Имя Давида Самойлова для меня всегда было лишь поэтическим, а человечески — бесплотным... С автором мудрых, ироничных и философских элегий я лично знаком не был, никогда его даже не видел и почти ничего о его жизни не знал.

И вот недавно вышел двухтомник Давида Самойлова “Поденные записи” (М., “Время”, 2002): здесь весь его земной путь словно бы раскадрован, зрим. И я вдруг почувствовал, что могу протянуть к Поэту свои собственные “ниточки” — через друзей и знакомых...

Одна из нитей — бесконечно уважаемый мною Лев Адлер, довоенный однокашник Давида Самойлова по прославленному ИФЛИ¹. Судьба забросила Льва Моисеевича в нефтяной татарский Альметьевск, где он преподает философию в вечернем институте и до сего дня считается властителем дум молодежи, которой небезразлично будущее России.

Давид Самойлов поддерживал с другом юности близкие отношения всю жизнь. И я был рад обнаружить в “Поденных записях” теплые воспоминания о Льве Адлере.

Тот, любя во всем порядок, делит жизнь классика на четыре этапа. Первый — довоенный. Совсем молодой Давид Кауфман (он же — Самойлов) — общепризнанный поэтический лидер ИФЛИ... На послевоенные годы пришелся второй период — самый трудный; стихи Самойлова не печатали, он жил скромными заработками переводчика... Вторая половина 50 — 60-х годов — третий, звездный этап. Журналы наперегонки публикуют Давида Самойлова, выходят сборники. Михаил Козаков, Валентин Никулин, Зиновий Гердт и другие знаменитые артисты читают его стихи в переполненных залах, на радио и ТВ... На сцене прославленной Таганки Юрий Любимов поставил поэтическую композицию “Павшие и живые”. И я, выстояв ночь за билетом, завороженно слушал, как читали Давида Самойлова Владимир Высоцкий, Валерий Золотухин, Борис Хмельницкий...

И наконец, четвертая пора — пярнуская...

Лев Адлер встречался с Самойловым и в Москве, и в Пярну.

“Давид, — рассказывает он, — везде и во всем был удивительно демократичен, естественен, лишен снобизма. Его отличали яркий природный ум, отшлифованный образованием и унаследованной от предков культурой. В отличие от большинства кондовых российских литераторов, он был глубоко эрудирован в истории. И не просто эрудирован: его чрезвычайно волновали судьбы России, ее устройство, исконная многонациональность, требующая терпимости и человеколюбия...” И я, вспомнив самойловские строки о ребятах, “что в сорок первом шли в солдаты, и в гуманисты в сорок пятом”, совсем не удивился, прочтя в “Поденных записях”, как Самойлов еще в дни войны созвал комсомольское собрание роты мотоциклистов-разведчиков, где заклеймил мародерство и насилие наших солдат по отношению к мирному населению Германии. “Поспешил и мог бы здорово погореть, ибо полез с гуманизмом поперек батьки...” — признавался он много лет спустя...

О своей встрече с Давидом Самойловым рассказывал мне и известный ученый-гидродинамик, инвалид войны Максим Яновский. Он всегда рвался в поэзию, но только в конце жизни, уже в эпоху гласности, удалось ему издать несколько поэтических книг, — их спонсировал институт “Нефтеотдача”, куда он пришел сразу же после демобилизации. Оставаясь в душе удалым комбатом, профессор время от времени совершал кавалерийские набеги на редакции, откуда его постоянно футболили. И вот однажды в одном из поэтических коридоров наткнулся он на человека, который повел в курилку и с интересом слушал его стихи... Потом сказал задумчиво: “Станут вам приписывать графоманию — не верьте!..” Это “благословение” осветило последние годы фронтовика. Надо ли объяснять, что встретился ему сам Давид Самойлов...

...Лет девять назад увидел я по телевидению в программе “Белая ворона” поэтессу Ольгу Ильницкую из Одессы. Она читала:

Сидели ласточки на стенке,

Как будто косточки на счетах,

Согнув условные коленки,

А драный кот их взглядом щелкал...

Понравилось. Запомнил. А вот совсем недавно узнал, что это стихотворение любил и Давид Самойлов... Разыскал Ольгу Ильницкую (она теперь москвичка), и вот что она вспомнила: “...Давид Самойлов. В книге “Голоса за холмом” я еще раз перечитала стихотворение о поэтессах. Строчка “Лучше б мальчиков рожали” рассмешила. Поскольку у меня двое бегали, решила, что противопоказаний позвонить Давиду Самойловичу у меня нет.

Дело было в 1986 году. У Давида Самойлова в Большом зале ЦДЛ — творческий вечер. Ведет его Зиновий Гердт. Сижу, слушаю, думаю. И вдруг Самойлов читает то самое стихотворение, где “лучше б мальчиков рожали” несчастные поэтессы. Написала записку и передала. И вот Зиновий Гердт мою записку озвучил: “Уважаемый Давид Самойлович! Разрешите позвонить Вам и познакомиться. Слава Китик из Одессы”. А выбрала имя приятеля своего, поэта Славы Китика. О чем-то пошептались Самойлов с Гердтом, и я получила разрешение позвонить завтра, в 13.00.

Денег у меня было мало, но я решила купить цветы. Пять гвоздик получилось. Звоню. Давид Самойлов отвечает — я ему про Славу Китика напоминаю. После паузы поэт спрашивает:

— Вы не мужчина?

Я скромно говорю, что мужчина.

— А почему у вас голос такой тоненький?

— Потому что я молод, хрупок и нервничаю, — говорю нахально и смеюсь.

Самойлов свирепо так:

— Ну-ну, являйтесь, посмотрим!

Дверь мне открыла дама в бордовом халате. Спросила:

— Вы звонили?

— Я, — отвечаю.

А из-за ее плеча голос раздается сердитый:

— Звонил Китик! И он — не вы.

— Ну да, — отвечаю. — Почему это он — не я? Как раз он и есть я.

И разнервничалась, говорю бордовому халату:

— Вы тоже не Давид Самойлов.

А он выходит из-за спины дамы и говорит:

— Вот я — как раз я. А вы кто такая?

Ну, я эти гвоздики даме протягиваю и говорю:

— Это не вам цветы. Это даме.

А он мне вредным голосом:

— Я жду Славу.

— Не надо,— говорю я робко, — слава у вас уже есть, а меня у вас еще не было. Я... ну, это тоже не плохо. И потом, у меня уже два сына есть, мне к вам можно.

— Проходите, — сухо сказал и вроде как интерес потерял.

Вхожу — он к столу прошел, сразу две пары очков на нос взгромоздил. Спросил:

— А чего это вы решили, что ко мне можно, если у вас уже двое сыновей?

Я ему про его стихотворение и рассказала. Вдруг за спиной кто-то рассмеялся. Оглянулась, а на диване сидит человек и заливается. Лицо у него знакомое, а не вспомнить... Я уже несколько не в себе от ситуации. И отчество у меня отшибло — Давид Самойлов и — больше никак. А — как обратиться? Протягиваю “Голоса...” и прошу автограф. Самойлов говорит:

— А кому? Вы же не Китик.

— Да, — говорю, — я не Китик. Напишите — для Сони Кобринской (это моя подруга).

Переспрашивает:

— Вы Соня?

— Нет.

Давид Самойлов ручку отложил и говорит:

— Пока не скажете, как ваше имя, разговаривать не буду.

Черт знает что такое. А человек на диване хохочет, и я тоже начала смеяться. Самойлов книжку надписал.

— А себе, — говорит, — не хотите мою книгу?

— Хочу. Но у меня нет второй. А эту я Соне подарю на день рождения. Вы ее любимый поэт.

— Так вы за этим ко мне пришли?

— Да, — вру я. А самой хочется — и стихи свои показать, и о главных вещах поговорить.

— Так как вас зовут?

— Оля Ильницкая.

— Точно? — переспросил как-то недоверчиво.

И тут я ему вытащила паспорт из сумочки. Хохот стоял, а потом вдруг Давид Самойлов вытащил голубую книжечку из ящика стола и спрашивает:

— Ваша книга?

Я... уплыла: Моя. “Сквозное жилье”. Самиздат ленинградский.

— Читайте самое короткое!

Прочитала про ласточек, которые сидят на стенке, согнув условные коленки. А сама думаю — откуда у него? Неужели так бывает? У меня всего одна осталась, вторая у мамы, остальные не знаю где... Может, уже сама и дала? Когда? И вообще, я как — в порядке?!

— Еще — говорит, — читайте, — но тоже покороче...

И так я ему и тому, за спиной сидящему, всю книжку вслух и прочитала (я, правда, все боком пыталась стоять), но,
нервничая, вообще бегала кругами по комнате и все время забывала — да, все забывала. Потому что думала только об одном: как отчество? И кто второй. С жестким знакомым лицом. Неужели Тарковский? И не могла вспомнить. И тут я ляпнула:

— А я все забыла. Давид, как ваше отчество? И ваше, — повернулась к вроде бы Тарковскому. Он мне ответил:

— Александрович!

Но я-то не знаю — Арсений Александрович или нет? Стало еще хуже, затошнило, голова заболела. А Давид Самойлов наблюдает и говорит:

— Экземплярчик! Нравится?

Вроде бы Арсений Александрович, улыбаясь, сказал:

— Нравится! И стихи хорошие. А, Давид Самойлович?

— Начала с самого моего любимого: “А хороши условные коленки у ласточек”!

И написал на моей книжке — “Оле Ильницкой с надеждой, что пришлет мне эту книгу в типографской ипостаси и с автографом. 4.06.86. Д. Самойлов”. И подарил мне мою книжку. И все. Мы пошли чай пить. Я так рта больше и не открыла — я не вспомнила ни отчества одного, ни имени другого, а переспросить еще раз — трусила. Не каждый день разговариваешь с большими и настоящими Поэтами. Со мной оба были внимательно-ласковы, расспрашивали. На вопросы я отвечала, а сама — ничего! Так заклинило, что сжалились и отпустили с Богом. Но поцеловали оба. Вроде как — благословили. И договорились, что еще зайду в гости. Но я уехала в Одессу. У этой истории было продолжение... Книгу мою опубликовали только в 1995 году, называется она “Жизнь тому вперед”. И я не смогла ее подарить Давиду Самойловичу — не успела. Поэт уже был не с нами... Я подарила книгу его сыну — Александру Давыдову”.

...Размышляя над “Поденными записями”, я написал в Эстонию давнишнему своему другу Елене Скульской с просьбой рассказать о встречах с Поэтом на ее родине.

Поэтесса и прозаик, Елена родилась в Таллине и никогда не покидает этот город надолго. Пишет она по-русски (в “Дружбе народов” выходили ее стихи и роман “Однокрылый рояль”; в “Звезде” регулярно появляется проза, а недавнюю повесть “Наши мамы покупали вещи, чтобы не было войны” редакция выдвинула на соискание премии имени Аполлона Григорьева); ее вещи переводятся на эстонский язык; специально для эстонских читателей ею написан путеводитель по русской литературе “Русская рулетка”, включивший эссе о двадцати четырех писателях — от Пушкина до Бродского.

Вскоре я получил от Елены письмо: “Последние годы жизни Давид Самойлов провел в Пярну. Он бросил, швырнул под ноги прошлому Москву и поселился в маленьком деревянном домике сыровато-желтого цвета. Дом был набит книжными полками; они проступали сквозь стены — пятнами, фресками; крупнели, темнели, сгущались в тучи, нависали будто непролазные брови над глазами поэта. Он расчертил свой маршрут по Пярну — от одного “эйнелауда” до другого “эйнелауда” — от одной рюмочной до другой. Каждый год в день его рождения пионеры приходили к нему под окна и горнами и барабанами приветствовали поэта. Он умер в Таллине, на сцене Русского театра, на юбилейном вечере в свою честь, читая свои стихи, на полустрочке. Однажды он спросил у меня, молодой тогда поэтессы, знаю ли я все свои стихи наизусть, я ответила, что далеко не все, он сказал: “Очень плохо! Поэт обязан знать свои стихи наизусть, а если даже он сам не может их выучить, то они ничего и не стоят!” Он знал и все свои стихи, и стихи любимых поэтов и читал часами, удивляясь волнам ритма, покоряясь им и укачиваясь на волнах.

Давид Самойлов бросил Москву, но она не хотела с ним расставаться: поэты, писатели, артисты приезжали на улицу Тооминга, присылали свои книги на отклик, ревновали, перебивали друг друга; столица стала сдвигаться в сторону Пярну, на полу лежали матрасы, в коридоре стояла раскладушка, в Пярну происходило что-то очень важное для русской литературы.

Давид Самойлов писал очень просто. Так просто, как, например, Ахматова. Которая считала, что пишет просто, так просто, как, например, Пушкин. Однажды, откликаясь на мои стихи, Самойлов заметил в письме: “B богатстве стиля есть какое-то нуворишество, какая-то лишняя мебель, намекающая на излишнюю сытость. Даже страдание может быть сытым, даже печаль может проистекать от того, что изысканный интерьер не вполне защищен от вторжения грубого мира. Понятие “тонкий” — всего лишь способ существования личности и мало говорит о содержании. Копание в себе и излишняя “тонкость” кощунственны — особенно в наше время всеобщего инфантилизма и абракадабры (т. е. стихов для себя, навязываемых другим)”.

Дома у Самойлова сохранялся удивительный обычай небезразличия к другому — всякий сочинитель, приходивший в гости, читал хозяину стихи и выслушивал его суждения. Я приезжала всего несколько раз, больше писала письма, и на все Давид Самойлов моментально отвечал с пунктуальностью аристократа. Когда-то обидные строки теперь кажутся дорогими, вот, скажем: “Милая Лена! Спасибо за книгу. Я прочитал ее с интересом, ощущая Вашу талантливость и чуждость такого применения таланта мне. Мне кажется, что развитие Вашего стиля (довольно сложившегося) гораздо определеннее, чем развитие Ваших чувств и понятий...” Но тогда, повторяю, было обидно, и я как-то ответила резко и капризно на доброжелательное письмо мэтра. Получила гневную отповедь. Переписка оборвалась. Тут как раз вышла новая книга Давида Самойлова, я написала и опубликовала рецензию на нее, естественно, никак не принимая в расчет разрыв в нашем знакомстве. Самойлов немедленно откликнулся письмом: “Спасибо, милая Лена, за добрые слова о моей книге. Истинный поэт не держит зла. Думайте о смысле (стих у вас есть), и все образуется... Не верьте похвалам, пока сами себя не похвалите... Еще раз спасибо за статью. О себе судить невозможно, но Вы уловили одно из моих намерений — свести концы с концами, что получается все реже. Ваш доброжелательный тон и манера, в какой написана статья, очень меня тронули. Давно хотел написать Вам, чтобы не спешили с третьей книгой. Она самая опасная. Каков в ней поэт предстал, таков он и есть. Репутация утвердилась, потом очень трудно избавиться от нее и внутренне, и внешне. Многим так и не удается...”

...Он пил много, с удовольствием, находил прелесть в каждой фазе опьянения, много курил, терял зрение, как теряют вещи, только что бывшие под рукой и вдруг куда-то запропастившиеся, он находил их на ощупь, он наклонялся за ними, как парк мог бы наклониться за палой листвой; он все прекрасно видел и без зрения; он гулял вдоль залива, щедро разговаривая со всеми, кто приезжал его проведать... Он умер со стихами. Прижавшись к ним и уходя к бездарнейшему из собутыльников — смерти”.

¹ См. интервью с ним в “Вопросах литературы” (2003, № 1).