Александр Городницкий не только мэтр авторской песни. Он еще и известный ученый-океанолог, доктор геолого-минералогических наук, академик РАЕН, заведующий лабораторией Института океанологии имени акад. П. П. Ширшова РАН, участник множества экспедиций, внесших серьезный вклад в изучение океанического дна и глубинного строения нашей планеты.

— Александр Моисеевич! Успеваете ли следить за литературным процессом? «Вопросы литературы» и толстые журналы читаете?

— К сожалению, не всегда регулярно удается читать журналы — я еще и на работу хожу, и в командировки езжу... Но стараюсь как-то быть в курсе дела. Удачным в этом отношении был для меня позапрошлый год, когда я волею судеб попал в состав жюри конкурса «Букер — Открытая Россия». Ко мне на стол тогда легли практически все толстые журналы за 2001 год.

Вообще, я с большим уважением отношусь к толстым журналам. И хочу сказать, что за рубежом ничего подобного нет. У нас же литературный процесс таков, что вначале произведение появляется в толстом журнале. И потом, в зависимости от реакции читающей общественности, реша-
ют — выпускать или не выпускать его отдельной книгой. На Западе все не так. Там существуют литературные агентства, следящие за авторами. Они выявляют наиболее популярных и сразу же выпускают их книги пробными тиражами.

В России толстые журналы (хотя они и испытывают сейчас большие экономические трудности) по существу отражают весь литературный процесс... По ним можно знакомиться не только с прозой, но и с поэзией, и с литературной критикой, и с публицистикой. Вместе с тем, если раньше были четко очерченные лидеры (например, «Новый мир» в 60-х годах), то сейчас все журналы становятся почти неотличимыми друг от друга... Хотя, если взять стихотворное направление, то, скажем, «Новый мир» придерживается более традиционного поэтического курса, а «Знамя» любит всяких новаторов... Я не говорю о разделении по идеологическим признакам на демократические и черносотенные (черносотенные журналы не читаю и не считаю их явлением литературы).

Что касается «Вопросов литературы», то мой низкий поклон и самому журналу, и его сотрудникам. Особо хотелось бы отметить самые запомнившиеся публикации 2002 года. Это и статья Бенедикта Сарнова о «Медном всаднике», и беседа Татьяны Бек с любимым моим поэтом Евгением Рейном. Беседа эта чрезвычайно важна для каждого из пишущих стихи — я, например, перечитывал ее несколько раз...

— Что важнее для вас — научная или литературная деятельность? Влияют ли они друг на друга? Что заставило вас, молодого ученого-геофизика, в 50-е годы заняться песенным творчеством? А сегодня — какое полушарие берет верх?

— Геологией я начал заниматься так же случайно, как и стихами. В старших классах школы я увлекался литературой и историей (не в пример физике и математике). Вот только школу я закончил в 1951 году, когда не отшумела еще кампания по борьбе с «космополитами» и не за горами было «дело врачей». Я понимал, что истфак Ленинград­ского университета, носившего гордое имя А. А. Жданова, для меня наглухо закрыт...

Вместе с однокашниками всерьез готовился к поступлению в Военно-воздушную академию или в Высшее военно-морское училище. Отец, всю жизнь работавший в системе военной гидрографии, поначалу снисходительно относился к моим безумным намерениям, справедливо полагая, что все равно из этого ничего не получится. Только когда я, получив уже аттестат и золотую медаль, вознамерился отнести документы в академию, где, как ни странно, попал в список допущенных к экзаменам, он всерьез встревожился и категорически отговорил меня связываться с военной службой, которую слишком хорошо знал.

И тогда я подал документы в приемную комиссию Ленинградского горного института. Жесткого «национального ценза» там (в отличие от университета) не оказалось, и я сравнительно легко прошел обязательное для медалистов собеседование. Строгая медкомиссия также подтвердила мою принципиальную пригодность к трудностям геологических скитаний. Но серьезное препятствие совершенно неожиданно возникло и здесь: для поступления в Горный — как предписывали обязательные тогда нормы ГТО — требовалось совершить прыжок с вышки в воду, а я совершенно не умел плавать. Неизвестно на что надеясь, в толпе абитуриентов я отправился на водный стадион, где по команде забрался на вышку, и сразу же понял, что прыгнуть я не смогу... Хотел было повернуться, чтобы с позором спуститься вниз, но доска спружинила, я упал в воду, и мне засчитали прыжок. Так я стал геологом. По окончании Горного более семнадцати лет мне довелось работать в разных районах Арктики, участвовать в открытии месторождений меди и никеля, немало походить по «деревянным городам», общаться с героической и бесшабашной вольницей полярных летчиков. Там и родились песни «Снег», «Перекаты», «Кожаные куртки»...

Когда в начале 60-х годов сбылась моя школьная мечта об океане и я впервые попал на борт военного парусника «Крузенштерн» — пошли другие песни. Так появились «Паруса Крузенштерна», «Над Канадой небо сине», «Атланты», «У Геркулесовых столбов»...

Работаю и сегодня. Поскольку другой жизни не представляю.

— Об отце вы уже сказали. А мама — чем занималась она? Где вас застала война? Помните вы своих учителей?

— Я родился на Васильевском острове и вправе считать себя островитянином. Родители занимали узкую тринадцатиметровую комнатушку в коммунальной квартире дома на Седьмой линии. Когда я родился, отец работал в фотокинотехникуме и заочно учился в Московском полиграфиче­ском институте. В 1933 году он перешел на работу в военно-мор­скую картфабрику. Его имя упоминается во всех книгах, посвященных истории военной гидрографии в нашей стране. Мать была учительницей начальных классов и одновременно училась на заочном отделении физмата пединститута. Даже в редкие часы, когда родители бывали вечером дома, они, как правило, работали. Мать сидела над ученическими тетрадями, отец готовился к занятиям или штудировал полиграфическую литературу.

Весной 1941 года мы собирались всей семьей поехать под Могилев — в места, откуда мои родители были родом. Но из-за какой-то случайности планы эти рухнули, и родители сняли дачу в Вырице под Ленинградом. В июле 41-го я вместе с начальными классами школы, где мать работала, попал в эвакуацию в Новгородскую область в Крестецкий район, в соответствии с планом эвакуации, составленным еще в 39-ом году на предмет войны с Финляндией. Совсем скоро туда подошли немцы.

Из Ленинграда к детям ринулись родители — чтобы забрать своих чад. С последним эшелоном и мы с мамой уехали в августе в Питер, а 6 сентября пал Шлиссельбург и захлопнулось кольцо блокады... В апреле 42-го, уже через Ладогу, мы отправились в эвакуацию в Омск. Там уже во втором классе я пристрастился к чтению, впервые побывал в театре — на спектаклях эвакуированного из Москвы Театра имени Евгения Вахтангова, увлекся кинематографом (в клубе военной гидрографии кино крутили два раза в неделю).

После войны, уже в Питере, в 1947 году, я пришел в студию литературного творчества при Ленинградском Дворце пионеров. Ею руководили поэт Глеб Сергеевич Семенов и доцент пединститута Ефим Григорьевич Эткинд (тот самый, что позднее прятал у себя часть архива Солженицына и вместе с Фридой Вигдоровой решительно встал на защиту Иосифа Бродского). Именно там в наши души, уже изрядно отравленные «воспитанием под барабан», заронилась мысль о том, что есть и другая жизнь...

А осенью 1953 года литературное объединение (ЛИТО) возникло и в Горном институте. Его идейными лидерами стали Владимир Британишский, Леонид Агеев и Олег Тарутин, поэтическим — Глеб Горбовский.

— Хотелось бы подробнее узнать, с чего вы начали в Институте геологии Арктики...

— Вместе с дипломом «горного инженера-геофизика» я получил направление на работу в Караганду — в степную экспедицию Первого главка. Но, на мое счастье, там не оказалось ни жилья, ни особой потребности в молодых специалистах. Я вернулся в Питер и был принят на работу в НИИ геологии Арктики инженером-геофизиком по попутным поискам урана. Первый же полевой сезон в Заполярье подарил мне встречу с поэтом и писателем Анатолием Клещенко, нанимавшимся на лето сезонным рабочим в геологическую экспедицию. По простецкому виду, бороде и постоянной трубке в зубах окружающие обычно принимали его за геолога, хотя уже в конце 30-х его стихи были высоко оценены Анной Андреевной Ахматовой, а сам он отсидел за них впоследствии в сталинских лагерях.

Именно в геологических экспедициях, куда я регулярно начал ездить с середины 50-х годов, мне открылся огромный мир безымянных песен, что пелись у походных костров...

— Вы входите в когорту классиков авторской песни — вместе с Окуджавой, Высоцким, Галичем, Визбором, Кимом, Кукиным. Легко ли так долго оставаться властителем дум, не следуя политическим веяниям? Поете о вечном?!

— Мне кажется, зачинателями авторской песни были не только Булат Окуджава и другие барды начала 60-х. Если основой авторской песни считать задушевную интонацию, противопоказанную сталинской маршевой эпохе, то предтечей можно назвать и Марка Бернеса («Темная ночь», самая популярная песня времен войны), задушевно певшего под гитару негромким, но проникающим в самое сердце голосом. А ведь в его времена гитара слыла символом мещанства...

И еще. Авторская песня родилась не только на москов­ских и ленинградских кухнях, а и в «чистом поле» — на тяжелой подневольной работе, на Воркуте и Колыме, в свинцовых потемках ГУЛАГа, где остались безымянными песни сгинувших авторов — «Идут на север срока огромные» или «Черные сухари»...

Самый большой комплимент в моей жизни я получил вечером 20 августа 1991 года, когда в цепи защитников Белого дома у Горбатого моста передавал из рук в руки камни для баррикады. Ко мне подошел паренек и, внимательно посмотрев на меня, сказал: «Александр Моисеевич, это вы? Можно я встану рядом с вами?»

— Как вы думаете, какое поэтическое слово сильнее воздействует на умы — прозвучавшее в песне или напечатанное?

— Слово, звучащее в песне, мне кажется, сильнее воздействует на умы. Но это относится прежде всего к широкой аудитории. Узкий круг интеллектуалов лучше воспринимает слово печатное.

— Ваши песни («Перекаты», «Снег», «Атланты», «Над Канадой», «У Геркулесовых столбов», «Кожаные куртки» и многие другие) я впервые услышал с магнитофона в первой половине 1960-х, когда работал в Верхоянье на геологической съемке вместе с выпускниками вашей alma mater — Ленинградского горного института. Ребята — стремясь подчеркнуть близость с вами — говорили: «Это наш Сашка Городницкий!» По Якутску и геологическим поселкам северного края в 60-е годы ходили качественные магнитофонные записи и других бардов — Высоцкого, Галича, Кукина, Клячкина... А в 1968 году я оказался в общежитии аспирантов Казанского университета — и там, в среде «продвинутых» математиков, физиков, историков, филологов, бардовскую песню практически никто не знал. Чем можно объяснить этот феномен?

— Об этом лучше спросить у них.

— Вы побывали на Северном полюсе и в Антарктиде, обследовали ложе Мирового океана, участвовали в поисках Атлантиды... И в знаменитом тектоническом споре 60—
70-х годов (между так называемыми «мобилистами» и «фиксистами») были на стороне первых. Ведь именно океанологи добыли новую и достаточно неожиданную информацию о глубинном строении земной коры, о дрейфе континентов и происхождении океанов. Можно ли считать победу «мобилистов» окончательной и все аргументы «фиксистов» опровергнутыми?

— Спор между «мобилистами» и «фиксистами» пришелся на 60-е годы прошлого века. Уже в 70-е он закончился убедительной победой родившейся на основе «мобилизма» теории тектоники литосферных плит, подкрепленной детальным изучением рельефа дна мирового океана — с его желобами, срединными океаническими хребтами, рифтовыми долинами... Сегодня теория тектоники лито­сферных плит стала классиче­ской и, естественно, уже сама испытывает критику со стороны новых моделей эволюции внешних оболочек Земли.

Перед одной из океанологических экспедиций мой друг Натан Эйдельман посмеялся: «Найдешь Атлантиду, смотри, не проси там политического убежища!» Что же касается этой интересующей всех легендарной страны, гибель которой описана Платоном, то вполне можно предположить, что находилась Атлантида в северной Атлантике — на стыке Африканской и Евразиатской тектонических плит. Наиболее вероятно местонахождение ее по ту сторону Геркулесовых столбов — между Гибралтарским проливом и Азорским архипелагом. Время гибели легендарного острова (или архипелага) с большой вероятностью совпадает со временем извержения вулкана Санторин в Эгейском море, то есть относится к XV—XVI векам до н. э.

— Были ли вы знакомы с ленинградским профессором Николаем Александровичем Кудрявцевым, сторонником неорганического происхождения нефти? Есть ли у вас, ученого-океанолога, какие-либо данные, опровергающие или подтверждающие эту экзотическую (но не утрачивающую определенной привлекательности!) точку зрения?

— Гипотеза Кудрявцева о неорганическом происхождении нефти мне знакома. Она связана с тем убедительным фактом, что проявления нефти и газа обнаруживались в активных вулканических областях. Гипотеза эта вызвала в свое время яростную полемику между сторонниками органического и неорганического происхождения нефти. Упомянутая выше теория тектоники литосферных плит полностью снимает это противоречие. Хотя сама нефть имеет органическое происхождение, ее проявления возможны в вулканических регионах, в частности — в зоне подвига одной литосферной плиты под другую, и, вследствие этого, активная дегидратация и миграция углеводородов в верхние слои литосферы с формированием месторождений — на акватории Берингова, Охотского и других морей.

— Сегодня модно обвинять науку во многих человеческих бедах. Есть ли у вас серьезные претензии к ученым — физикам, химикам, биологам?..

— Те, кто предъявляют претензии к современной науке, уподобляются ребенку, жалующемуся на стенку, о которую он ударился. Человечество не выжило бы без поступательного познания мира. Не надо звать людей обратно в пещеры или на деревья. Виноваты не знания и не процесс их добывания, а те, кто — вопреки человеческой морали — готовы использовать их бесчестным и жестоким образом. Эта мысль вовсе не нова. Но от этого она не становится неверной или устаревшей.

Что же касается меня лично, то претензий к ученым, если речь не о таких, как пресловутый доктор Менгеле, экспериментировавший на людях, у меня нет и быть не может.

— Какие естественно-научные достижения последних десятилетий вы считаете наиболее значительными?

— Ответ совершенно очевиден. Это, прежде всего, создание искусственного интеллекта, который переселил человечество в виртуальный мир.

И может быть, еще более впечатляющее — это расшифровка генома человека. Создание нашего генетического порт­рета, который прояснит не только тайны жизни, старения, болезней, смерти, но и психологическую и социальную сущность человека...

— Вы в равной мере принадлежите искусству и науке. Как полагаете, что важнее для нас — «физика» или «лирика»?

— Подлинная реализация личности в истории (речь, конечно, не обо мне), по моему мнению, может быть только в искусстве. Судите сами: если бы Исаак Ньютон не открыл закон всемирного тяготения, Альберт Эйнштейн не создал теорию относительности, а Менделеев не построил периодическую систему элементов, это сделал бы кто-нибудь другой...

В искусстве же и в литературе все неповторимо. Подлинные произведения культуры — фаюмская живопись, фуги Баха, стихи Державина, Пушкина и Батюшкова, симфония соль минор Моцарта — не устаревают никогда — заменить их нечем...

— В одной из своих книг вы подробно рассказываете о переписке двух больших писателей — Натана Эйдельмана и Виктора Астафьева, об оскорблении национальных чувств. В свое время она вызвала огромный резонанс и еще раз обозначила границу внутри литературного сообщества. Не кажется ли вам, что эта горячая дискуссия — на фоне густопсового антисемитизма и откровенной ксенофобии нынешних «патриотов» — кажется теперь просто «Версалем»?

— С перепиской Натана Эйдельмана и Виктора Астафьева в 1986 году я познакомился одним из первых. Справедливости ради скажу, что вся эта история для Астафьева не прошла бесследно. Он отмежевался от наиболее оголтелых черносотенцев, вышел из редколлегии «Нашего современника», отказался подписать печально известное прохановско-варенниковское «письмо к народу» и целый ряд погромных воззваний. В одном из последних интервью он даже признался, что искать «врагов», умышленно вредивших России, бессмысленно — лучше пристально приглядеться к себе...

А сегодня беспрепятственно издается множество нацист­ских и полунацистских изданий; организации фашистского толка действуют в нашей стране совершенно легально. Зарегистрирована (и, следовательно, официально признана!) откровенно ультра­экстремистская национально-державная партия России Б. Миронова... Все это грозит нашей стране самыми серьезными последствиями.

Книгу Солженицына «Двести лет вместе» тоже трудно назвать объективной. Она, бесспорно, тенденциозна, и в ней силен антисемитский заряд.

14 января 2003 года в Еврейский культурный центр на вечер, посвященный 50-летнему «юбилею» пресловутого «дела врачей», не пришел ни один представитель нынешней власти. Да и вообще там почти не было русских людей — пожалуй, один только Александр Николаевич Яковлев.

Все это наводит на весьма невеселые мысли...

Забыть о чудовищном сталинском прошлом можно, только пройдя через покаяние. А о нем никто в России и не думает.