики <...> но иногда и для провбрки подлинности той или иной редакціи помимо автографовъ”³⁵. Текст этого постановления Академии наук Шапир от читателей тоже не утаил: он дословно выписан в нашей книге³⁶. Нужно ли, однако, пояснять, что данное постановление отнюдь не исчерпывает содержания той концепции, которую Д. Ивинский провокационно окрестил “новой текстологической программой”? В решении Пушкинской комиссии речь идет только об авторском правописании и никак не определен статус орфографических и пунктуационных разночтений. И уж конечно, там не ставится вопрос о необходимой реконструкции этих уровней текста (в случаях, когда наука не располагает авторитетными источниками, которые можно было бы принять за основу критического издания памятника). Таким образом, как уже говорилось, мы не повторяем, а “развиваем и уточняем установки Пушкинской комиссии Академии наук”³⁷.

На историческом заседании этой комиссии под председательством И. Жданова присутствовали А. Веселовский, Ф. Корш, а также В. Саитов и В. Якушкин³⁸, чьи текстологические взгляды, если верить Д. Ивинскому, мы тоже замалчиваем, чтобы удобнее было обкрадывать предшественников. Но Саитов и Якушкин, взявшие на себя труд редакторов академического Пушкина, опирались на то самое постановление, текст которого в очередной раз был приведен выше и свою преемственность по отношению к которому мы публично провозгласили задолго до разоблачений Д. Ивинского. В заметке 1905 года, которую нам ставят на вид, Якушкин ссылается на Будде и постановление Пушкинской комиссии³⁹. Выходит, мы виноваты лишь в том, что, сосредоточившись на первоисточниках, обошлись без вторичной ссылки. Но, может быть, Якушкин что-нибудь добавил к тексту постановления? Действительно, он определил статус орфографических и пунктуационных разночтений: “Различія въ правописаніи словъ и въ разстановкѣ знаковъ сами по себѣ не считаются варіантами текста и сами по себѣ не приводятся”⁴⁰. Однако это противоречит положениям нашей программы, исповедующей единый подход ко всем уровням текста! Что же касается Саитова, то он просто отсылает читателей к решению комиссии, ничего при этом не объясняя и не добавляя ⁴¹.

Еще один авторитет, назначенный нам в “предшественники” и несправедливо нами обойденный, — это С. Венгеров, который в предисловии к своему изданию ссылался на орфографические заметки Якушкина, который в свою очередь ссылался на Будде и постановление Пушкинской комиссии (“Вот дом, который построил Джек”)⁴². При этом Венгеров весьма своеобразно понимал задачу реставрации аутентичной орфографии: по его мнению, правописание Пушкина — то же самое, что и правописание пушкинского времени, в широкие рамки которого Венгеров включает посмертные издания конца 1830 — начала 1840-х годов!⁴³ Кажется, нетрудно увидеть, что Якушкин, Венгеров и Шапир кардинально расходятся и в определении источниковедческой базы академического издания, и в представлениях о значимости орфографических вариантов. Тем не менее, твердит Д. Ивинский, свою зависимость от них Шапир признать был обязан.

Наконец, по принципу “всяко лыко в строку” наш оппонент приплел к делу еще и Б. Модзалевского, который придерживался авторской орфографии в издании пушкинских писем (1926—1928). Модзалевский писал, что “явные ошибки и описки <...> не сохранялись, а исправлялись, даже без оговорок, как неимеющие значения”⁴⁴. Д. Ивинский полагает, что Шапир ровно в тех же словах формулирует принцип, которого надо придерживаться при подготовке академических изданий: “...“сохраняем всё!” (кроме одних только прямых и явных ошибок)”. Наивное заблуждение! У Модзалевского речь идет об исправлении описок и ошибок в эпистолярной скорописи — в этом случае Шапир, конечно, настаивал бы на дипломатическом воспроизведении документа со всеми его погрешностями. Мой соавтор говорит о другом: при критическом издании памятника необходимо устранять дефекты источника, если он заведомо искажает авторский протограф. Кардинальное несходство позиций обоих текстологов не помешало Д. Ивинскому выделить в цитатах прилагательное явные и, ничтоже сумняшеся, заявить, что Шапир извлек соответствующий кусок у Модзалевского (с. 352). Такими нехитрыми средствами наш критик подводит к малоутешительному выводу: мол, Шапир только и умеет, что “повторять общие места и пересказывать чужие работы” (с. 357) ⁴⁵.

Расправившись таким манером с “текстологической программой”, Д. Ивинский переходит к результатам ее воплощения в жизнь. Разговор о нашем издании “Тени Баркова” добросовестный критик тоже начинает с обвинения в неоригинальности. В 1930-х годах
М. Цявловский готовил к печати и комментировал текст пушкинской баллады, которая должна была составить отдельное приложение к первому тому Полного собрания сочинений. Как известно, этого не случилось, и академическое издание “Тени Баркова”, выпущенное под нашей редакцией, увидело свет только в 2002 году. Нашу работу Д. Ивинский оценил невысоко: “...зависимость редакторов от Цявловского почти абсолютна”; им оказалось не под силу “внести в концепцию покойного исследователя сколько-нибудь принципиальные коррективы” (с. 357). Д. Ивинский даже не счел нужным проинформировать читателей, что мы впервые полностью опубликовали “Комментарии” Цявловского, восстановив их по разрозненным архивным фрагментам и снабдив обширным аппаратом (около 400 примечаний). Реконструированный нами текст баллады от версии Цявловского отличается на 25% (по своему лексико-грамматическому составу не совпадают 73 строки из 288). Мы ввели в оборот два наиболее ранних списка “Тени”, сделанные в первой половине 1820-х годов: один из них до нас никем не печатался, другой был напечатан с серьезными погрешностями. Кроме того, мы сумели установить, что существовало по меньшей мере две редакции “Тени Баркова”: первоначальная (относящаяся, видимо, ко второй половине 1814 года) и более поздняя (окончательно оформившаяся не ранее октября 1815 года). Однако Д. Ивинскому всего этого показалось мало. Наверное, он констатировал бы нашу полную зависимость от Цявловского, даже если бы изданный нами текст отличался от текста предшественника на все 100%.

Бóльшая часть замечаний, высказанных Д. Ивинским, уже фигурировала в одном из отзывов на нашу книгу⁴⁶ — некомпетентность и ангажированность его авторов мы обстоятельно продемонстрировали⁴⁷. Вслед за предшественниками Д. Ивинский напрочь отвергает нашу реконструкцию орфографической системы Пушкина-лицеиста. Допустим, мы говорим о его приверженности к “глазной” рифме или о том, что выбор адъективных окончаний у него зависел от того, какая часть речи рифмуется: прилагательное или причастие. На это Д. Ивинский саркастически вопрошает: “...неужели И. А. Пильщиков и М. И. Шапир действительно считают, что Пушкин — единственный русский поэт, графика которого испытала “давление” “глазной” рифмы? Что именно и только в пушкинских текстах орфография зависела “от части речи”?” (с. 358). Если мы пишем, что для пунктуации лицейского Пушкина характерны необособленные придаточные предложения (“пунктуационные галлицизмы”), у Д. Ивинского наготове тот же вопрос: уверены ли мы, что “Пушкин был единственным русским поэтом начала XIX в., который допускал пунктуационные галлицизмы?” (с. 358—359). Однако, вопреки Д. Ивинскому, мы задавались вопросом о том, какой орфографии Пушкин придерживался в лицейские годы, а не о том, чем правописание поэта отличалось от правописания его современников. Мы толкуем об этом и в самой книге, и в нашем ответе Е. Ларионовой и В. Раку⁴⁸, но Д. Ивинскому, видимо, потребовались персональные объяснения. Поэтому специально для него я хочу подчеркнуть, что орфографическую индивидуальность определяют не столько аномальные или экзотические написания, сколько неповторимый набор предпочтений, обнаружить которые пишущему позволяют дублеты, сосуществующие в пределах нормы. Тем не менее уникальные орфограммы и пунктограммы нам выявить удалось, и в их числе написание Qебъ (Qивъ) вместо Фебъ (Фивъ). Лицеист Пушкин и автор “Тени Баркова” ошибочно производили имя греческого бога от топонима Qивы (невзирая на разницу начальных фонем в известных Пушкину языках, например во французском: Phиbe ‘Феб’ и Thиbes ‘Фивы’). Интересно, сколько еще Д. Ивинский знает поэтов того времени, которые разделяли бы это курьезное заблуждение Пушкина?

Наш критик с легкостью опровергает абсурдные тезисы, которые сам же нам приписывает. Такого рода случаи мы бы сочли за обычные недоразумения, если б они не производили впечатление целенаправленной дезинформации: на подобных “недоразумениях” построена вся статья Д. Ивинского. Скажем, в нашей книге сообщается: “При реконструкции орфографии и пунктуации в роли основных источников выступали лицейские автографы Пушкина, показания которых соотносились со списками “Тени Баркова”; в случае необходимости мы обращались также к рукописям более позднего времени и к прижизненным публикациям” ⁴⁹. Несмотря на это Д. Ивинский внушает читателям, будто при “реконструкции орфографии и пунктуации <...> редакторы обращаются <...> к нормативным грамматикам пушкинского и позднейшего времени (в том числе к Гроту), а время от времени и к сочинениям Баркова <...> Жуковского, сказкам, собранным Афанасьевым” (с. 357—358). Всё это, как бы выразиться помягче, фантазии нашего оппонента, единственная цель которых — представить своих противников недоумками (кто же еще, позвольте спросить, будет реконструировать орфографию лицейского Пушкина по правилам Грота, перемешанным с орфографией записей “афанасьевских сказок” и безграмотных барковских сборников?).

Другой пример. Анализируя пушкинскую пунктуацию, мы фиксируем своеобразную ее черту: если части сложносочиненного предложения связаны союзом а, Пушкин, как правило, ставит между ними запятую или изредка точку с запятой; если же части сложносочиненного предложения связаны союзом но, между ними никогда не ставится запятая, а только тире, реже точка с запятой или двоеточие⁵⁰. Д. Ивинский объявляет, что Пушкин тут, “конечно, следует норме”, а в подтверждение ссылается на Н. Греча, который налагал запрет на точку с запятой перед а (с. 357—358). Во-первых, ссылка на Греча, которую Д. Ивинский позаимствовал из нашей книги⁵¹, в данном случае неуместна: в Гречевой “Грамматике” речь идет о союзах а и но между однородными членами предложения. А во-вторых, Греч не рекомендовал ставить точку с запятой перед а (хотя Пушкин тем не менее ставил), однако у Греча нет ни слова о том, что нельзя ставить запятую перед но (тогда как у лицейского Пушкина запятые в этой позиции не встречаются). Похоже, полемист Ивинский в который раз сражается с фантомом.

Мне кажется, нечистоплотность методов нашего оппонента налицо. Чего стоят хотя бы его упреки по поводу составленного Цявловским и дополненного нами списка лексических и фразеологических совпадений “Тени Баркова” с другими лицейскими вещами Пушкина! Этот список Д. Ивинский презрительно именует “комическим” и уверяет, будто, составляя его, классик пушкинистики Цявловский и примкнувшие к нему Пильщиков с Шапиром пытались обмануть “тех читателей, которые не только никогда не слышали о цитатном характере поэзии XIX в., но и, судя по всему, полагают, что если в различных текстах встречаются одни и те же слова и словосочетания, то эти тексты принадлежат одному автору” (с. 359). К числу невежд, ничего не смыслящих в поэзии XIX века, Д. Ивинский должен добавить П. Щеголева, Н. Лернера, В. Орлова, Л. Модзалевского, Ю. Тынянова, Д. Благого, Л. Гроссмана, Б. Томашевского и Ю. Лотмана, которые печатно выразили свое согласие с Цявловским. Чтобы обнажить мнимую несостоятельность традиционных приемов атрибуции, Д. Ивинский (так же, как до него Е. Ларионова) из тысячи с лишним параллелей выбирает несколько наименее красноречивых и голословно заявляет, что прочие совпадения носят такой же характер⁵².

Даже если Цявловский не обладал такой широтой ума, какою щедрая природа наградила Д. Ивинского, он все же понимал, что параллели бывают более или менее показательными. Но для того, чтобы решить, какие из них значимы и насколько, нужно иметь под рукой их исчерпывающий каталог (тем более что количество здесь нередко переходит в качество). Поэтому Цявловский постарался (хотя в его время это было практически недостижимо) дать полный список совпадений, а мы увеличили этот список еще в 6,5 раз: к 170 примерам, приведенным у Цявловского, мы добавили свыше 900. Кроме того, мы нашли, что ранняя баллада имеет немало соответствий в послелицейских произведениях Пушкина. В результате были выявлены многочисленные лексико-фразеологические и ритмико-синтаксические формулы, связывающие “Тень Баркова” с пушкинскими стихами 1810 — начала 1820-х годов, прежде всего с ирои-комической поэмой “Монах” и полубурлескным “Русланом и Людмилой”: Последуй лишь примеру моему, — говорит Барков в “Монахе”; Последуй лишь... Моим благим советам, — говорит тень Баркова в одноименной балладе; Последуй моему совету, — говорит Наина в “Руслане и Людмиле”. Ср. также: А ты, поэт, проклятый Аполлоном (“Монах”) — Прокляты Аполлоном (“Тень Баркова”); Молитвенник упал из рук под стол (“Монах”) — Упали святцы со стола (“Тень Баркова”); Я трепещу, и сердце сильно бьется (“Монах”) — И сердце сильно билось (“Тень Баркова”); От взоров вдруг сокрылася она (“Монах”) — И вмиг от глаз сокрылась (“Тень Баркова”); ...ночь с задумчивой луною (“Монах”) — Уж ночь с е--ивою луной (“Тень Баркова”) — ...ночь с осеннею луною (“Разлука”); О чудо!.. вмиг сей призрак исчезает (“Монах”) — И вмиг исчез призрак ночной (“Тень Баркова”); Прости меня, доволен будешь мною (“Монах”) — Барков! доволен будешь мной! (“Тень Баркова”); Иль моську престарелу, // В подушках поседелу (“К сестре”) — Девицу престарелу... Под х--м поседелу (“Тень Баркова”); Найдем бессмысленных поэтов (“К Батюшкову”) — Бессмысленным поэтам (“Тень Баркова”); Везде гласит: “велик Барков!” (“Тень Баркова”) — Гласят из рода в роды: // Велик, велик — <Барк>ов! (“Городок”); ...кровь кипит, // И пышет х-й мохнатый! (“Тень Баркова”) — И пышет бой кровавый (“Мечтатель”); Поет свои куплеты (“Тень Баркова”) — Шумят, поют куплеты (“Послание к Галичу”); И волосы ерошит! (“Тень Баркова”) — Ерошу волосы клоками (“Моему Аристарху”); Уж б---ь в постеле пуховой (“Тень Баркова”) — Лежу ль в постеле пуховой (“Моему Аристарху”); С х‑‑ной длинною в руке (“Тень Баркова”) — С широким заступом в руке (“Послание к Юдину”); Он с робостью стыдливой (“Тень Баркова”) — С такою скромностью стыдливой (“К Шишкову”); Душа в детине замерла (“Тень Баркова”) — И замерла душа в Руслане (“Руслан и Людмила”); Е--т по целым он часам (“Тень Баркова”) — Смотрел по целым он часам (“Кавказский пленник”) и мн. др. Ни количества, ни плотности этих конвергенций Д. Ивинский видеть не желает. Удивительно, каким глубоким скептицизмом может заразиться человек, который чуть выше утверждал, что Шапир списал свой текст у Модзалевского, поскольку у того и другого имеется одно общее словосочетание!⁵³

У меня есть что сказать по существу всех без исключения претензий нашего критика. Более того, я считал бы нелишним обсудить подробнее некоторые вопросы, затронутые Д. Ивинским. Но когда оппоненты опускаются до подтасовок и вранья, с ними невозможно входить в обсуждение филологических тонкостей: детальное выяснение всех содержательных разногласий в данном случае неуместно.

И. Пильщиков

P.S. Следуя общепринятым правилам, я должен был реагировать на критику Д. Ивинского в издании, где она появилась. Поэтому я направил свою статью в НЛО, несмотря на то что не вижу возможности добровольно печататься в журнале, который, по моему разумению, давно пренебрег научными и этическими нормами, превратив форменное неприличие в неповторимый стиль ведения профессиональных споров. Моя статья, опубликованная выше, была в НЛО отвергнута. Напечатав Ивинского “в порядке полемики”, редакция предоставила слово лишь моему оппоненту: судя по всему, именно такую “полемику” она находит порядочной.

P.P.S. По просьбе Н. Перцова помещаю здесь его дополнение к моему ответу на критику Д. Ивинского:

“Я хочу напомнить, что в своем выступлении за “круглым столом” Пушкинской комиссии ИМЛИ 22 марта 2000 года я дал высокую оценку предварительной публикации “Тени Баркова” и комментариев М. Цявловского на страницах журнала “Philologica” (см.: Московский пушкинист. [Вып.] IX. М., 2001. С. 25). Д. Ивинский не удосужился отметить этот факт, хотя воспользовался для своих нападок на М. Шапира и И. Пильщикова другим фрагментом моего выступления (см.: там же. С. 24). Мне не хотелось бы выглядеть в глазах неосведомленных читателей сторонником автора столь непрофессионального, неэтичного и нечестного сочинения, каковым мне представляется статья Д. Ивинского. Прибавлю, что после публикации “Тени Баркова” и сопутствующих материалов в виде отдельного издания моя оценка достижений
М. Шапира и И. Пильщикова в области общей и пушкинской текстологии существенно повысилась.

Н. Перцов”.

¹ Ивинский Д. П. “Новая текстологическая программа” и “Тень Баркова” // Новое литературное обозрение. 2003. № 60. С. 350. Далее ссылки на эту статью даются в тексте с указанием страницы.

² См.: Шапир М. Какого “Онегина” мы читаем? // Новый мир. 2002. № 6; Шапир М. И. “Евгений Онегин”: проблема аутентичного текста // Известия Российской академии наук. Серия литературы и языка. 2002. Т. 61. № 3; Ларионова Е. О., Фомичев С. А. Нечто о “презумпции невиновности” онегинского текста // Новый мир. 2002. № 12; Шапир М. Отповедь на заданную тему (К спорам по поводу текстологии “Евгения Онегина”) // Новый мир. 2003. № 4; Ларионова Е., Рак В. [Рецензия на книгу]: Пушкин А. С. Тень Баркова: Тексты. Комментарии. Экскурсы / Изд. подгот. И. А. Пильщиков и М. И. Шапир. М.: Языки славянской культуры, 2002 // Новая Русская Книга. 2002. № 2 (13); Пильщиков И., Шапир М. “Когда партнеры ваши — шулера” (“Тень Баркова” и ее академические рецензенты) // Критическая Масса. 2003. № 1 (2); Песков А. Первенство и власть // Русский Журнал. Круг чтения. 2003. 19 июня (http://www.russ.ru/krug/20030619_ap.html); Пильщиков И. Почем нынче обличения? Письмо редактору “Круга чтения” РЖ // Русский Журнал. Круг чтения. 2003. 23 июня (http://www.russ.ru/krug/20030623_pil.html).

³ Образцы подачи текстов в будущем собрании сочинений были розданы участникам конференции в качестве иллюстративного мате-
риала.

⁴ См.: Боратынский Е. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 1 / Рук. проекта А. М. Песков; ред. А. Р. Зарецкий, А. М. Песков, И. А. Пильщиков. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 4.

⁵ Зарецкий А. [Рецензия на книгу]: Шапир М. И. Universum versus: Язык — стих — смысл в русской поэзии XVIII — XX веков. Кн. I. М.: Языки русской культуры, 2000 // Новая Русская Книга. 2000. № 6 (7). С. 50. Здесь же А. Зарецкий приводит собственный пример, подтверждающий правоту М. Шапира.

⁶ Боратынский Е. А. Указ. изд. Т. 1. С. 302.

⁷ Песков А. М. Вместо комментариев // Боратынский Е. А. Указ. соч. Т. 2. Ч. 1. С. 409.

⁸ Фразу о “претензиях М. И. Шапира на руководство” я обсуждать не намерен по причине ее очевидной неадекватности: если, скажем, адепты марксизма-ленинизма объявляли, что руководствовались трудами основоположников, можно ли, находясь в здравом уме, понять так, что гг. Маркс, Энгельс, Ульянов и Джугашвили пытались лично руководить их деятельностью?

⁹ Песков А. М. Вместо комментариев. С. 409.

¹⁰ Собственно, советская текстология никогда не отказывалась от возможности точного воспроизведения текста в изданиях документального типа (см., например: Рейсер С. А. Палеография и текстология нового времени. М.: Просвещение, 1970. С. 185).

¹¹ См.: Шапир М. Между грамматикой и поэтикой (О новом подходе к изданию Даниила Хармса) // Вопросы литературы. 1994. Вып. III; Шапир М. И. К текстологии “Евгения Онегина” (орфография, поэтика и семантика) // Вопросы языкознания. 1999. № 5. С. 111; Шапир М. И. Universum versus: Язык — стих — смысл в русской поэзии XVIII—XX веков. Кн. I. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 237; Шапир М. И. Об орфографическом режиме в академических изданиях Пушкина // Московский пушкинист. [Вып.] IX. М.: ИМЛИ РАН. Наследие, 2001. С. 47—48; и др.

¹² См., например: Лотман Ю. М. К проблеме нового академического издания Пушкина // Пушкинские чтения в Тарту: Тезисы докладов научной конференции 13—14 ноября 1987 г. Таллин, 1987. С. 94.

¹³ См.: Шапир М. И. Об орфографическом режиме в академических изданиях Пушкина. С. 48; Шапир М. И. “Евгений Онегин”: проблема аутентичного текста. С. 13—16; и др.

¹⁴ См.: Лотман Ю. М., Толстой Н. И., Успенский Б. А. Некоторые вопросы текстологии и публикации русских литературных памятников XVIII века // Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка. 1981. Т. 40. № 4. С. 312—314, 320—321; Лотман Ю. М. К проблеме нового академического издания Пушкина. С. 95; и др.

¹⁵ См.: Шапир М. Между грамматикой и поэтикой... С. 332; Ша-
пир М. И. Об орфографическом режиме в академических изданиях Пушкина. С. 50; [Шапир М. И.] Предварительные замечания [к ч. I] // Пушкин А. С. Тень Баркова... С. 22—23; и др.

¹⁶ Боратынский Е. А. Указ. изд. Т. 1. С. 302.

¹⁷ Песков А. М. Вместо комментариев. С. 409.

¹⁸ См., например: Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Текстологические принципы издания // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л.: Наука, 1987. С. 516—524.

¹⁹ В конце статьи, расписав в красках недостатки Шапира и его работ, Д. Ивинский издевательски предлагает Российской академии наук “в качестве <...> постмодернистского жеста избрать” М. Шапира “в свои действительные члены” (с. 360). Чтобы оценить этот пассаж, надо знать, что шесть членов Академии (Вяч. Иванов, М. Гаспаров, В. Топоров,
В. Дыбо, Т. Николаева, С. Старостин) весной 2003 года выдвинули кандидатуру М. Шапира на звание члена-корреспондента РАН по Отделению историко-филологических наук. Статья Д. Ивинского готовилась и появилась непосредственно перед выборами.

²⁰ Приемы полемики, практикуемые Д. Ивинским, уже вызвали справедливые нарекания в печати (см.: Болотов С. О журнале “Philologica” и спорах вокруг него // Вопросы литературы. 1996. Вып. V. С. 334—338).

²¹ Ср.: “Что это, Бэрримор? — Новая текстологическая программа, сэр” (с. 350).

²² Шапир М. И. Об орфографическом режиме в академических изданиях Пушкина. С. 47. Процитировав это место (по обыкновению, неточно) на с. 352, Д. Ивинский тут же уличает (?!) М. Шапира в том, что не он один придерживается названного принципа.

²³ [Шапир М. И.] Предварительные замечания [к ч. I] // Пушкин А. С. Тень Баркова... С. 22.

²⁴ Пытаясь нас опорочить, Д. Ивинский не стесняется цитировать несуществующие утверждения, а в существующие “вчитывать” смыслы, о которых нет и помину. К примеру, мы говорим, что наше издание “Тени” “задумано как первый опыт осуществления текстологической программы, призванной обеспечить максимально возможную аутентичность литературных памятников, которую мы считаем необходимым распространить, в том числе, на область орфографии и пунктуации” (От составителей // Пушкин А. С. Тень Баркова... С. 8). Оппонент не моргнув глазом преподносит это следующим образом: дескать, Пильщиков и Шапир “продолжают <?!!> считать свою текстологическую программу новой: в заметке “От составителей” подчеркивается, что “Тень Баркова” является “первым опытом осуществления текстологической программы, призванной обеспечить максимально возможную аутентичность <...>”и т. д.” (с. 357; курсив Д. Ивинского). Но в заметке “От составителей” говорится, что “Тень Баркова” — это первый опыт реализации нашей программы, на новизну которой нет даже намека.

²⁵ Ср.: Московский пушкинист. [Вып.] IX. С. 3, 308 и др.

²⁶ Так, к упоминавшимся выше статьям М. Шапира о текстологии “Евгения Онегина”, напечатанным в “Вопросах языкознания” (1999. № 5) и “Известиях Российской академии наук. Серия литературы и языка” (2002. № 3), приложены библиографические списки, соответственно насчитывающие 44 и 75 позиций.

²⁷ Ср.: “Недавно был опубликован доклад М. И. Шапира, прочитанный в ИМЛИ в марте 2000 г. <...> в данной публикации автор в наиболее развернутой по сравнению с его более ранними выступлениями на ту же тему форме высказал свое понимание задач современной текстологии, которые рассматриваются им преимущественно в связи с проблемой подготовки академических изданий русской классики” (с. 350; подчеркнуто мной. — И. П.).

²⁸ Шапир М. И. Об орфографическом режиме в академических изданиях Пушкина. С. 51.

²⁹ См.: Перцов Н. В. Пушкин в современной журналистике и филологии // Московский пушкинист. [Вып.] IX. (Д. Ивинский ссылается на с. 24).

³⁰Шапир М. И. Universum versus... С. 240, примеч. 21. В этом же примечании есть ссылка, показывающая, что В. Вацуро учитывал обе возможных интерпретации данного стиха.

³¹Шапир М. И. Universum versus... C. 240, примеч. 21.

³² Будде Е. Ф. Опыт грамматики языка А. С. Пушкина. Ч. I // Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской Академии Наук. Т. LXXVII. № 5. СПб., 1904. С. 22—23, примеч. 1; ср.: Там же. № 4. С. III—VIII; № 6. С. III.

³³ См.: Шапир М. И. К текстологии “Евгения Онегина”... С. 102—103, примеч. 3; Шапир М. И. Universum versus... С. 237—238, примеч. 3.

³⁴ Будде Е. Ф. Указ. соч. № 5. С. IV.

³⁵ Извлечения из протоколов заседаний Коммиссии с октября 1900 по октябрь 1902 года // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Вып. I. СПб., 1903. С. X, IX.

³⁶ См.: [Шапир М. И.] Предварительные замечания [к ч. I] // Пушкин А. С. Тень Баркова... С. 22.

³⁷ Там же.

³⁸ См.: Извлечения из протоколов заседаний Коммиссии с октября 1900 по октябрь 1902 года. С. VIII.

³⁹ См.: Пушкин. Сочинения. Издание Императорской Академии Наук. Т. II. СПб., 1905. С. XIV—XV.

⁴⁰ Там же. С. XVI.

⁴¹ См.: Пушкин. Сочинения. Издание Императорской Академии Наук: Переписка. Т. I / Под ред. и с примеч. В. И. Саитова. СПб., 1906. С. III.

⁴² См.: Пушкин. [Сочинения] Т. I / Под ред. С. А. Венгерова. СПб.: Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон, 1907. С. VI.

⁴³ См.: Там же. С. VII.

⁴⁴ Модзалевский Б. Л. Предисловие // Пушкин. Письма. Т. I. М.—Л.: Госиздат, 1926. С. ХLV.

⁴⁵ Не удовлетворившись и без того внушительным списком “предтеч”, Д. Ивинский вдогонку сослался на статью Н. Гудзия и В. Жданова “Вопросы текстологии” (Новый мир. 1953. № 3). Любопытствующим рекомендую заглянуть в нее и убедиться, что проблемы орфографии и пунктуации там вообще не обсуждаются. Мне это напоминает Собакевича, вписавшего в реестр мертвых душ какую-то Елизаветъ Воробей. Невольно воскликнешь с Чичиковым: “Подлец Собакевич, и здесь надул!”

⁴⁶ См.: Ларионова Е., Рак В. Указ. соч. С. 51—54.

⁴⁷ См.: Пильщиков И., Шапир М. “Когда партнеры ваши — шулера”... С. 139 и далее. (Кстати, любопытно было бы узнать, почему Д. Ивинский не ссылается на своих соратников, в точности повторяя их аргументы?)

⁴⁸ Пушкин А. С. Тень Баркова... С. 22—23, 29—32; Пильщиков И., Шапир М. “Когда партнеры ваши — шулера”... С. 143.

⁴⁹ Пушкин А. С. Тень Баркова... С. 29.

⁵⁰ Пушкин А. С. Тень Баркова... С. 101—102.

⁵¹ См.: Там же. С. 92.

⁵² В сущности, тем же способом действует В. Есипов, который тоже не нашел в нашей книге “ничего нового” по сравнению с Цявловским (см.: Есипов В. “Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму...” (Размышления по поводу баллады “Тень Баркова”) // Вопросы литературы. 2003. № 6. С. 86). Эта статья, автор которой трактует не столько об установлении текста, сколько об авторстве “Тени”, требует особого разговора.

⁵³ Часто приходится слышать, что многие параллели между “Тенью Баркова” и лицейским Пушкиным носят общеязыковой характер (как будто запасами языка все пользуются одинаково!). Чтобы поколебать традиционную атрибуцию “Тени”, надо отыскать хотя бы одного поэта 1810-х годов, у кого нашлось бы порядка тысячи соответствий тексту баллады, причем не менее ярких.