В. В. К о м и н, В. П. П р и щ е п а. Он пришел в ХХI век. Творческий путь Евгения Евтушенко. Новосибирск, 2003. 408 с.

Авторы книги — известные сибирские евтушенковеды В. Комин и В. Прищепа. Подзаголовок книги вызывает определенные “жанровые ожидания”. Они оправдываются лишь отчасти: не хронология лежит в основе монографии. Перед нами — попытка системного творческого портрета, аспектами которого выступают исторический контекст, мировоззренческая позиция, все стороны многообразной творческой деятельности. И все-таки книга не получилась вполне цельной из-за многочисленных повторов, “топтания на месте” и разнокачественности составляющих ее частей.

В основе концепции — всесторонне аргументируемый тезис о шестидесятничестве Евтушенко. Авторы вполне отдают себе отчет в том, что как “течение” шестидесятничество не является чем-то однородным и целостным, предлагая условно делить шестидесятников на “меньшевиков” и “большевиков” по степени их лояльности к советской системе. Сам Евтушенко, как противник сталинизма и апологет личности Ленина, отнесен к последним.

Три ключевые проблемы, или три “культа”, определили своеобразие мировоззрения поэта — культ вождя, культ поэта и культ народа. В разное время “пропорции” и акценты этих составляющих менялись. Поэт в этой иерархии занимает серединное положение, “он — посредник между властью и народом, и потому его положение и почетное и незавидное” (с. 118).

Евтушенковское самосознание представлено как двойственное, а его личность как “противоречивая” и “мятущаяся”. С одной стороны, осознание роли поэта возникало из понимания шестидесятниками поэзии как “государственного дела”. С другой же — поэт не был свободен от таких качеств, как “самоупоение, самолюбование и самовлюбленность”, при этом он вполне отдает себе отчет в этом, стремится их преодолеть, но “временная борьба с ними, если она и возникает, к полной победе не ведет, ибо это — борьба с самим собой” (с. 117).

Внутренняя противоречивость сознания не могла не отразиться на многом. На внешнем облике: “Евтушенко носит свою известность впереди себя, преподнося ее всеми манерами поведения: тембром голоса, озабоченным “тысячью дел” выражением лица, добротной, но достаточно демократичной одеждой” (с. 118). На мировоззрении, когда поэт “придерживается двух “взаимоисключающих”, а точнее полемизирующих мнений и — верит в оба” (с. 128). На “качестве” самого творческого “продукта”: многие рифмы и строчки становились заложницами торопливости, поспешной погони за злободневностью и сиюминутным эффектом.

В работе можно найти еще более категоричные оценки: “Евтушенко-конъюнктурщик порою берет верх над Евтушенко-художником, когда талант используется не по назначению, а как средство добывания власти и достатка” (с. 124).

Монография свидетельствует о стремлении дать объективную и непредвзятую оценку поэту и человеку. Это удается не всегда. Порой оправдательная риторика и интонация побеждают. Так происходит там, где авторы пытаются оградить Евтушенко от упреков А. Мальгина, В. Кожинова, Ал. Михайлова в избыточной и неоправданной риторике (с. 31—32), в “самолюбовании” и “позерстве”, хотя на других страницах сами же предъявляют ему сходные упреки. Сказываются несогласованность мнений и расхождение голосов в творческом “дуэте” двух соавторов.

Монография изобилует точными наблюдениями над свойствами поэтики — рифмы, строфики, жанровых особенностей поэмы и лирики, поэтической маски, своеобразия прозы и публицистики, афористики. Делается попытка объяснить внутреннюю связь собственно литературной деятельности и внелитературного творчест-
ва — работы Евтушенко в кинематографе и художественной фотографии.

Особое внимание уделено непростым взаимоотношениям поэта и цензуры, поэта и власти. Евтушенко не пошел по пути радикального протестантизма, как это сделали другие его современники
(А. И. Солженицын), но не опустился и до роли “придворного” стихотворца. Защита им “шестидесятнической” позиции умело соединялась с тактикой частичных компромиссов с властями предержащими и цензурой. Свою славу “полузапрещенного бунтаря, полудиссидента” и все растущую мировую известность Евтушенко использовал “как щит от решительных репрессивных действий со стороны советских властей” (с. 126). Как следствие невидимого сражения с цензурой возник особый “аллюзионный стиль мышления”.

Один из наиболее привлекательных и живо написанных разделов под названием “Интимизация лирического повествования — следствие поиска мировоззренческой точки опоры” (с. 136—171) посвящен любовной лирике Евтушенко. На общем фоне его гражданской и публицистической поэзии стихотворения о любви долго оставались вне поля зрения литературоведов, хотя давно были известны и любимы массовым читателем. Для поэзии 50—60-х годов изображение драматизма взаимоотношений чувственной любви, антиаскетизм и привнесение эротического элемента явились подлинным открытием. Четыре лирических цикла, названные по именам тех, кому они адресованы, пронизаны общим для Евтушенко чувством любви-жалости и любви-раскаяния.

А. КОВАЛЕНКО