Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2004, 2

Тамара ему, конечно, изменила

Известный советский экономист (академик РАН) Николай Петраков написал книгу о Пушкине. В предисловии к ней автор сообщает, что эта его работа представляет сжатое, по сути конспективное изложение результатов его многолетних трудов по изучению пушкинской эпохи и трагедии поэта. «В этом варианте книги, — говорит он, — я привожу далеко не полный (но вполне достаточный) перечень фактов и аргументов, подтверждающих, как минимум, право на существование авторской версии отчаянной борьбы Пушкина с интригами высшего света» (с. 3).

К вопросу о фактах и аргументах, перечень которых представляется автору достаточным для подтверждения его версии тайных причин и загадочных обстоятельств гибели поэта, мы еще вернемся. Что же касается самой этой версии, то она действительно поражает, я бы даже сказал, потрясает своей смелостью.

В трагических обстоятельствах, предшествующих послед-ней пушкинской дуэли, действительно много загадочного. Недаром что ни год, то являются на свет новые материалы, новые попытки пролить на эту загадку дополнительный свет. Назову лишь некоторые: Абрамович Стелла. Предыстория последней дуэли Пушкина. СПб., 1994; Скрынни-
ков Р. Г.
Дуэль Пушкина. СПб., 1999; Витале Серена, Старк Вадим. Черная речка. До и после. К истории дуэли Пушкина. СПб., 2000; Витале Серена. Пуговица Пушкина. Калиниград, 2001.

В каждой из этих работ было немало нового, отчасти даже сенсационного. (Дантес, оказывается, искренне любил Наталью Николаевну.)

Но все это не идет ни в какое сравнение с сенсациями академика Петракова.

Первое его открытие состоит в новом взгляде на знаменитое свидание у Полетики, где Дантес с пистолетом в руках якобы угрожал Наталье Николаевне, что застрелится, если она не будет принадлежать ему. На самом деле, оказывается, свидание это у Натальи Николаевны было не с Дантесом, а — С ЦАРЕМ, который, конечно же, ни пистолетом, ни самоубийством жене Пушкина отнюдь не угрожал, поскольку у него были другие, более действенные способы добиться от нее взаимности.

Будь у автора в запасе хоть один-два каких-нибудь завалящих факта, на которые эта его догадка могла бы опереться, уже ее одной было бы довольно, чтобы объявить его работу истинным переворотом в изучении обстоятельств последней пушкинской дуэли.

Но и эта смелая гипотеза кажется совершеннейшим пустяком в сравнении с другим открытием академика, еще более ошеломляющим, совсем уже сенсационным.

Оказывается, оскорбительные «дипломы рогоносца», полученные Пушкиным накануне дуэли и ставшие послед-ней каплей, после которой дуэль его с Дантесом стала уже неотвратимой, сочинил и разослал своим друзьям САМ ПУШКИН.

В этом и состояла его «последняя игра».

Фактов, подтверждающих эту гениальную догадку, опять же никаких. Только соображения.

А соображения у Петракова такие.

Из попытки пресечь шашни царя с Натальей Николаевной, подав в отставку и увезя жену подальше от двора, в деревню, ничего не вышло: отставку царь не принял. Не принял, разумеется, только лишь по той единственной причине, что не хотел прекращать роман, уже завязавшийся у него к тому времени с женой поэта. Все другие объяснения, высказывавшиеся на этот счет пушкинистами, решительно отвергаются: «...не надо уводить нас от истинной причины отказа в отставке. Она лежит на поверхно-
сти: красавица — жена поэта. Ясно, что прямым текстом об этом сказать нельзя, хотя обе стороны причину знают»
(с. 39—40).

«Обе столицы сплетничают об “особых отношениях” государя с женой поэта <...> Как всем сказать, что я не “публичная девка”, что я не лег под царя, когда все говорит о другом!? <...> Представь себя, читатель, в подобной ситуации, если, конечно, хватит воображения. Стреляться? Можно. Но это признание бессилия перед сплетней, перед обстоятельствами, признание полного морального поражения, в конце концов, трусость. Все это Пушкин оставил Есенину, Маяковскому, Цветаевой» (с. 50).

Мимоходом расправившись таким образом с Есениным, Маяковским и Цветаевой как с мелкими трусами и моральными капитулянтами, автор книги продолжает рассуждать о тупиковой ситуации, в которой оказался бедный Пушкин.

Там, оказывается, получилась еще такая, как выразился бы Борис Николаевич Ельцин, загогулина.

Дантес, догадался Петраков, на самом деле вовсе даже и не собирался ухаживать за Натальей Николаевной, а тем более добиваться от нее взаимности. Это было ему дано такое задание: сделать вид, что он безумно влюблен в красавицу Натали. Для отвода глаз. Он был подставной фигурой, которую выбрали для этой цели «в ближайшем кругу императорской семьи» (с. 75).

«Петербургский двор раскрутил маховик сплетен вокруг в общем-то мало скрываемых знаков внимания Николая Павловича к Наталье Николаевне. Однако обнаружив, что реакция супруга Н. Н. на эти слухи (по их мнению), мягко выражаясь, неадекватна принятым в свете нормам, влиятельные люди решили смягчить ситуацию и направить молву в другое, ложное русло» (с. 75).

«...В определенный момент (скорее всего в декаб-
ре 1835 — январе 1836 года) в этой компании вызревает идея “перевести стрелки” от разросшихся до неприлич-
ных масштабов слухов по поводу близких отношений императора и Натальи Николаевны на молодого Дантеса»
(с. 76).

«Дантесу по цепочке: Николай I — Нессельроде — Геккерн дается указание инсценировать демонстративные ухаживания за женой Пушкина» (с. 77).

Судя по дальнейшему развитию событий, интриганы добились своего. То есть не совсем того, конечно, чего хотели. Лучше сказать так: наверняка добились бы, имей они дело с человеком своего уровня, своего масштаба.

Иное дело — Пушкин!

«Пушкин без труда раскусил эту игру. Он не испытывал никакой ревности к Дантесу. Не потому что слепо верил в неприступность своей жены, а потому, что знал, что этот “засланный казачок” никогда не решится перебежать дорогу императору. Его убивало другое. Люди из Зимнего двор-
ца по сути повторяли тот же прием, что и в 1834 году. Все это пахло камер-юнкерством. Тогда его унизили мальчишеским чином, теперь — подсовывают мальчишку в качестве объекта ревности! Как ответить на эту игру?»
(с. 79).

На игру можно было ответить только контригрой.

Ну, и уж тут, понятное дело, Пушкину не оставалось ничего другого, как приняться за сочинение и рассылку «дипломов рогоносца».

«Цель акции — показать, что свою честь он ставит выше всего на свете. Это во-первых. Во-вторых, что его интеллект неизмеримо выше мозгов светских интриганов и для него не представляет никакого труда разобраться в их мышиной возне» (с. 85).

Несколько странный способ избрал Александр Сергеевич для того, чтобы доказать, что свою честь он ставит выше всего на свете, и продемонстрировать преимущества своего интеллекта перед жалкими умственными способностями светских интриганов. Но каким бы сомнительным ни был этот замысел его «большой игры», реализовал он его не только с присущим ему литературным мастерством и талантом, но и с искусством поистине выдающегося мистификатора и конспиратора:

«Думается, что дипломы эти заготовлены были заранее, за несколько дней до рассылки. Его переписчиком-тиражистом вполне мог быть человек, вообще не знавший французского языка, а трафарет, с которого делались копии, был исполнен печатными буквами (в пользу этой нашей версии говорит, в частности, написание буквы «i» не в пропис-
ном <...> а в печатном варианте «i»). Поэтому многочисленные графологические экспертизы заведомо были обречены на неудачу. Автор диплома понимал, что когда царь ознакомится с его содержанием и поймет оскорбительный намек на свою персону, он тотчас потребует найти составителя. Поэтому конспирация была тщательно продумана и скорее всего отняла не один день» (с. 93—94).

Все эти рассуждения не заслуживают сколько-нибудь серьезных возражений, поскольку целиком, от начала до конца, высосаны из безымянного пальца. Но от одного замечания я все-таки не могу удержаться.

Только переживаемым нами сейчас всеобщим одичанием можно объяснить, что академику РАН могло взбрести на ум, будто Александр Сергеевич, называвший себя человеком с предрассудками («как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен...» — писал он в знаменитом своем, оставшемся неотправленным, письме к Чаадаеву), — что вот этот Александр Сергеевич Пушкин, такой, каким он был, с его дворянским чувством чести и дворянскими предрассудками, мог затеять такую хитромудрую (невольно напрашивается тут другой, более грубый эпитет) акцию по обгаживанию самого себя, — не то что осуществить, но даже просто замыслить этот иезуитский, макиавеллиевский розыгрыш, идея которого могла бы родиться разве только в больном мозгу какого-нибудь Свидригайлова (который говорил, что «всех веселей живет тот, кто лучше себя сумеет надуть») или Петруши Верховенского.

Это — по поводу представлений Н. Петракова о душевном складе Пушкина и его высоком интеллекте. Что же касается его представлений о характере взаимоотношений Александра Сергеевича с женой и Николаем Павловичем, тут у него в ход идет другая, уже вовсе простенькая схема, аналогию для которой надо искать не у Достоевского, а совсем у другого автора.

В 1937 году вся наша страна, как известно, отмечала столетие со дня гибели Пушкина. Шум был поднят великий. Собрания и митинги по поводу этого события проходили повсюду, включая самые что ни на есть заштатные трудовые коллективы. И вот одно из таких собраний изобразил своим сатирическим пером Михаил Михайлович Зощенко. Дело там у него происходит, как мы бы сейчас сказали, в каком-то ЖЭКе. (Тогда это называлось ЖАКТом.) А в роли докладчика выступает бессмертный герой тогдашних зощенковских (и не только зощенковских) са-
тир—управдом. И произносит он там, в этом своем докладе, между прочим, такие слова:

« — Между нами говоря, Тамара ему, конечно, изменила... А Николай Палкин, конечно, сам стихов не писал. И поневоле, конечно, мучился и завидовал поэту...»

Нет, Тамарой Наталью Николаевну Петраков не называет, имя и отчество жены поэта он помнит твердо. Но в остальном уровень его представлений о любовном треугольнике, сложившемся между Пушкиным, его женой и царем, мало чем отличается от уровня представлений зощенков-ского управдома. И дело тут даже не столько в том, что герой Зощенко — управдом (то есть человек совсем не-образованный, можно даже сказать — темный), сколько в том, что это — управдом 1937 года.

Вот, например, рассуждая об отношении царя к прошению Пушкина об отставке, Петраков мимоходом роняет, что в этом вопросе «милая женушка» поэта (так вот прямо и сказано — злобно-иронически: «милая женушка») была союзницей царя, Бенкендорфа и игравшего в этой истории тоже весьма неблаговидную роль Жуковского.

Рассуждение это — прямо оттуда, из 1937 года.

Тогда о Наталье Николаевне в этих выражениях писали все. Даже самые высокие интеллектуалы.

Вот небольшой отрывок из статьи Сергея Эйзенштейна «Цветовая разработка фильма “Любовь поэта”»:

«Снег.

И силуэты дуэлянтов.

И одно цветовое пятно.

Кровавое.

Красное <...>

Красный ромбик зайчика через пестрые стекла из двери в антресоли падает на побелевшие от страха пальцы Н[атальи] Н[иколаевны].

Поэта внесли домой <...>

Красный зайчик кажется кровью.

Смыть его с руки Наталье Николаевне так же невозможно, как сделать это леди Макбет.

Н[аталья] Н[иколаевна] прячет руки <...>

И белый ее наряд внезапно превратился в подобие того маскарадного костюма дамы-арлекина, в котором проходят сцены особо жгучей ревности Пушкина на маскараде, когда и он, и Дантес снедаемы ревностью к третьему.

Но кроваво-красный бархат царской аванложи с черным неподвижным ангелом-хранителем — бенкендорфовским шпиком — хранят таинственное молчание над сценой, скомпонованной в духе заметок Л. Толстого об амурных приключениях Николая Первого...»

Амурные приключения Николая Первого в книге Петракова тоже занимают немалое место. Разница между ним и Эйзенштейном лишь в том, что он выдает все эти откровения за свой личный вклад в пушкинистику, а Эйзенштейн даже и не думал скрывать, что преподносит нам не свою личную, а общепринятую, я бы даже сказал, государственную точку зрения.

То-то и дело, что тогда, в конце 30-х, такой взгляд на любовный треугольник (Пушкин, царь и жена поэта) был взглядом государственным. То есть единственно воз-
можным, обязательным для всех — от академика до управдома.

Я это хорошо помню, и потому, читая книжечку Петракова, чувствовал себя помолодевшим — чуть было не сказал на пятьдесят... Какое там!.. Аж на целых шестьдесят пять лет.

В 1937 году мне было, правда, всего-навсего десять лет, и киноведческих трудов Сергея Михайловича Эйзенштейна я тогда, конечно, еще не читал. Но кое-что могу припомнить и из личных своих впечатлений.

Помню, например, такой случай.

Как раз в том самом 1937 году наша преподавательница литературы однажды принесла в класс большой рулон, торжественно развернула его и достала два больших — каждый величиной с нашу школьную стенгазету — листа. Попросила дежурных по классу помочь ей прикрепить эти листы кнопками к стене. Вид у нее при этом был такой, точно она приготовила нам какой-то приятный сюрприз. Мы с интересом ждали.

И вот наконец долгая процедура прикрепления этих учебных пособий к стене закончилась, и перед нашим взором открылась такая картина.

Слева висел плакат, на котором — вверху — красовалась надпись: «ДРУЗЬЯ ПУШКИНА». Под надписью размещались портреты людей, многие из которых были нам хоро-
шо знакомы: Пущин, Кюхельбекер, Пестель, Рылеев, Ча--
адаев...

Справа был укреплен другой плакат, на котором такими же крупными буквами была выведена другая надпись: «ВРАГИ ПУШКИНА». Под ней красовались портреты людей, многие из которых тоже были хорошо нам извест-ны: Николай Первый, граф Бенкендорф, Дантес... Замыка-
ла эту галерею врагов Пушкина прелестная женская головка. То была красавица Натали, Наталья Николаевна, жена поэта.

Оттуда же, из 1937 года, еще одно «открытие» Н. Петракова — его взгляд на «Николая Палкина» как на прямого убийцу Пушкина.

«...Венценосная семья, — сообщает он, — не только знала о намеченной дуэли, но сделала все, чтобы ее не предотвратить» (с. 124—125).

Высказав — от себя — эту государственную точку зрения шестидесятипятилетней давности, он приводит далее хорошо известную реплику из дневника Суворина:

«Николай I велел Бенкендорфу предупредить дуэль. Геккерн был у Бенкендорфа. “Что делать мне теперь?” — сказал он княгине Белосельской. “А вы пошлите жандармов в другую сторону”. Убийцы Пушкина — Бенкендорф, кн. Белосельская и Уваров» (с. 125).

Вслед за этой цитатой приводится другая, столь же известная реплика Данзаса:

«...Дуэль Пушкина не была остановлена полицией. Жандармы были посланы в Екатерингоф будто бы по ошибке, думая, что дуэль должна происходить там, а она была за Черной речкой около комендантской дачи» (с. 125).

Все эти, в общем, давно и хорошо известные цитаты и факты Петраков подгоняет к тому самому выводу, к которому их подгоняли в 1937 году, в соответствии с духом и, я бы сказал, поэтикой тогдашнего исторического мышления. Невольно тут приходит на память известный эпизод из советского кинофильма «Ленин в 1918 году», когда злодей Бухарин нарочно посылает чекистов, напавших на след Фанни Каплан, в другую сторону.

Но Петракову даже и этого мало.

«Вряд ли Бенкендорф, — добавляет он к приведенным цитатам, — мог ослушаться царя или столь серьезно ошибиться. Тем более что при желании предотвратить дуэль достаточно было под благовидным предлогом задер-
жать (изолировать) молодого кавалергарда на службе»
(с. 125).

Вот вам и еще одна — последняя — сенсация: Николай Павлович, оказывается, лично «заказал» Пушкина.

По ходу своих рассуждений Петраков время от времени делает разные иронические выпады в адрес традиционного советского пушкиноведения. Сам же он, как видим, построил концепцию не просто советскую, а, что называется, ультрасоветскую. Представляющую, как выразился бы наш покойный вождь и учитель, средоточие самых отрицательных сторон вульгарной советской концепции 30-х годов, возведенное в квадрат.

 

* * *

 

Затевая этот свой отклик на книгу видного нашего экономиста, вторгшегося в чуждую ему область, я совсем было уже собрался озаглавить его строкой из знаменитой басни дедушки Крылова — «Беда, коль пироги начнет печи сапожник...»

Соблазн свести все к этой нехитрой басенной морали, признаюсь, был велик. Но тут мне вспомнился один замечательный, даже и сегодня еще мало кому известный эпизод из истории нашей общественной мысли.

В 1970 году в Париже вышла книга «Завещание Варги». В предисловии к ней, которое написал Роже Гароди, говорилось, что это — последняя работа известного советского экономиста академика Е. С. Варги, в которой тот подвел итог своим многолетним размышлениям о коренных пороках ленинской и сталинской модели социализма. За несколько лет до парижской публикации рукопись этого труда покойного академика ходила в самиздате. (Один ее машинописный экземпляр был изъят при обыске у генерала Григоренко.)

Позднее в авторстве Варги возникли некоторые сомнения, и последующие издания брошюры на Западе обозначались уже как «Псевдо-Варга».

В высоких профессиональных качествах работы никаких сомнений, однако, не возникало. Первый ее публикатор Роже Гароди позже высказал предположение, что автором ее, скорее всего, был кто-то из молодых советских экономистов из окружения академика Румянцева.

На самом же деле работа эта была написана вовсе не экономистом. Подлинным автором ее, как оказалось, был известный советский литературовед, теоретик и историк литературы Геннадий Николаевич Поспелов.

Столь необычное вторжение известного филолога в, казалось бы, совершенно чуждую ему область отнюдь не было случайным.

Вот как говорит об этом сын Геннадия Николаевича в сравнительно недавно появившемся в печати мемуарном очерке:

«...Важнейшей страстью его сознания была теоретическая работа, созидание концепции (в добротном, “немецком” понимании этого дела). На поминках по Г. Н. в апреле прошлого года, когда я впервые рассказал присутствующим историю “Псевдо-Варги”, И. И. Виноградов заметил, что считает эту историю закономерной для Г. Н., ибо, по его словам, он обладал такой энергией теоретической мысли, что буквально не мог оставить вне поля своего анализа столь благодатный материал, как наше общественно-экономическое развитие в ХХ веке».

Вспомнив эту историю плодотворного вторжения «неспециалиста» в, казалось бы, совершенно чуждую ему область, я понял, что крах, постигший академика Петракова в его многолетних занятиях пушкинистикой, объясняется не тем, что по образованию и роду своей основной деятельности он экономист, а тем, что — советский.

 

1 Петраков Николай. Последняя игра Александра Пушкина. М., 2003.

2 Эйзенштейн Сергей. Избранные произведения в 6 тт. Т. 3. М., 1964. С. 495, 496.

3 Поспелов Г. Г. Особое мнение профессора Г. Н. Поспелова // Тыняновский сборник. Пятые Тыняновские чтения. Рига—Москва, 1994. С. 436.

Версия для печати