Василий Щ у к и н. Русское западничество: Генезис — сущность — историческая роль. ёуdz: Ibidem, 2001. 367 c. [Серия “Idee w Rosji”/ Przewodnicz Andrzej de Lazari].

В своей новой книге известный краковский литературовед и культуролог Василий Щукин полемизирует с распространенным в европейской науке мнением, согласно которому органичными для русской ментальности являются воззрения в широком смысле слова “славянофильские”, “почвеннические”. “Одна из целей этой книги — показать, что русский экуменизм, западничество и либерализм столь же необходимы для понимания специфически русского стиля мышления, как и православное богословие, славянофильство или религиозная философия начала ХХ века” (с. 9).

В. Щукин обозначает свои историософские приоритеты весьма недвусмысленно: европеизм и западничество (как его историческая модификация) в русской цивилизации, во-первых, присутствуют изначально, а во-вторых, на долгие столетия были необоснованно отодвинуты на второй план под влиянием реакционных русофильских (“византийских”) воззрений. Так, по словам В. Щукина, во времена татаро-монгольского ига “церковь уцелела, в материальном отношении она могла даже процветать, но ценою этого стал полный отказ от проповеди христианских идей личного выбора даже в той зачаточной форме, в которой они были приемлемы в Европе в высокой фазе Средневековья” (с. 24). Ну, а в дальнейшем, естественно, “обскурантизм, ксенофобия и прочая “татарщина”, давно проникшая в кровь московских князей, постепенно становится образом жизни простого народа” (с. 25). Дальше — больше: “В богословских спорах XIV—XV веков исихастам удалось одержать победу над гуманистами <...> Православная Русь, ставшая к концу XV столетия духовным и политическим центром поствизантийской ойкумены, явилась восприемницей антигуманистической идеологии, провозглашавшей косность во имя чистоты и нерушимости традиции” (с. 28).

И вообще — “история европеизма в России является частью мирового процесса эмансипации личности, индивидуализации и рационализации личного сознания” (с. 57). Спорить с подобными суждениям в рамках научной полемики скорее всего невозможно, им могла бы быть противопоставлена лишь идеологически противоположная публицистическая позиция: какая из составляющих оппозиции (“Запад” или “Восток”) — “перспективнее”, “прогрессивнее”, то есть попросту “лучше”.

Исходные установки В. Щукина выработаны в диалоге как с классическими трудами (Е. Валицкий), так и с подходами, изложенными в сравнительно новых книгах Г. Пшебинды¹  и В. Кантора2 . Вслед за В. Кантором В. Щукин разграничивает “европеизм” (возникший в XV—XVI столетиях именно вследствие отклонения в эпоху ордынского завоевания от естественного, европейского пути развития Руси) и “западничество” как его историческую модификацию, в основном приходящуюся на 1840-е годы. Однако, в отличие от В. К. Кантора, он не придает “термину “западничество” отрицательного смысла”, не отождествляет его “с беспочвенным скитальчеством, о котором писал Достоевский” (с. 37).

Весьма важным (и правомерным) представляется еще одно различие в позициях двух исследователей: В. Щукин рассматривает “европеизм” и “западничество” не только как комплекс теоретических воззрений, изложенных в определенном корпусе текстов, но и как тип культурного поведения.

В этой связи понятно, почему начальный этап развития русского европеизма представлен в книге В. Щукина галереей историко-культурных портретов И. А. Хворостинина, А. Л. Ордина-Нащокина, Г. К. Котошихина и других деятелей, в большей либо меньшей степени находившихся в оппозиции по отношению к власти и господствующей идеологии своего времени. В эпоху Петра I, по мнению В. Щукина, “европеизм утратил оппозиционный, или “потайной”, или “невротический” характер” (с. 46), а к середине царствования Александра I европейцы снова — “лишние люди”, причем их поведенческий культурный код совпал с образом европейского “лишнего человека” эпохи романтизма.

Именно здесь содержатся, на наш взгляд, наиболее ценные и оригинальные наблюдения В. Щукина, сконцентрированные вокруг проблемы: каким образом в мировоззрении и культурном поведении западников уживаются, с одной стороны, романтический идеализм “лишних людей”, а с другой — трезвый рационализм и прагматизм, присущий “новым людям” (термин содержится в подзаголовке романа “Что делать?”), “нигилистам” и т. д. А вот последний раздел книги (“Западничество минувшего [ХХ] века”) представляется избыточным, уводящим автора в чистую публицистику, чреватую предвзятостью, торопливостью (ср. довольно-таки комичное смешение А. Макашова и А. Баркашева в собирательном образе-призраке “генерала Баркашева”, с. 269).

Книга В. Щукина подводит итог многолетней и плодотворной работе автора на ниве компаративного исследования русской культуры.

Дм. Бак

¹  Przebinda G. Od Czaadaewa do Bierdiajewa. Spуr o Boga i czlowieka w mysli rosyjskiej (1832—1922). Krakуw, 1998.