Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2004, 4

В. ЕСИПОВ 

«И вот как пишут историю!..»

Легенда о герое Отечественной войны 1812 года генерале Николае Николаевиче Раевском до сих пор остается предметом поле-
мики в печати. В настоящих заметках мы намерены вновь оста-
новиться на ней — не для развенчания ее из сегодняшнего вре-
мени, а для того, чтобы попытаться проследить, как отражалась она в общественном сознании в разные периоды истории Рос-
сии.

1

31 июля 1812 года в петербургской газете «Северная почта» было напечатано следующее сообщение:

«Сколь ни известно общее врожденное во всех истинных сынах России пламенное усердие к Государю и отечеству, мы не можем однако умолчать перед публикою следующего происшествия, подтверждающего сие разительным образом. — Пред одним бывшим в сию войну сражением, когда Генерал-Лейтенант Раевский готовился атаковать неприятеля, то будучи уверен, сколько личный пример Начальника одушевляет подчиненных ему воинов, вышел он пред колонну, не только сам, но поставил подле себя и двух юных сыновей своих, и закричал: — “Вперед, ребята, за Царя и за отечество! Я и дети мои, коих приношу в жертву, откроем вам путь”. — Чувство геройской любви к отечеству в сем почтенном воине долж-но быть весьма сильно, когда оно и самый глас нежной любви родительской заставило умолкнуть»1.

Поясним, что упомянутое в газете «одно бывшее в сию войну сражение» — это бой у деревни Салтановки близ Могилева 11 июля (по ст. стилю. — В. Е.), где 7-й корпус генерала Раевского атаковал превосходящие силы французов.

Газетное сообщение имело, выражаясь современным языком, ярко выраженный пропагандистский характер, что вполне соответствовало военной ситуации — наполеоновская армия непрерывно продвигалась вглубь России. Оно и явилось источником героической легенды в духе древних. Но нельзя не признать, что в основе этого довольно фантастического сообщения лежал вполне достоверный факт, в полной мере отражавший патриотические чувства генерала: вместе с Раевским в действующей армии находились два его несовершеннолетних сына, которых он взял с собой в военную кампанию. Старшему — Александру — еще не исполнилось 17, младшему — Николаю — 12 лет.

Рассмотрим, как освещался интересующий нас бой в наиболее известных и авторитетных исторических сочинениях, посвященных войне с Наполеоном. Но начнем с исторического документа, сообщающего об этом событии.

В рапорте П.И. Багратиона Александру I от 13 (25) июля 1812 года о сражении при Салтановке воздается должное мужеству и самоотверженности всего личного состава, находившегося под командованием генерала Раевского:

«В особенную обязанность поставляю повергнуть монаршему воззрению безпримерную храбрость войск 7 корпуса, отражавших и преследовавших сильнейшего несравненно противу себя неприятеля, с девяти часов утра до шести вечера. Таковый подвиг воинства российского, по единогласному показанию в плен взятых, и по соображению с оставленными трупами на поле преследования, делает в войске неприятельском убитыми и ранеными более пяти тысяч человек».

Теперь обратимся к первому по времени историческому описанию войны, вышедшему в Петербурге в 1813 году по свежим следам минувших событий: «С разсветом 11-го числа неприятель большими силами начал теснить аванпосты и авангард, предупредил Раевского, шедшего уже к нему в порядке на встречу от Дашковки, и атаковал онаго в 9-ть часов утра. Силы неприятеля состояли из 5 дивизий под командою Даву и Мортье. Не взирая на упорство их и чрезвычайное превосходство, два раза были они отражаемы с большою для них потерею. Наконец опрокинуты штыками и преследованы пехотою, по неудобству действия кавалериею, до селения Новосиолки. В сем месте, укрепленном природою и искус-ством, неприятель, остановясь, двукратно составлял опять сильные колонны и наступая отважно, усиливался принудить Раевского к отступлению; но всегда прогоняем был обратно к неприступной своей позиции со значительным уроном, потеряв в сей день более 5000».

Тот же текст перешел затем в описание войны, вышедшее в свет в 1819 году.

В это же время Карл Клаузевиц лаконично отметил интересующее нас сражение в своей исторической работе «Поход в Россию»: «Даву нашел в полутора милях от Могилева сильную позицию у деревни Салтановки, которую он 22-го (по н. стилю. — В. Е.) занял в ожидании Багратиона и на которой он подвергся его безуспешной атаке 23-го числа»5.

В 1837 году вышла новая работа о войне, автором которой был флигель-адъютант императора полковник Бутурлин. Этому труду было предпослано «Предуведомление от сочинителя», в котором автор сообщал, в частности, следующее:

«Оффицияльные документы Российской Армии, равно и неприятельские, по участи войны доставшиеся Россиянам, составляют драгоценнейший источник, из коего почерпая с величайшим тщанием и разборчивостию, он (автор. — В. Е.) чрез то мог устранить все частные описания, почти всегда с пристрастием и уже после событий составленныя…»

Сражение, интересующее нас, описано Бутурлиным весьма подробно. Мы приводим лишь часть этого описания, непосредственно касающуюся попыток Раевского овладеть мостом, ведущим в Салтановку:

«11-го Июля, на разсвете, Генерал-Лейтенант Раевский выступил от Дашковки к Могилеву, опрокидывая и гоня перед собою легкия войска неприятельския, на пути им встреченныя. В 8-мь часов по полуночи, прибыл он к Салтановке, и тотчас приказал
12-й пехотной дивизии Генерал-Майора Колюбакина атаковать мост. Леса, окружающие деревню Салтановку, не позволяли подойти к сему мосту иначе, как по большой дороге, вдоль по коей била неприятельская батарея. Не смотря на то, Россияне двинулись вперед с удивительною твердостию; но, будучи осыпаемы тучею пуль и картечей неприятельских, никоим образом не могли овладеть мостом».

Затем, как описал Бутурлин, Раевский попытался предпринять обходной маневр, для чего направил влево от моста пехотную дивизию генерала Паскевича, но и этот маневр не был успешным. Атака на мост, ведущий к Салтановке, возобновилась: «Генерал-Лейтенант Раевский и Генерал-Адъютант Васильчиков, спешившись, сами подавали пример, идучи впереди колонны! Войска, возбужденные их присутствием, делали новые усилия, чтобы перейти теснину, но тщетно…»

Как видно из приведенных текстов, за четверть века, прошедшие со времени Отечественной войны 1812 года, сыновья прославленного генерала в исторических описаниях боя у Салтановки не упоминались.

Однако через восемь лет выходит книга генерала А. И. Михайловского-Данилевского, посвященная истории Отечественной войны, где впервые среди участников боя назван старший сын Раевского:

«Раевский, стоя с 12-ю дивизиею впереди Салтановки, ожидал только успеха Паскевича, чтобы пойти на штыках через плотину и атаковать находившегося перед ним неприятеля. С нетерпением ожидали солдаты приказания к бою; во всех кипела кровь. Между тем Французская артиллерия, с высот за Салтановскою плотиною, громила наши колонны; ряды Русских, вырываемые ядрами и картечью, безтрепетно смыкались; подбитые пушки заменялись новыми. Услыша при одной из атак Паскевича, что огонь подвинулся вперед, Раевский почел минуту благоприятною для атаки и приказал 12-й дивизии двинуться на Салтановку. Он, Васильчиков, все офицеры штаба спешились и встали впереди Смоленского пехотного полка, находившегося в голове колонны <...> “Дайте мне нести знамя!” сказал один из сыновей Раевского ровеснику своему, шестнадцатилетнему подпрапорщику. “Я сам умею умирать!” отвечал юноша. Выгоды местоположения были на стороне Даву и уничтожили усилия храбрости наших войск, которыя выдерживали на дороге весь огонь Французских батарей, несколько раз врывались в Салтановку, но должны были воротиться».

Примерно такое же описание боя, где фигурируют уже оба сына Раевского, находим в сочинении М. Богдановича, вышедшем в 1859 году:

«Между тем с обеих сторон продолжалась сильная канонада. Раевский, слыша, по направлению гула выстрелов, что Паскевич подается вперед, и заметя колебание в неприятельской линии, снова послал 12-ю дивизию на мост у Салтановки. Вместе с Васильчиковым и всеми офицерами штаба, в числе которых были сыновья самого Раевского, он сошел с коня и стал впереди Смоленского полка, назначенного идти в голове колонны»10 .

Остановим внимание на том, что в сочинениях, отделенных от военных событий временным промежутком более 25 лет, начинает уделяться некоторое внимание сыновьям генерала, что никак не подтверждает легенду, рожденную газетной публикацией, но все же обозначает определенную устремленность к патриотической патетике. На то же указывает изменение стилистики: сухой язык исторической хроники, свойственный описаниям боев в сочинениях до 1837 года включительно, становится в более поздних сочинениях, например в книге Михайловского-Данилевского, более красочным, повествование обретает некоторые признаки беллетристики («во всех кипела кровь»; «ряды <...> безтрепетно смыкались»), появляются даже диалоги участников сражений («Дайте мне нести знамя!» и т. д.).

Отмеченное изменение стиля и характера исторических описаний связано, быть может, с ухудшением внешнеполитического положения России. Так, «История Отечественной войны 1812 года» Богдановича вышла вскоре после окончания Крымской войны 1853—1856 годов, и обращение к славному прошлому, к победоносной войне 1812 года, в какой-то степени сглаживало горечь недавнего поражения. С другой стороны, отодвигаясь в прошлое, вся война с Наполеоном начинала приобретать в общественном сознании черты национального мифа, национального эпоса.

Не случайно, наверное, примерно в эти же годы начинается работа над «Войной и миром» (1863), а в конце 60-х годов толстов-ская эпопея выходит в свет.

Однако, как это ни покажется парадоксальным, мысль писателя оказалась устремленной в противоположном направлении, нежели у современных ему историков: от легенды и мифа к достоверности и трезвому осознанию ужаса любой войны.

Так, в томе третьем своей эпопеи Толстой не обошел вниманием интересующую нас легенду. Здесь она дается в восприятии Николая Ростова:

«Офицер с двойными усами, Здржинский, рассказывал напыщенно о том, как Салтановская плотина была Фермопилами русских, как на этой плотине был совершен генералом Раевским поступок, достойный древности. Здржинский рассказывал поступок Раевского, который вывел на плотину своих двух сыновей под страшный огонь и с ними рядом пошел в атаку. Ростов слушал рассказ и не только ничего не говорил в подтверждение восторга Здржинского, но, напротив, имел вид человека, который стыдится того, что ему рассказывают, хотя и не намерен возражать. Ростов после Аустерлицкой и 1807 года кампаний знал по своему собственному опыту, что, рассказывая военные происшествия, всегда врут, как и сам он врал, рассказывая; во-вторых, он имел настолько опытности, что знал, как все происходит на войне совсем не так, как мы можем воображать и рассказывать. И потому ему не нравился рассказ Здржинского, не нравился и сам Здржинский, который, с своими усами от щек, по своей привычке низко нагибался над лицом того, кому он рассказывал, и теснил его в тесном шалаше. Ростов молча смотрел на него. “Во-первых, на плотине, которую атаковали, должна была быть, верно, такая путаница и теснота, что ежели Раевский и вывел своих сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме как человек на десять, которые были около самого его, — думал Ростов, — остальные и не могли видеть, как и с кем шел Раевский по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень воодушевиться, потому что чту им было за дело до нежных родительских чувств Раевского, когда тут дело шло о собственной шкуре? Потом оттого, что возьмут или не возьмут Салтановскую плотину, не зависела судьба отечества, как нам описывают это про Фермопилы. И стало быть, зачем же было приносить такую жертву? И потом, зачем тут, на войне, мешать своих детей? Я бы не только Петю-брата не повел бы, даже и Ильина, даже этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту”, — продолжал думать Ростов, слушая Здржинского. Но он не сказал своих мыслей: он и на это уже имел опыт. Он знал, что этот рассказ содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем. Так он и делал». 

2

Критическое отношение Николая Ростова к распространенной в армии легенде о Раевском совпадает с оценкой этой легенды самим ее героем — генералом Раевским (об этом — чуть позже). Трудно сказать, знал ли Толстой об отношении генерала к тому описанию боя, которое появилось в свое время в «Северной почте», или его позиция в этом вопросе являет пример писательской проницательности.

Мнение же Раевского стало известно читающей публике значительно позже выхода в свет «Войны и мира» (1867—1869). Это произошло в середине 80-х годов ХIХ века в результате публикации записной книжки Батюшкова в собрании его сочинений. Упомянутая записная книжка заполнялась поэтом в 1817 году. Дело в том, что Батюшков во время кампании 1813—1814 годов был адъютантом Раевского и, судя по приводимой ниже записи, имел с генералом обстоятельные и достаточно откровенные беседы.

Изложение интересующего нас разговора с прославленным генералом Батюшков предварил следующей сентенцией: «Простой ратник, я видел падение Москвы, видел войну 1812, 13 и 14 г., видел и читал газеты и современные истории. Сколько лжи! И вот тому пример в “Северной почте”»11.

Раевский рассказал своему адъютанту о бое при Салтановке (Дашковке) в один из вечеров, когда русская армия находилась в Эльзасе. Вот его рассказ в изложении Батюшкова:

«“Из меня сделали римлянина, милый Батюшков”, сказал он мне <…> “Про меня сказали, что я под Дашковкой принес на жертву детей моих”. “Помню, — отвечал я, — в Петербурге вас до небес превозносили”. — “За то, чего я не сделал, а за истинные мои заслуги хвалили Милорадовича и Остермана. Вот слава, вот плоды трудов!” — “Но помилуйте, ваше высокопревосходительство, не вы ли, взяв за руку детей ваших и знамя, пошли на мост, повторяя: вперед, ребята; я и дети мои откроем вам путь ко славе, или что-то тому подобное”. Раевский засмеялся. “Я так никогда не говорю витиевато, ты сам знаешь. Правда, я был впереди. Солдаты пятились, я ободрял их, со мною были адъютанты, ординарцы. По левую сторону всех перебило и переранило, на мне остановилась картечь. Но детей моих не было в эту минуту. Младший сын сбирал в лесу ягоды (он был тогда сущий ребенок, и пуля прострелила ему панталоны); вот и все тут, весь анекдот сочинен в Петербурге. Твой приятель (Жуковский) воспел в стихах. Граверы, журналисты, нувеллисты воспользовались удобным случаем, и я пожалован римлянином. Et voila comme on ecrit I’histoire”12 (курсив
наш. — В. Е.).

Заметим для себя, что фраза Раевского: «Из меня сделали римлянина...» — имеет соответствие у Толстого. Сравним ее со следующим местом приведенного нами текста из «Войны и мира»: «… Здржинский, рассказывал напыщенно о том, как Салтановская плотина была Фермопилами русских, как на этой плотине был совершен генералом Раевским поступок, достойный древности».

Нельзя не отметить также, что человечность, неприятие фальши и фанатизма, свойственные (как следует из записи Батюшкова) прославленному русскому генералу времен отечественной войны 1812 года, обнаруживают в нем единомышленника Толстого.

У Толстого Николай Ростов, выслушав «напыщенный» рассказ Здржинского, признается себе, что «не только Петю-брата» не повел бы под пули неприятеля, но и Ильина, «даже этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту».

Что же касается Жуковского, упомянутого Раевским, то свойственный ему романтический взгляд на действительность делал его более восприимчивым к разного рода легендам. Однако вряд ли можно однозначно утверждать, как это сделал Раевский, что он полностью поверил публикации «Северной почты».

В известной патриотической балладе «Певец во стане русских воинов», написанной в сентябре-октябре 1812 года «после отдачи Москвы перед сражением при Тарутине», он отметил Раевского в той части баллады («Хвала сподвижникам-вождям!»), в которой перечисляются виднейшие участники Бородинского сражения. Раевский, как известно, самоотверженно командовал «Курганной» батареей, важнейшим пунктом обороны русской армии.

Вот относящийся к нему текст Жуковского:

Раевский, слава наших дней,

Хвала! перед рядами

Он первый грудь против мечей

С отважными сынами.

Упоминание сыновей Раевского как будто бы говорит о принятии Жуковским рассматриваемой нами легенды, но в то же время мы видим в приведенных стихах лишь поэтически-обобщенный образ Раевского (в соответствии с творческой установкой и стилем баллады), не содержащий какой-либо конкретики, за исключением одного факта: сыновья генерала были вместе с ним на полях сражений.

Кстати, именно такое определение использовал Пушкин, когда в 1829 году после смерти генерала была напечатана (без указания имени автора) «Некрология генерала от кавалерии Н. Н Раевского»13 . В своем кратком отклике на эту публикацию Пушкин, в частности, отметил: «С удивлением заметили мы непонятное упущение со стороны неизвестного некролога: он не упомянул о двух отроках, приведенных отцом на поля сражений в кровавом 1812-м году!..»14 (курсив наш. — В. Е.) .

Замечание Пушкина также представляется неоднозначным. Признавал ли он публикацию в «Северной почте» достоверной? Или, игнорируя ее, имел в виду лишь сам факт присутствия сыновей генерала в действующей армии? На наш взгляд, более вероятно последнее предположение.

В пользу его говорит то, как разрешил поэт в черновых строфах главы шестой «Евгения Онегина», не вошедших в окончательную редакцию этой главы, острое противоречие между боевым долгом другого генерала, участника Отечественной войны 1812 года, и его отцовской привязанностью к сыну:

(Но если Жница роковая

Окровавленная, слепая,

В огне, в дыму — в глазах отца

Сразит залетного птенца!)

О страх! о горькое мгно<венье >

О Ст<роганов > когда твой сын

Упал сражен, и ты один.

[Забыл ты] [Славу] <и> сраженье

И предал славе ты чужой

Успех ободренный тобой 15.

В. Набоков прокомментировал эту строфу следующим обра-
зом:

«Граф Павел Строганов, командовавший дивизией в сражении при Кране близ Лана во Франции 7 марта 1814 г. (по н. стилю), покинул поле битвы, узнав, что его девятнадцатилетний сын Александр обезглавлен пушечным ядром»16 .

В результате лавры победителя достались М. С. Воронцову, принявшему командование у Строганова.

В предыдущей строфе та же мысль выражена, быть может, еще более резко:

В сраженьи [смелым] быть похвально

Но кто не смел в наш храбрый век —

Всё дерзко бьется, лжет нахально

Герой, будь прежде человек…17

 

Таким образом, сочувственное внимание Пушкина в приведенной строфе обращено на поступок графа Строганова, который, оставив поле боя, бросился к убитому сыну, а не восклицал перед строем: «Вперед, ребята!» — как, видимо, следовало бы ему поступить по представлениям сочинителей из «Северной почты»...

Но вернемся к записям Батюшкова. Воспоминание о памятной беседе с Раевским он завершил рассказом о ранении Раевского в бою под Лейпцигом. Спокойствие и мужество генерала в эти тяжелые минуты, описанные очевидцем, заслуживают нашего внимания и напрямую относятся к нашей теме:

«Пуля раздробила кость грудную, но выпала сама собою. Мы суетились, как обыкновенно водится при таких случаях. Кровь меня пугала, ибо место было весьма важно; я сказал это на ухо хирургу. “Ничего, ничего, — отвечал Раевский, который, несмотря на свою глухоту, вслушался в разговор наш, и потом, оборотясь ко мне, — чего бояться, господин поэт” (он так называл меня в шутку, когда был весел):

Je n’ai plus rien du sang qui m’a donnй la vie.

Il a dans les combats coulй pour la patrie18.

И это он сказал с необыкновенною живостью. Издранная его рубашка, ручьи крови, лекарь, перевязывающий рану, офицеры, которые суетились вокруг тяжко раненого генерала, лучшего, может быть, из всей армии, беспрестанная пальба и дым орудий, важность минуты, одним словом — все обстоятельства придавали интерес этим стихам»19.

Этот подлинный боевой эпизод Батюшков противопоставил газетным выдумкам своего времени: «Вот анекдот20.  Он стоит тяжелой прозы “Северной почты”: “Ребята, вперед” и проч. За истину его я ручаюсь. Я был свидетелем, Давыдов, Медем и лекарь Витгенштейновой главной квартиры. Он тем более важен, сей анекдот, что про Раевского набрать немного. Он молчалив, скромен отчасти, скрыт, недоверчив, знает людей, не уважает ими»21 .

Итак, воспоминание Батюшкова о Раевском начинается с негативной оценки публикации в «Северной почте» и заканчивается тем же: она представляется ему наиболее ярким проявлением газетной лжи об Отечественной войне, в боях которой он сам участвовал как «простой ратник».

3

Последующие исторические сочинения о войне 1812 года относятся уже к ХХ веку. К столетней годовщине войны вышло юбилейное издание в семи томах «Отечественная война и русское общество», где не обойдено вниманием и интересующее нас сражение:

«…Получив в день битвы у Салтановки 11 (23) июля приказ Багратиона атаковать неприятеля и постараться ворваться в Могилев, Раевский двинул весь свой корпус вперед. Однако атаки Паскевича в обход правого фланга французов у Фатовой и самого Раевского — против их левого крыла у Салтановки были отбиты. Трудные условия местности, лишая возможности воспользоваться содействием кавалерии, заставили Раевского прекратить атаки и с разрешения Багратиона отвести войска к Дашковке...»22 .

Здесь, как видим, какие-либо упоминания о сыновьях Раевского отсутствуют. Однако примерно в то же время вышел календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года, составленный
Н.П. Поликарповым, где были обстоятельно описаны события каждого дня войны с указанием участвовавших воинских подразделений, количества погибших, с перечислением особо отличив-
шихся.

В описании боя, в целом повторяющем его описание в юбилейном издании, о «подвиге» Раевского также нет речи, но в перечне лиц запасного батальона 5-го егерского полка, особо отличившихся 11 (23) июля, упоминаются сыновья Раевского:

«…Прапорщик Раевский — “находился всегда впереди стрелков, а во время атаки на штыках стремился впереди колонны; он первый бросился в середину неприятеля и последний отступил назад”; портупей-юнкера Венедиктов и Раевский — “находясь в стрелках, с отличным мужеством действовали на неприятеля, чем подавали пример и подчиненным; из коих первый ранен картечью”»23 .

В качестве источника сведений указаны материалы так называемого «Лефортовского архива» (Московского отделения общего архива Главного штаба).

Из приведенной календарной записи видно, что младший Раевский («портупей-юнкер», находившийся в «стрелках») не был среди атакующих салтановский мост «на штыках», но из этой записи следует, что он, как и его старший брат («прапорщик Раевский»), принимал в боевых действиях описываемого дня непосредственное участие.

Не случайно, наверное, и в книге Богдановича 1859 года, уже цитированной нами ранее и признаваемой к моменту выхода календаря-ежедневника «наиболее распространенным» и «наиболее до-ступным» сочинением о войне 1812 года24 , среди участников атак на салтановском мосту упоминается лишь старший сын Раевского. Значит, младшего брата в этот момент рядом с ним не было, как не было и фантастической сцены: отец-генерал ведет сыновей под пули врага, держа их за руки.

В завершение же нашего исследования остановимся на исторических сочинениях советского времени.

4

В советскую эпоху легенда, родившаяся в июле 1812 года, оказалась идеологически востребованной во время Отечественной войны с фашистской Германией. В 1943 году академик Е. В. Тарле, в соответствии с требованиями момента, максимально использовал текст «Северной почты». Текст, вызвавший когда-то раздраженную реакцию двух известных всей России участников войны 1812 года: Раевского и Батюшкова! Разумеется, при этом из него были исключены упоминания царя и отечества:

«23 июля Раевский с одним (7-м) корпусом в течение десяти часов выдерживал при Дашковке, затем между Дашковкой, Салтановкой и Новоселовом упорный бой с наседавшими на него пятью дивизиями корпусов Даву и Мортье. Когда в этой тяжкой битве среди мушкетеров на один миг под градом пуль произошло смятение, Раевский, как тогда говорили и писали, схватил за руки своих двух сыновей, и они втроем бросились вперед (курсив наш. —
В. Е.
25.

Правда, в сноске Тарле сообщил, что «по словам поэта Батюшкова, Раевский впоследствии отрицал точность этого рассказа»26 .

Столь патетического воспроизведения легенды не было ни в одном из дореволюционных описаний войны 1812 года, выдержки из которых мы привели ранее.

Это свидетельствует о том, что советская цензура дозволяла, когда это представлялось идеологически целесообразным, пользоваться пропагандистскими разработками столь ненавистного большевикам царского прошлого.

Но прошло два десятилетия, война осталась позади, внутриполитическая ситуация несколько изменилась, и вот уже в книге
Л. Бескровного «Отечественная война 1812 года», вышедшей в пору так называемой оттепели, для легенды о Раевском не нашлось места. Она вновь стала неактуальной27.

Бескровный в 1962 году постеснялся (или не пожелал) использовать беллетризованное описание боя, выполненное в 1943 году академиком Тарле.

Но проходит еще двенадцать лет, идеологическая ситуация вновь меняется, и вот выходит новый исторический труд по интересующей нас теме28.  В условиях нарастающего кризиса так называемого социалистического строя старая легенда вновь оказывается нужной. И дело здесь не в пропаганде любви к России. Идеологическая привлекательность легенды теперь состояла в том, что она утверждала приоритет общественных интересов над личными: боевой генерал, для воодушевления солдат в одном из сражений местного значения, вывел под пули врага своих несовершеннолетних детей.

Таким образом, свидетельству Батюшкова и размышлениям Толстого, описаниям боя у Салтановки в российских исторических сочинениях советский историк в 1974 году фактически предпочел чуть измененную «тяжелую прозу» «Северной почты»…

И вот так писалась история!..

5

Зачем же понадобилась издателям «Северной почты» эта «напыщенная», по определению толстовского героя, сценка? Ведь реальная картина сражения 11 июля 1812 года, где даже несовершеннолетние ее участники (сыновья генерала, «портупей-юнкер» Веденеев, неизвестный нам 16-летний подпрапорщик, несший знамя) использовали боевое оружие наравне со старшими, достаточно впечатляюща и, главное, правдива. Как правдив и впечатляющ «анекдот» Батюшкова о ранении Раевского в бою под Лейпцигом, который, по его замечанию, стоил «тяжелой прозы» «Северной почты».

Правда войны, достоверные описания боя, невыдуманный героизм участников сражений почему-то не привлекают внимания сочинителей псевдопатриотических легенд. Почему всегда так происходит? Ведь то же самое мы видим, когда обращаемся к материалам о Великой Отечественной войне 1941—1945 годов. Так, несколько лет назад в статье, посвященной выяснению правды о последней войне, В. Кардин вновь привлек наше внимание к легенде о
28 панфиловцах. К тому, в частности, факту, что известная каждому советскому школьнику историческая фраза: «Велика Россия, а отступать некуда, позади Москва!» — якобы произнесенная политруком Клочковым во время боя у разъезда Дубосеково, на самом деле была сочинена ретивым газетчиком...29

Возникновение подобного рода военных легенд многие весьма уважаемые люди оправдывают тем, что легенды эти были просто необходимы: они поднимали боевой дух защитников отечества, укрепляли их мужество, вселяли уверенность в победе…

Но почему не годится для этих целей правда о войне?

Думается, тому есть несколько причин.

Легенда, являясь чьим-то сочинением, словесно отшлифована и красочна. Она, конечно, выигрывает при восприятии и усвоении ее массами людей по сравнению с достоверным неприкрашенным фактом, хотя приобретает при этом нестерпимо приторный вкус фальши, легко распознаваемый проницательным и трезвомыслящим человеком (например, Николаем Ростовым у Толстого).

В силу этого своего качества легенда (набор легенд), будучи легко усвояемой, необходима властителям человеческих судеб, мановением руки перемещающим по пространствам земли десятки и сотни тысяч вооруженных людей, для формирования массового сознания, упраздняющего индивидуальное восприятие происходящего: все мыслят одинаково и, разумеется, в соответствии с пропагандистскими установками верховной власти. Под их воздействием воюющие люди по обе стороны фронта перестают осознавать ужас и бесчеловечность происходящей бойни, им легче умирать и убивать друг друга.

Есть здесь и недоверие к собственному народу: а вдруг он повернет оружие не в ту сторону?..

Толстовский герой Николай Ростов, выслушав легенду о Раевском в изложении Здржинского, «не сказал своих мыслей: он и на это уже имел опыт».

«Он знал, — пишет Толстой, — что этот рассказ содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем».

Николай Ростов рассуждал так во время военных действий. Мы сегодня в период относительно мирного времени, слава Богу, не обременены подобной необходимостью.

Виктор Есипов

1 Северная почта. № 61. 1812. 31 июля.

2 Генерал Багратион. Сборник документов и материалов. [Л.], 1945, с. 209.

3 Историческое описание Войны 1812-го года. СПб., 1813. с. 44—45.

4 См.: Ашхарумов Дмитрий. Описание войны 1812 года. СПб., 1819. с. 50.

5 Клаузевиц. 1812 год. М., 1937. с. 197.

6 Бутурлин Д. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812-м году. Ч. 1—2. Пер. с франц. ч. 1. СПб., 1837.

7 Бутурлин Д. Указ. соч. с. 191.

8 Там же. с. 192.

9 Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 года. Ч. I. СПб., 1843. с. 307—308.

10 Богданович М. История Отечественной войны 1812 года, по до-стоверным источникам. Т. I. СПб., 1859. с. 215—216.

11 Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1977. с. 412.

12 И вот как пишут историю! (франц.).

13 Автором «Некрологии…» был М. Ф. Орлов, муж его старшей дочери — Е. Н. Раевской.

14 Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 11. М., 1996. с. 84.

15 Пушкин. Указ. изд. Т. 6. с. 412.

16 Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». СПб., [1998]. с. 470.

17 Пушкин. Указ. изд. Т. 6. с. 411.

18 У меня нет больше крови, которая дала мне жизнь. / Она в сраженьях пролита за родину (франц.).

19 Батюшков К. Н. Указ. соч. с. 415—416.

20 В пушкинское время — «небольшой занимательный рассказ» (Словарь языка Пушкина. В 4 тт. т. 1. М., 2000. с. 24).

21 Батюшков К. Н. Указ соч. с. 416.

22 Отечественная война и русское общество. тт. 1—7. т. 3. м., 1912. с. 185—186.

23 Труды Московского отдела Императорского Русского Военно-Исторического общества. Т. IV. Материалы по Отечественной войне. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. М., 1913. с. 131.

24 См.: Поликарпов Н. П. К истории Отечественной войны 1812 го-да... Вып. I. М., 1911. с. 3.

25 Тарле Е. В. Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год. М., 1992 (печ. по изданию 1943 года). с. 83.

26 Там же.

27 См.: Бескровный Л. Г. Отечественная война 1812 года. М., 1962. с. 301.

28 См.: Жилин П. А. Гибель наполеоновской армии в России. М., 1974. с. 113.

29 Кардин В. «Легенды и факты». Годы спустя // Вопросы литературы. 2000. № 6.

Версия для печати