Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2003, 6

В. ЕСИПОВ 

«Нет, нет, Барков! Сркыпицы не возьму…»

(Размышления по поводу баллады «Тень Баркова»)

С начала 90-х годов минувшего столетия практически одновременно с упразднением цензуры стали появляться публикации порнографической баллады, упомянутой в заглавии настоящей статьи. Сам факт таких публикаций, быть может, и не заслуживал бы особого внимания, если бы не одно важное обстоятельство: издатели настойчиво связывали «Тень Баркова» с именем Пушкина.

Дело пошло так быстро, что уже в 1994 году в авторитетнейшем научном издании лицейской лирики Пушкина баллада эта, хотя она и не вошла в состав книги, была безоговорочно признана пушкинской (пока, правда, лишь в разделах «Комментарии» и «Примечания»).

Произошло это оттого, что за основу издания был принят первый том Полного собрания сочинений Пушкина, подготовленный и откомментированный М. А. Цявловским и Т. Г. Цявловской-Зенгер еще в 1937 году (как известно, тогда, по условиям политической обстановки тех лет, том вышел в свет без комментариев составителей). В комментариях к тому автором баллады впервые был признан Пушкин. Основанием для этого послужила отдельная работа Цявловского, посвященная «Тени Баркова», — «Комментарии», — в ту пору (и многие десятилетия спустя) также не опубликованная. Лишь в 1996 году комментарии Цявловского к балладе вместе с ее текстом были наконец напечатаны в специальном филологическом издании и тем самым сделались доступными для обсуждения.

В настоящей статье мы ставим себе целью заново рассмотреть «Тень Баркова» и проверить убедительность аргументации Цявловского, признавшего это анонимное произведение пушкинским. По условиям журнальной публикации текст статьи сокращен. Ее публикация в полном объеме предполагается в специальном пушкиноведческом издании «Московский пушкинист».

1

Прежде всего зададимся вопросом: имеются ли какие-либо фактические основания для утверждения, что автором «Тени Баркова» является Пушкин?

Никаких достоверных доказательств этого на самом деле не существует. Как признавал сам Цявловский, «единственное указание на принадлежность баллады “Тень Баркова” Пушкину имеется в статье В.П. Гаевского», опубликованной в 1863 году в «Современнике»4.

В статье этой, с неясной ссылкой на неназванных товарищей по лицею, сообщалось, что «Тень Баркова» якобы была написана Пушкиным в 1812 — 1814 годах.

В нарушение элементарных принципов доказательности Цявловский заявил по этому поводу следующее:

«Этим показаниям мы ничего не можем противопоставить: ни в написанном самим поэтом, ни в рассказах о нем нет ничего такого, что позволило бы усумниться в справедливости сообщенного Гаевским о первых произведениях поэта»5. 

Но «ни в написанном самим поэтом», ни в опубликованных «рассказах о нем нет ничего такого», что подтверждало бы сообщение Гаевского о «Тени Баркова», это, как мы отметили чуть ранее, признает и сам Цявловский.

При этом, если бы происхождение «показаний», на которых фактически базируется версия Цявловского, не было столь неясным, необходимо было бы отметить, что значимость их сильно снижается по причине анонимности, а также тем, что дошли они до читателя не напрямую, а через третье лицо (через Гаевского). Кроме того, к отмеченному следовало бы добавить, что упомянутые «показания» по существу являются воспоминаниями довольно-таки пожилых людей о событиях полувековой давности (со всеми вытекающими отсюда последствиями).

Однако ситуация с этими показаниями весьма запутанная, а чтобы убедить в том читателей, нам необходимо обратиться к статье Гаевского. Она как раз и начинается с пунктуального перечисления источников, использованных ее автором при работе. Источники эти подразделяются на две части: материалы, опубликованные в печати, и материалы, собранные к 50-летию лицея, в большей своей части рукописные (не опубликованные ко времени написания статьи).

К первым Гаевский отнес биографические исследования Бартенева и Анненкова, «Записку о Пушкине» Пущина и другие, менее значительные (не названные им), журнальные публикации.

Ко вторым отнесены материалы, собранные в 1861 году. И здесь мы приведем текст статьи:

«Наконец, по случаю 50-летней годовщины лицея, в 1861 году, составлен, на основании преимущественно официальных данных, его «Исторический очерк», представляющий биографические сведения о многих лицах, упоминаемых в предлагаемой статье. По тому же поводу автору ея сообщены некоторые материалы касательно внутренней неофициальной жизни лицея, с которою связано начало литературной деятельности Пушкина и его товарищеского кружка; именно: лицейские бумаги 1811—1817 г., состоящие из рукописных, отчасти ненапечатанных сочинений, журналов, сборников, карикатур и проч., хранящиеся у товарища поэта, М. Л. Яковлева; бу-маги, оставшиеся по смерти бывшего директора лицея Е. А. Энгельгардта, и рукописные заметки другого товарища Пушкина, барона М. Корфа, ко второй главе биографии поэта (о лицее), написанной г. Бартеневым. Устраняя все официальное и, во избежание повторений, пропуская все известное и недавно еще напечатанное, извлекаем из этих данных, с помощью воспоминаний современников, сведения, на недостаток которых справедливо жалуются биографы и почитатели великого поэта»6. 

Теперь сравним, как изложен этот текст во вступительной части «Комментариев» Цявловского:

«Работа Гаевского основана на лицейских бумагах 1811—1817 гг., хранившихся у М<...>Л. Яковлева, на бумагах архивов: лицея и бывшего директора лицея Е. А. Энгельгардта, на записке о Пушкине М. А. Корфа и на рассказах о Пушкине его товарищей»7.

Как видно из сопоставления двух текстов, Цявловский слегка подкорректировал Гаевского: «рассказы о Пушкине его товарищей» у Гаевского не упоминаются. Вряд ли допустимо предполагать таковые («рассказы») на основании действительно не вполне ясной фразы Гаевского о «воспоминаниях современников», потому что здесь скорее всего имелись в виду воспоминания современников, опубликованные в печати или имевшиеся у Гаевского в рукописном виде, как, например, упомянутая им записка Корфа. Во всяком случае, ни о каких устных беседах и встречах с бывшими лицеистами Гаевский не упоминает.

Однако, дабы подкрепить свою слишком вольную интерпретацию текста Гаевского, Цявловский называет фамилии пяти оставшихся в живых к 1863 году лицейских товарищей Пушкина8, у которых Гаевский мог бы получить «сведения о Пушкине-лицеисте». Далее он заключает: «На основании записки Корфа и устных рассказов названных товарищей Пушкина по лицею Гаевский так писал о первых произведениях Пушкина…»9

Таким вот образом в результате излишней увлеченности уважаемого исследователя своей версией, не названные Гаевским «товарищи Пушкина по лицею» превратились у Цявловского в «названных». Столь важного для него определения Цявловский твердо придерживался в дальнейшем тексте «Комментариев», создавая для непосвященного читателя иллюзию того, что сведения о «Тени Баркова» получены Гаев-ским от нескольких (больше двух) и притом вполне определенных бывших соучеников Пушкина.

Справедливости ради следует признать, что «рассказы товарищей Пушкина» не полностью выдуманы Цявловским, он лишь умело использовал нужным для себя образом неясности, содержащиеся в рассматриваемой нами статье. Так, Гаевский действительно через 30 страниц после досконального перечисления источников своей информации предварил наиболее важное для Цявловского сообщение о «Тени Баркова» неясной ссылкой: «по рассказам товарищей его». Цявловский произвольно перенес эту неясную ссылку Гаевского на 30 страниц вперед и уверенно поставил в один ряд с другими, перечисленными самим Гаевским, источниками его информации.

На самом деле совершенно неясно, о «рассказах» каких товарищей вскользь обмолвился Гаевский. Поскольку, кроме Корфа и Яковлева, никакие другие лицейские товарищи Пушкина не упоминаются Гаевским в качестве неофициальных информаторов (записки Пущина к тому времени уже были опубликованы), остается предположить, что «рассказы» эти принадлежали им обоим, а быть может, одному из них, например Корфу.

Чтобы оценить, насколько объективны могли быть «показания» Корфа, обратимся к его известным воспоминаниям.

Так, в начале своей «Записки о Пушкине» Корф (по-видимому, с удовольствием) приводит проникнутые злобным неприятием нашего поэта суждения о нем некоего Пельца, почерпнутые из книги «Петербургские очерки», опубликованной Пельцем в Германии после возвращения из России:

«…Пушкин предпочитал спокойнейший путь — делания долгов, и лишь уже при совершенной засухе принимался за работу. Когда долги слишком накоплялись и государь медлил их уплатою, то в благодарность за прежние благодеяния Пушкин пускал тихомолком в публику двустишия, вроде следующего, которое мы приводим здесь как мерило признательности великого гения:

Хотел издать Ликурговы законы —

И что же издал он? — Лишь кант на панталоны.

Нет сомнения, что от государя не оставалось сокрытым ни одно из этих грязных детищ грязного ума; но при всем том благодушная рука монарха щедро отверзалась для поэта и даже для оставшейся семьи, когда самого его уже не стало»10 .

Как же комментирует это лицейский товарищ Пушкина:

«Все это, к сожалению, сущная правда, хотя в тех биографических отрывках, которые мы имеем о Пушкине и которые вышли из рук его друзей или слепых поклонников, ничего подобного не найдется, и тот, кто даже и теперь еще отважился бы раскрыть перед публикой моральную жизнь Пушкина, был бы почтен чуть ли не врагом отечества и отечественной славы»11. 

Вот такие товарищеские чувства испытывал Корф к Пушкину!

Отметим при этом, что Пельц мимоходом приписал Пушкину философско-галантерейную эпиграмму, вовсе ему не принадлежащую, которую читатель с развитым поэтическим слухом никогда не признал бы пушкинской. А что же Корф, которому Гаевский, как авторитету в вопросах пушкинской биографии, отдал на предварительное прочтение рукопись своей статьи о лицее? Подтверждая, что все сообщенное Пельцем «сущная правда», Корф тем самым признал и принадлежность Пушкину приведенной Пельцем эпиграммы. Вот вам, пожалуйста, и еще одно «показание» осведомленного современника Пушкина, которому нам, по логике Цявловского, нечего противопоставить: «ни в написанном самим поэтом, ни в рассказах о нем нет ничего такого, что позволило бы усумниться в справедливости» сообщенного Корфом!

Такова методология доказательств, принятая Цявлов-ским...

Стоит ли удивляться, что, прочитав рукопись Гаевского, Корф не выразил никакого сомнения по поводу принадлежности Пушкину «Тени Баркова»? При столь неприязненном отношении именитого вельможи к своему гениальному соученику любое негативное свидетельство о нем только укрепляло его уверенность в справедливости своих претензий к поэту. А возможно, был здесь и другой мотив, о нем — чуть позже.

В любом случае рассуждения Цявловского о реакции Корфа на рукопись Гаевского не представляются нам убедительными. Так, Цявловский пишет:

«Сообщаемое Гаевским о “Тени Баркова” не вызвало со стороны Корфа ни слова. Нельзя допустить, чтобы он оставил без возражений сообщение о балладе и приведенные из нее стихи, чту занимает в печатном тексте статьи более двух страниц. Молчание Корфа, конечно, знак согласия с тем, чту сообщили его товарищи Гаевскому»12.

Какие «товарищи», что именно «сообщили» они Гаевскому — это, как мы уже отметили раньше, никому не известно, никаких пояснений Гаевский, к сожалению, не оставил. А «знак согласия» в молчании Корфа действительно прочитывается, но по другой причине, нежели предполагал Цявловский, — по причине, которую мы уже указали раньше: неприязнь к Пушкину. На самом деле, если бы Корф что-нибудь знал о «Тени Баркова», он не преминул бы этим воспользоваться, это продемонстрировать, чтобы еще раз злорадно уязвить память поэта. А быть может, так оно и было на самом деле — именно Корф и поведал Гаевскому какие-то свои предположения или подозрения об авторстве Пушкина в отношении «Тени Баркова», столь же достоверные, как и одобренное им печатное утверждение уже упомянутого нами Пельца о принадлежности Пушкину галантерейной эпиграммы на императора.

В таком случае Корф, разумеется, также оставил бы «без возражений сообщение о балладе и приведенные из нее стихи».

Таким образом, мы в состоянии противопоставить немало аргументов целенаправленным умозаключениям Цявловского, не подкрепленным никакими фактическими данными.

Кроме того, Цявловский умышленно обошел молчанием известную проблему, на которой мы вынуждены сейчас кратко остановиться. Она заключается в том, что под именем Пушкина распространялось в списках множество текстов, по большей части стихотворных, ему не принадлежащих. При этом имели место весьма курьезные случаи. Так, например, петербургская «Северная звезда» в 1829 году опубликовала фрагмент «Негодования» Вяземского в виде отдельного стихотворения под названием «Элегия» с указанием на авторство Пушкина13. Текст этот и впоследствии воспроизводился как пушкинский (в частности, П. Ефремовым), вплоть до выхода в 1878 году Полного собрания сочинений Вяземского. Как сообщил сотрудник Рукописного отдела Пушкинского дома А. Дубровский в докладе на Международной Пушкинской конференции 2002 года (Петербург—Москва), рукопись этих стихов была в свое время получена П. В. Анненковым от В. М. Тютчева как безусловно пушкинский текст. Охотно приписывались Пушкину и стихи эротического характера, например «Первая ночь брака», о чем вскользь упомянул сам Цявловский.

Не случайно в последнем 19-м томе Полного собрания сочинений Пушкина (1997) приведен обширный список произведений, «ошибочно приписывавшихся Пушкину в наиболее авторитетных изданиях», объемом в шесть страниц! Здесь находятся и «Первая ночь брака», и упомянутая нами ранее эпиграмма «На Александра I» («Хотел издать Ликурговы законы...»), приписанная Пушкину Пельцем и Корфом, и многие другие произведения, не имеющие никакого отношения к Пушкину.

Все это, конечно, хорошо было известно Цявловскому, и все же он не пожалел усилий, чтобы постараться приписать Пушкину еще один сомнительный текст, не располагая для этого серьезными аргументами.

Не выглядит объективной и его раздраженная реакция на колебания Ефремова, первоначально отнесшегося к публикации Гаевского весьма положительно. Впоследствии Ефремов, видимо в результате длительных размышлений, сопоставлений и консультаций, вовсе изменил первоначальное мнение и отказался признать «Тень Баркова» пушкинским произведением.

Примечательно, что окончательное решение Ефремова оказало, по его свидетельству, влияние и на Гаевского, который, по его словам, также перестал настаивать на своем «предположении» об авторстве Пушкина. Вот, как описал это Ефремов:

«...В Москве <...> мне попалась целая тетрадь подобных произведений одного москвича, состоявшая из переделок на такой же лад баллад и поэм Жуковского, как эта “Тень Баркова” (Громобой), [“]Съезженская узница[”] (Шильонский узник) и пр. Эту тетрадь я отдал В. П. Гаевскому, а он и сам уж <…> встретил меня отказом от своего прежнего предположения. Кто же, однако, наговорил ему таких подробностей, которые были приведены при напечатании им отрывков “Тени Баркова”?»14

Как видно из приведенного текста, Ефремов задавался по отношению к Гаевскому тем же недоуменным вопросом, что и мы: «Кто же, однако, наговорил ему таких подробностей» о «Тени Баркова»?

Нельзя не отметить в связи с этим сообщением Ефремова язвительно-обличительный выпад Цявловского в адрес неудобного для него свидетеля: «Утверждение это приходится оставить на совести Ефремова...»15.

Кроме того, с версией об авторстве Пушкина плохо согласуются некоторые известные нам факты. Так, в комментариях к «Монаху» в уже упомянутом нами издании лицейской лирики Пушкина приводятся следующие сведения об этом произведении:

«Первое упоминание о “Монахе” принадлежит В. П. Гаевскому, указавшему, что в “первые два года лицейской жизни” Пушкин “сочинил, в подражание Баркову, поэму “Монах”, которую уничтожил, по совету одного из своих товарищей» <…> Гаевский опирался на свидетельство А. М. Горчакова, в 1870—1880-е гг. трижды рассказывавшего, что уговорил Пушкина уничтожить лицейское стихотворение «“довольно скабрезного свойства” <…>; в другом месте он называл его “дурной поэмой” <…> и “Монахом” <…> Автограф “Монаха”, однако, сохранился, причем в бумагах самого же Горчакова, где он и был обнаружен в 1928 г. Тетради с текстом поэмы потрепаны; по-видимому, они ходили между лицеистами»16.

Давайте осмыслим эти сведения и сделаем необходимые выводы.

Во-первых, Горчаков, один из ближайших товарищей Пушкина, считал «Монаха» стихотворением «довольно скабрезного свойства», что по понятиям того времени было суждением достаточно справедливым.

Учтем также, что в «Монахе» весьма заметны антиклерикальные мотивы.

Поэтому совет Горчакова уничтожить текст «Монаха» был достаточно обоснованным. Хранить рукопись в стенах лицея было небезопасно.

Немаловажным обстоятельством в этой связи представляется и указание Гаевского, что «Монах» сочинен «в подражание Баркову», которое Цявловский, в соответствии с принятой в «Комментариях» методологией, отвергает как недостоверное (достоверно лишь то, что не противоречит версии Цявловского!). Он уверенно объявляет утверждение Гаевского, «не знавшего текста “Монаха”» ошибочным17. 

Но Горчаков-то текст «Монаха» знал, — возразим мы Цявловскому, — и именно поэтому считал поэму столь скабрезной, что настоятельно советовал Пушкину ее уничтожить18. 

Во-вторых, Горчаков, как следует из приведенных фактических подробностей, не знал о существовании «Тени Баркова» (иначе он безусловно посоветовал бы Пушкину уничтожить в первую очередь именно балладу). Таким образом, сообщение Гаевского о широком хождении баллады среди лицеистов не подтверждается: Горчаков, знавший «Монаха», о «Тени Баркова» не был осведомлен.

В-третьих, маловероятно, чтобы Пушкин, уничтожив текст «Монаха», не уничтожил бы текста «Тени Баркова», если бы действительно являлся автором баллады. Ведь ее хранение и распространение в стенах лицея было бы несоизмеримо рискованнее, чем хранение и распространение «Монаха».

Вообще возможности ее хождения между лицеистами противоречит то место «Записок о Пушкине» Пущина, где лицейский друг поэта рассказывает историю создания эпиграммы «От всенощной, вечор, идя домой…», завершающейся, как известно, непристойностью.

Эпиграмму эту Пушкин прочел и Кайданову, который, взяв его в назидание за ухо, высказал следующее предостережение от публичного исполнения подобного рода сочинений: «Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее. И вы, Пущин, не давайте волю язычку»19. Завершается этот эпизод весьма примечательным признанием Пущина, исключающим предположения о возможности широкого распространения в лицее сочинений непристойного характера:

«Хорошо, что на этот раз подвернулся нам добрый Иван Кузьмич, а не другой кто-нибудь»20

Итак, Пушкин, если бы он был автором «Тени Баркова», конечно, уничтожил бы рукопись баллады, но в таком случае никаких списков «Тени Баркова» не существовало бы, как не было списков уничтоженного им «Монаха».

В-четвертых, не названные Гаевским лицейские товарищи поэта за давностию лет могли посчитать «Тенью Баркова», ставшей известной им позже, именно «Монаха», отсюда и их утверждения, что «Монах» был написан «в подражание Баркову». В связи с последним предположением очень важно то обстоятельство, что информатор Гаевского об истории создания «Тени Баркова» не представил реальных доказательств авторства Пушкина. Таким доказательством мог стать ее список, выполненный кем-то в те же годы, когда баллада якобы была написана Пушкиным. Но такого списка не существует.

Таким образом, никаких фактических оснований считать балладу пушкинским произведением у Цявловского не было: нет автографа, нет копии, авторизованной Пушкиным, нет ни одной копии, относящейся к лицейской поре, а также, как признавал сам Цявловский, «ни в писаниях самого Пушкина, ни в воспоминаниях о нем, кроме приведенных Гаевским рассказов товарищей Пушкина (не названных Гаевским. — В. Е.) по лицею, о балладе нет ни слова»21.

Тем удивительнее безапелляционная уверенность Цявловского в авторстве Пушкина.

2

Однако, по утверждению Е. С. Шальмана, автора заметки, предваряющей публикацию баллады в журнале «Philo-logica», Цявловский в «Комментариях» «блестяще разрешил» проблему обоснования атрибуции «Тени Баркова»22.

При этом Шальман обозначил следующие основные этапы работы Цявловского:

— «контаминировал полный текст произведения»;

— проанализировал «историю “Тени Баркова” в пушкиноведении»;

— «составил почти исчерпывающий список “лексических и фразеологических совпадений <…> баллады” с ранне-лицейскими стихотворениями Пушкина»;

— «обратился к проблеме пушкинского сквернословия»23.

Рассмотрим все эти этапы по порядку, предложенному Шальманом.

«Контаминированный полный текст баллады» будет рассмотрен нами в дальнейшем. Остановимся здесь лишь на самом процессе контаминации (соединения текстов разных редакций одного произведения). На этом этапе работы Цявловским, исследователем безусловно выдающимся и весьма уважаемым нами, допущена, на наш взгляд, серьезная ошибка методологического характера. Будучи непреклонно уверенным в авторстве Пушкина, исследователь последовательно «улучшал» разные редакции баллады, по мере сил повышая их версификационный уровень (хотя в художественном отношении контаминированный текст тоже весьма убог). Однако, если верно наше предположение, что балладу написал не Пушкин, а какой-то неизвестный нам посредственный стихотворец, то, «улучшая» текст баллады, Цявловский только удалялся от неведомого нам подлинника. Поэтому, по нашему убеждению, контаминированию текста должно предшествовать установление его истинного автора, подтвержденное объективными и неопровержимыми доказательствами. В случае же с «Тенью Баркова» исследователь действовал в обратной последовательности: сначала из разных редакций был контаминирован текст (исходя из предполагаемого авторства Пушкина), а затем была предпринята попытка доказать это предполагаемое авторство с помощью того же искусственно созданного текста.

Что касается анализа «истории “Тени Баркова”», отмеченного Шальманом, то самые существенные моменты этого анализа мы уже рассмотрели в предыдущем разделе настоящей статьи и не нашли в нем достаточно убедительных доказательств авторства Пушкина.

Не имеет, по нашему убеждению, серьезного значения для атрибуции баллады и «проблема пушкинского сквернословия», досконально рассмотренная Цявловским. Она, быть может, имела некоторую актуальность для тех лет, когда писались «Комментарии»: по представлениям того времени сквернословие великого национального поэта должно было быть, хоть в какой-то степени, установлено как факт, иначе Цявловский просто мог бы подвергнуться нападкам всевозможных блюстителей общественной морали. На самом же деле эта «проблема» и без Цявловского прекрасно известна каждому, кто читает Пушкина не по школьной хрестоматии. Красноречивых пропусков легко угадываемых русским читателем слов немало даже в массовых изданиях классика. То, что Цявловский систематизировал и описал чуть ли не все случаи использования поэтом ненормативной лексики, вряд ли могло приблизить его к доказательству причастности Пушкина к созданию порнографической баллады. С воодушевлением использовали «русский титул» и Вяземский, и Дельвиг, и Языков, и Полежаев, и брат поэта Лев Сергеевич, и многие друзья, знакомые, собратья по перу.

Остается рассмотреть (по условиям журнальной публикации по возможности кратко) «почти исчерпывающий список лексических и фразеологических совпадений баллады с ранне-лицейскими стиховторениями Пушкина», используя для этого ее контаминированный Цявловским текст. Список этот является по существу главным аргументом в глазах приверженцев версии Цявловского.

По утверждению Цявловского он сличил «сто два стиха баллады, в большей или меньшей степени схожих со стихами сорока одного стихотворения 1813—1816 гг. Пушкина»24.

На самом деле из названных Цявловским 102-х стихов баллады пять нужно исключить по той причине, что они сопо-ставлены лишь с дубиальными стихами из стихотворений «Гараль и Гальвина» (стихи 171 и 275 баллады) и «Исповедь бедного стихотворца» (стихи 6, 41, 44), принадлежность которых Пушкину, несмотря на предпринятые в свое время Цявлов-ским усилия, до сих пор не считается доказанной, а 232-й стих баллады следует исключить из общего подсчета, потому что предложенное Цявловским сопоставление неубедительно. Так, 232-й стих баллады («И тймно становилось») Цявловский сопоставляет со стихом из «Козака» (1814) — «Ночь становится темнее». Не трудно заметить, что резко характерному ударению в слове «тймно» нет соответствия в приведенном Цявловским стихе Пушкина.

К сожалению, весь «анализ» Цявловского изобилует подобного рода натяжками и неточностями.

Приведем ряд характерных примеров.

Стихам баллады 9 («Всяк, пуншу осушив бокал») и 239 («И, водкою налив бокал») Цявловский находит следующие «лексические и фразеологические» соответствия у Пушкина:

«Что предвидит всяк» («Козак»);

«Стаканы сушит все до дна» («Красавице, которая нюхала табак»);

«И пунш, и грог душистый» («Пирующие студенты»);

«Скорее скатерть и бокал» («Пирующие студенты») — всего 13 подобных примеров!

Что же общего между стихом баллады 9 и стихом из «Козака»? Оказывается, всего лишь словечко «всяк», с пушкин-ским стихом «стаканы сушит все до дна» — общее слово «сушить» («осушать»), с одним стихом из «Пирующих студентов» общее слово «пунш», с другим — «бокал». Таким способом установлено «лексическое и фразеологическое» совпадение двух стихов баллады и девяти (!) стихотворений Пушкина (можно подыскать и значительно большее количество подобных соответствий!), в которых встречаются следующие общие слова: всяк, пунш, осушить (сушить), бокал. Да у кого же из поэтов начала XIX века не найдется этих слов!

В то же время почему-то оставлено без внимания столь важное обстоятельство, что выражение «водкою налив бокал» совершенно не пушкинское, у Пушкина ни в одном произведении за весь период творчества водка в бокал не наливается (в отличие от пунша, грога, шампанского)!

По такому же принципу находятся соответствия для стиха баллады 19 («Хвала тебе, расстрига поп»):

«Хвала тебе, богиня!» («Мечтатель»);

«Хвала, о юноша герой!» («Принцу Оранскому»);

«И прилечу расстригой» («К сестре»);

«Попов я городских» («Городок»);

«И слышал я, что будто старый поп» («Монах»);

«С нахмуренным попом» («К Пущину»).

Этим примером охвачено шесть стихотворений Пушкина!

Но слова эти слишком обиходны, и, конечно, использовал их в стихах в начале XIX века не только Пушкин.

А вот еще один впечатляющий пример анализа лексики баллады. Одному стиху из «Городка» — «Вотще даны мне розы» — нашлось соответствие сразу в четырех стихах «Тени Баркова» (25, 29, 33, 211):

 

«Повис! вотще своей рукой»,

«Вотще! Под бешеным попом»,

«Вотще! Е--ак лишился сил»,

«Вотще м--- свои трясет».

 

Что общего выявлено в процессе научного сопоставления?

Словцо «вотще»!

В результате предпринятого анализа Цявловский установил, что автор баллады использовал следующие (в большинстве своем довольно обиходные) слова, встречающиеся, естественно, и в лицейской лирике Пушкина:

тень, молодец, всяк, пунш, осушить, бокал, багряный, хвала, расстрига, поп, жрец, вотще, пасть (пал, пала), длань, полуночный, дитя, кряхтеть (кряхтя), зардеться, вдруг, сиять, детина, вещать, привидение, предатель, гений, чудо, вмиг, сокрыться, гудок, смычок, петь, последовать, певец, черт, девка, чернец, красота, гласить, венчать, трактир, край, пиит, пол, воспеть, являться, поле, тиран, пришлец, прелюбодей, слабеть, вянуть, скошенный, увы, уж, несчастный, ах, яриться, речь (рек, рекла), спать, поэт, призрак, предстать, пыхать (пышет), пылать, днесь, отверзать, награждать, друзья25.

Последовательность слов в нашем перечне в точности повторяет последовательность их рассмотрения у Цявловского.

Особенно впечатляющи в своей убедительности совпадения следующих слов: всяк, днесь, ах, уж, увы, вотще, вдруг, вмиг. Да и остальные слова, как мы уже отметили, весьма обиходны. Все они, за исключением нескольких (молодец, пунш, расстрига, детина, смычок, прелюбодей)26, встречаются, например, и у Жуковского в произведениях, написанных до 1817 года, что подтверждается соответствующим списком, исключенным из настоящей статьи по условиям журнальной публикации.

Таких примеров сопоставления по одному слову у Цявловского 68, что охватывает 79 стихов баллады из 102-х, продекларированных им самим. На самом же деле из этих 102-х стихов нужно еще вычесть 6, отвергнутых нами раньше. Следовательно, на долю собственно «фразеологических совпадений» приходится 17.

Любопытно, что часть этих фразеологизмов (12 из 17) встречается и у Жуковского в произведениях, написанных до 1817 года.

В связи с ограниченностью объема публикации приведем лишь несколько примеров из имеющихся у нас полных перечней фразеологических совпадений (по схеме: «Тень Баркова» — Пушкин — Жуковский):

«Хвала тебе» (строфа 2) — «Хвала тебе» («Мечтатель») — «Хвала тебе» («Певец во стане русских воинов»);

«Сквозь ночную мглу» (строфа 5) — «в тьме ночной» («Воспоминания в Царском Селе») — «во мгле ночной» («Варвик»);

«ворота на замок» (строфа 13) — «двери на замок» («К Галичу») — «двери на замок» («К Батюшкову»);

«скрипя шатнулась дверь» (строфа 19) — «со скрипом дверь шатнулась» («Монах») — «Дверь шатнулася <...> скрыпит» («Светлана»);

«пала в прах» (строфа 23) — «падет во прах» («К Лицинию») — «пала в прах» («Светлана»).

Однако нельзя не отметить, что баллада имеет фразеологические совпадения со стихами Жуковского, соответствия которым нет у Пушкина, например:

«Тень Баркова»:

1) «И вкривь, и вкось, и прямо» (строфа 4),

2) «солнце за горой» (строфа 10),

3) «Как жертву Асмодея» (строфа 15),

4) «И темно становилось» (строфа 20),

5) «дано в удел» (строфа 22),

произведения Жуковского до 1817 года:

1) «вперед, и взад, и вкось» («Мартышка»),

2) «солнце за горой» («Людмила», «Тургеневу, в ответ на его письмо»), «солнце за горою» («Громобой»),

3) «как некий Асмодей» («К Воейкову»),

4) «Тёмно в зеркале» («Светлана»),

5) «дан удел» («Цветок»).

 

Наличие словесных и фразеологических совпадений с Жуковским позволяет предположить, что те же совпадения с пушкинскими текстами вторичны. Автор «Тени Баркова», пародируя балладу Жуковского «Громобой», пародировал вообще всю лексику Жуковского. А пушкинская лексика лицейского периода была производной от той же лексики — вот главная причина лексических (на уровне одного слова) и фразеологических совпадений «Тени Баркова» с пушкинскими стихами.

Кроме того, анализ лексики, предпринятый Цявловским, выглядит слишком односторонним: рассматривались лишь те стихи баллады, которые имели, по его мнению, соответствия в лицейской лирике Пушкина, но совершенно оставлены без внимания и объяснения те многочисленные случаи, когда лексика баллады существенно отличается от пушкинской (мы не включаем сюда, разумеется, непристойные слова и выражения, почти не встречающиеся в пушкинских произведениях этого времени).

Дабы восстановить нарушенную Цявловским объективность, мы рассмотрели именно случаи существенного расхождения языка баллады с пушкинским. Ниже, по возможности кратко, излагаются полученные результаты.

1. Выражения, Пушкину несвойственные, не встречающиеся в его творчестве (всего 17):

«расстриженным попом», «корнет уланский», «третьей гильдии купец» (строфа 1); «волосы клокочет» (строфа 3); «ломает в стих»; «как будто бы для смеха» (строфа 4); «огнистыми очами» (строфа 5); «лихой предатель изменил» (строфа 6); «солнце за горой» (строфа 10); «как в масле сыр кататься» (строфа 13); «тиран для бедного попа» (строфа 14); «с робостью стыдливой», «как жертву Асмодея» (строфа 15); «весенний злак» (строфа 17); «утро пробудилось» (строфа 18); «время быстро мчалось вдаль», «водкою налив бокал» (строфа 20).

2. Слова, не употреблявшиеся Пушкиным в лицейский период творчества (всего 11):

Асмодей, биржа, гильдия, вкось, вкривь, интрига, Приап, подьячий, призрбк, святцы, тёмно.

Эти слова если и употреблялись Пушкиным в послелицейском творчестве, то достаточно редко. Например, Асмодей (имя адского духа, демона из баллады Жуковского «Громобой») после лицея встречается у Пушкина, но не в своем прямом значении, а как прозвище Вяземского, принятое в «Арзамасе».

3. Слова, вообще отсутствующие в «Словаре языка Пушкина» (всего 17):

дыбум, вколотить, водрузиться, задорно, измяться, каплун, керч, корпеть, отвиснуть, портища, прореха, пятерня, расстриженный, сноп, устрашиться, ядреный.

Нельзя не обратить внимание на то, что все эти слова имеют ярко выраженную стилистическую окраску, подчеркивающую их простонародность, чего не скажешь о тех лексических совпадениях с пушкинской лирикой, которые отмечены Цявловским.

Кроме того, отмеченные нами в тексте баллады неправильности речи: «ломает в стих», «дыбум», «время, мчащееся вдаль», «как будто бы для смеха», «волосы клокочет», пробуждающееся утро («уж утро пробудилось»), характерное ударение в слове «тймно»27, водка, разливаемая не по рюмкам и стаканам, а по бокалам («водкою налив бокал»), — позволяют предположить в авторе человека иного, по сравнению с Пушкиным, культурного опыта.

Таким образом, анализ лексики баллады (непристойные слова и выражения, как уже было отмечено, в расчет не принимались) дал следующие результаты:

выражений, вообще несвойственных Пушкину, — 17,

слов, отсутствующих в «Словаре языка Пушкина», — 17,

слов, не употреблявшихся Пушкиным в лицейский период творчества, — 11.

Для баллады объемом в 288 стихов полученные показатели весьма существенны, особенно если учесть, что значительная часть текста, как уже отмечено выше, была исключена из рассмотрения.

Но все же справедливости ради возвратимся к отмеченным Цявловским фразеологическим совпадениям текста баллады с пушкинской лирикой, соответствия которым нет в произведениях Жуковского:

 

«над хладной одой»;

«доволен будешь мной»;

«Велик Барков»;

«Поет свои куплеты»;

«престарелу <…> поседелу».

 

Сюда же можно отнести фразу «Прокляты Аполлоном», имеющую точное соответствие у Пушкина и не столь точное у Жуковского. Мы имеем шесть бесспорных случаев фразеологических совпадений, отмеченных Цявловским. Конечно, это не так много по сравнению с отмеченными нами случаями разительных стилистических отличий языка баллады от пушкинского. Но все же такой факт требует объяснения. Нам представляется, что выявленные Цявловским фразеологиче-ские совпадения свидетельствуют о том, что автор баллады, превосходно знакомый с творчеством Жуковского, избранным для пародии, столь же хорошо знал и лицейскую лирику Пушкина.

Нельзя исключать и возможность внесения в текст баллады нескольких пушкинских словосочетаний при многочисленных случаях переписки версификационно слабого, а местами малограмотного сочинения более образованными, чем автор, любителями подобного рода литературы. На возможность корректировки текста «под Пушкина» при переписках баллады указывает вариативность строфы 9, имеющей существенные разночтения в разных редакциях текста.

Цявловский остановился на следующем варианте:

Не пой лишь так, как пел Бобров,

               Ни Шелехова тоном.

Шихматов, Палицын, Хвостов

               Прокляты Аполлоном28.

Однако в других списках фамилии поэтов меняются: место Боброва занимают то Шатров, то Барков, то некий Лампров; Шелехов в некоторых списках заменен Шаликовым; троица «Шихматов, Палицын, Хвостов» в процессе переписок претерпела особенно много изменений:

Шаликов, Шаховской, Хвостов;

Кропоткин, Шахматов, Хвостов;

Кропоткин, Шаховской, Хвостов;

есть и редакция, полностью перенесенная из пушкинской эпиграммы «Угрюмых тройка есть певцов…»:

Шихматов, Шаховской, Шишков29. 

Немаловажным обстоятельством является то, что по датировкам, предложенным самим Цявловским, эпиграмма написана через полгода после баллады. Если бы он включил в контаминированный текст именно последнюю редакцию, мы имели бы еще одно полное текстуальное совпадение с Пушкиным! Но автор «Комментариев» избрал другой вариант, проявив в данном случае безусловную объективность.

Такое количество вариантов фамилий поэтов в разных редакциях баллады, конечно, не может принадлежать ее автору, это, конечно, результат сотворчества многочисленных переписчиков.

Иное предположение высказал недавно С.Фомичев, как и мы, убежденный в «версификационной слабости этого произведения («Тени Баркова». — В. Е.), едва ли возможной даже у раннего Пушкина». Фомичев не исключает, что «Тень Баркова» — «плод коллективного творчества; подобное озорство было распространенным в условиях закрытого мужского учебного заведения»30 .

Но, как бы то ни было на самом деле, в нашу задачу не входит установление истинного автора (или авторов) порно-графической баллады и связанное с этим распутывание всех хитросплетений истории «Тени Баркова». Пусть этим занимаются ее поклонники.

Наша задача заключается в том, чтобы объективно оценить всю аргументацию Цявловского, утверждавшего, что баллада «Тень Баркова» написана Пушкиным.

Здесь мы рассмотрели «почти исчерпывающий», по мнению Шальмана, — список лексических и фразеологических совпадений баллады с ранне-лицейскими стихотворениями Пушкина, составленный Цявловским, и пришли к выводу, что известным исследователем творчества поэта были допущены при этом серьезные методологические ошибки, вызванные его чрезмерной увлеченностью собственной версией об авторстве Пушкина. В результате его анализ языка баллады, к сожалению, оказался весьма односторонним и недостаточно глубоким.

Утверждение Шальмана, что Цявловский «блестяще разрешил проблему обоснования атрибуции “Тени Баркова”», на наш взгляд, не соответствует действительности.

3

Теперь постараемся оценить художественный уровень баллады, приписываемой Пушкину, для чего необходимо обратиться к ее тексту, контаминированному Цявловским.

Первое впечатление от ее прочтения — это совершенно отчетливое сомнение в авторстве Пушкина.

Так как воспроизведение всей баллады в обычном периодическом издании затруднительно, постараемся рассмотреть ее художественный уровень на отдельных примерах текста. Для начала приведем фрагмент наиболее безобидный лексически (хотя выбрать такой достаточно объемный фрагмент нелегко), с минимальным количеством непечатных слов и даже включающий в себя описание наступающей ночи (!), причем, по своему художественному качеству, существенно не отличающийся от остального текста баллады:

                                  < 19 >

… но он лежит,

               Лежит и не ярится,

Она щекочет, но он спит,

               Дыбом не становится…

«Добро», игуменья рекла

               И вмиг из глаз сокрылась.

Душа в детине замерла

               И кровь остановилась.

 

                                   < 20 >

Расстригу мучила печаль,

               И сердце сильно билось,

Но время быстро мчалось вдаль,

               И темно становилось.

Уж ночь с е---вою луной

               На небо наступала,

Уж б.... в постели пуховой

               С монахом засыпала,

Купец уж лавку запирал,

               Поэты лишь не спали

И, водкою налив бокал,

               Баллады сочиняли.

 

                                                  < 21 >

И в келье тишина была.

               Вдруг стены пошатнулись,

Упали святцы со стола,

               Листы перевернулись,

И ветер хладный пробежал

               Во тьме угрюмой ночи.

Баркова призрак вдруг предстал

               Священнику пред очи:

В зеленом ветхом сюртуке,

               С спущенными штанами…31

Что можно сказать об этих стихах? Потеряв особый статус, определяемый обилием непристойной лексики32, приведенный фрагмент баллады выглядит очень заурядным текстом. Очевидными становятся отсутствие поэтической индивидуальности, монотонность звучания; и без того невысокий уровень версификации еще снижает корявая фраза «дыбом не становится», столкновение двух «с» в последнем из приведенных стихов, на то же указывает чрезмерное (например, в сопоставлении с пушкинскими текстами тех лет) обилие глагольных рифм — из тридцати стихов в восемнадцати рифмуются глаголы.

Для сравнения приведем соразмерный отрывок из пушкинской баллады «Пирующие студенты», написанной тем же ямбом и в том же году, когда, по предположению Цявловского, появилась «Тень Баркова»:

Приближься, милый наш певец,

               Любимый Аполлоном!

Воспой властителя сердец

               Гитары тихим звоном.

Как сладостно в стесненну грудь

               Томленье звуков льется!..

Но мне ли страстью воздохнуть?

               Нет! пьяный лишь смеется!

 

Не лучше ль, Роде записной,

               В честь Вакховой станицы

Теперь скрыпеть тебе струной

               Расстроенной скрыпицы?

Запойте хором, господа,

               Нет нужды, что нескладно;

Охрипли? — это не беда:

               Для пьяных всё ведь ладно!

 

Но что?.. я вижу всё вдвоем;

               Двоится штоф с араком;

Вся комната пошла кругом;

               Покрылись очи мраком...

Где вы, товарищи? где я?

               Скажите, Вакха ради...

Вы дремлете, мои друзья,

               Склонившись на тетради...

Писатель за свои грехи!

               Ты с виду всех трезвее;

Вильгельм, прочти свои стихи,

               Чтоб мне заснуть скорее.

 

Нет нужды доказывать, что второй отрывок разительно отличается от первого: в «Пирующих студентах» уже в полной мере ощутимы версификационная легкость и изящество — качества, по которым мы безошибочно отличаем стихи Пушкина среди множества других стихотворных текстов.

Что же касается тех мест скандальной баллады, обширное цитирование которых, по известным причинам, здесь невозможно и которые, по убеждению ее поклонников, и составляют истинную художественную ценность «Тени Баркова», то заметим, что, на наш взгляд, эти места текста являют собой примеры плоской и примитивной скабрезности.

Приведем некоторые примеры:

 

<2>

...В четвертый раз ты плешь впустил

И снова щель раздвинул,

В четвертый принял, вколотил

И х-- повисший вынул!

 

<3>

Повис! вотще своей рукой

Ему милашка дрочит

И плешь сжимает пятерней,

И волосы клокочет.

Вотще! Под бешеным попом

Лежит она, тоскует

И ездит по брюху верхом,

И в ус его целует.

Вотще! е--ак лишился сил;

Как воин в тяжкой брани,

Он пал, главу свою склонил

И плачет в нежной длани.

 

Вот еще один пример:

<6>

«Что сделалось с детиной тут?»

Вещало привиденье.

— «Лишился пылкости я м--,

Е--ак в изнеможеньи,

Лихой предатель изменил,

Не хочет х-- яриться».

«Почто ж, е---- мать, забыл

Ты мне в беде молиться?».

— «Но кто ты?» вскрикнул Е--ков,

Вздрогнув от удивленья.

«Твой друг, твой гений я — Барков!»

Сказало привиденье.

 

Третий пример:

<15>

Честную матерь откатал

Пришлец благочестивый,

И в думе страждущий сказал

Он с робостью стыдливой:

— «Какую плату восприму?».

«А вот, мой сын, какую:

Послушай, скоро твоему

Не будет силы х--!

Тогда ты будешь каплуном,

А мы прелюбодея

Закинем в нужник вечерком

Как жертву Асмодея».

 

Бросающиеся в глаза погрешности языка и стиля, которыми насыщены приведенные фрагменты баллады, рассмотрим чуть позже. Здесь мы останавливаем внимание лишь на отстутствии в них художественной выразительности, иронии и юмора, столь необходимых для избранного жанра, — иначе говоря, на полном отсутствии в них поэзии как таковой.

Чтобы убедиться в справедливости нашего приговора, восторженные почитатели и популяризаторы баллады могут сравнить наиболее, так сказать, срамные ее места со стихами самого Баркова, например с его одой «Описание утренней зари» (И. Барков. «Девичья игрушка, или Сочинения господина Баркова». М., 1992). По известной причине приводим лишь начальные стихи:

Уже зари багряной путь

Открылся дремлющим зенницам.

Зефир прохладный начал дуть

Под юбки бабам и девицам.

Раскинувшись...

Или с его же «Одой Приапу», из которой осмеливаемся привести лишь несколько отрывков, неизбежно купированных в соответствующих местах:

Я муки в аде все пресек

И тем всем бедным дал отраду,

Ко мне весь ад поспешно тек,

Великому подобясь стаду.

Оставя в Тартаре свой труд,

И гарпии, и евмениды,

И демонов престрашны виды —

Все взапуски ко мне бегут.

 

Я, их поставя вкруг себя,

Велел им в очередь ложиться,

Рвался, потел, их всех е--,

И должен был себе дивиться,

Что мог я пере--- весь ад.

Но вдруг Плутон во гневе яром

Прогнал их всех жезла ударом,

Чему я был безмерно рад...

 

Вы зрели, что Цереры дщерь,

Богиня ада Прозерпина

Отверзла мне горящу дверь,

О! щастья полная судьбина.

Такой красы я не видал,

Какую видел в Прозерпине,

Какая узкость, жар в богине,

Такой...

 

Лице ея как угль горел,

Все члены с жару в ней дрожали,

Я, глядя на нее, сам тлел,

Во мне все жилы трепетали.

Белее мрамора меж ног...

В стихах Баркова — непристойное озорство, кураж, ликование и откровенная усмешка похабствующего автора. Энергия стиха выдает истинного поэта. Ничего подобного нет в «Тени Баркова».

Приведем также, в противопоставление угрюмой скабрезности анонимной баллады, обсценную эпиграмму Пушкина 1817 года, представляющуюся нам шедевром такого рода поэзии:

Орлов с Истоминой в постеле

В убогой наготе лежал.

Не отличился в жарком деле

Непостоянный генерал.

Не думав милого обидеть,

Взяла Лаиса микроскоп

И говорит: «Позволь увидеть,

Чем ты меня, мой милый, --»

Пушкин есть Пушкин! Но «Тень Баркова» не выдерживает никакого сравнения и с другой известной нам анонимной поэмой того же направления, написанной талантливо и остроумно, о чем можно судить по следующему отрывку:

Но чу! Звонок! Она вздрогнула.

Прошло еще минуты две

И вот явился ко вдове

Желанный гость. Она взглянула.

Склонясь, стоял пред нею фасом

Дородный, видный господин

И произнес пропойным басом:

«Лука М----ев, дворянин».

Одет в сюртук щеголеватый,

Причесан, тщательно обрит, —

Он вид имел молодцеватый...

Не пьян, а водкою разит.

«Весьма приятно; я так много

О вашем слышала...» — Вдова

Как бы смутилася немного

Сказать последние слова.

«Да-с, это точно-с; похвалиться

Могу моим ... Но впрочем вам

Самим бы лучше убедиться,

Чем верить слухам и словам».

И, продолжая в том же смысле,

Уселись рядышком болтать,

Они одной держались мысли —

Скорей бы...

              («Лука Мудищев»)

Вообще для подтверждения нашей уверенности в том, что «Тень Баркова» не пушкинское произведение, не нужны какие-то специальные компьютерные программы, лингвистиче-ские, стиховедческие и тому подобные методы исследования текста. Читатель, обладающий развитым поэтическим слухом (можно назвать это чутьем, интуицией и т. п.), уверенно отличает подлинное от неподлинного, пафосную интонацию от иронии, не прибегая для этого ни к какой научной аргументации.

Разумеется, мы отдаем себе отчет в том, что наша общая интуитивная оценка текста «Тени Баркова» может показаться кому-то слишком субъективной. Поэтому в следующем разделе мы постараемся конкретизировать наши эстетические претензии к рассматриваемому тексту: к композиции, языку и стилю баллады.

4

Начнем с композиционного строения «Тени Баркова».

Баллада совершенно явно распадается на две части, примерно одинаковые по объему, но не соразмерные по значению.

В первой части, начинающейся в «бордели на Мещанской» и завершающейся строфой 12, содержатся все главные мысли автора: нужно следовать во всем Баркову, в том числе (опускаем само собой разумеющееся пристрастие к блуду) писать непристойные стихи, прославлять Баркова как поэта и похабника, и тогда герою (попу-расстриге) будет обеспечен поэтический успех в трактирах, кабаках, в борделях, на бирже (неясно, что подразумевается под биржей) и даже в «скопищах торговли» (видимо, на рынке), а также несравненная половая мощь в распутных похождениях. Все это совершенно декларативно констатируется в конце первой части. На том балладу можно было бы и закончить, она от этого только выиграла бы в цельности. Однако автор присовокупил к написанному еще одну часть, повествующую о заточении попа-расстриги в женский монастырь. Здесь никаких «идейных» соображений обнаружить не удается, вся эта часть представляет собой один порнографический эпизод, столь же тяжеловесно и дурно написанный, как и часть первая. Эпизод этот завершается чудесным освобождением попа-расстриги (слава Баркову!). Автор объявляет нам, что баллада окончена — и все тут! Так что открывшиеся для расстриги ворота монастыря по существу открыты в никуда.

Приведем эту беспомощную в художественном отношении заключительную строфу баллады (большую часть которой занимает тирада тени Баркова, ни интонационно, ни стили-стически не отличающуюся от авторского текста), монотонную и унылую, не содержащую ни одного поэтического проблеска:

— «Ты днесь свободен, Е--ков!

          Сказала тень расстриге.

Мой друг, успел найти Барков

         Развязку сей интриге.

Поди! (отверзта дверь была).

         Тебе не помешают,

Но знай, что добрые дела

         Святые награждают.

Усердно ты воспел меня,

         И вот за то награда!»

Сказал, исчез — и здесь, друзья,

         Кончается баллада.

Но возвратимся к анализу первой части баллады. В самом конце ее (строфа 11) сообщается, что поп-расстрига (вдруг!) сделался поэтом, как повелела ему тень Баркова. Процесс невероятного превращения великовозрастного «детины» в поэта, разумеется, опущен, нам просто сообщается: «И стал поэтом Е--ков». Тема поэтического творчества попа-расстриги, заявленная в конце первой части, является искусственной (не нашедшей художественного воплощения) вставкой в порнографические эпизоды баллады.

Совокупность отмеченных несообразностей свидетельствует о том, что у баллады нет единого сюжета, нет драматургии.

Теперь рассмотрим язык баллады и вообще версификационный уровень текста, то есть его художественные качества (а не абстрактное соответствие правилам стихосложения, чем занимаются обычно ученые-стиховеды).

Начнем с первой строфы. В ней прежде всего обращает на себя внимание длинный и обстоятельный перечень лиц, находящихся в «бордели» вместе с «расстриженным попом»:

 

Однажды зимним вечерком

         В бордели на Мещанской

Сошлись с расстриженным попом

         Поэт, корнет уланский,

Московский модный молодец,

         Подьячий из Сената

Да третьей гильдии купец,

          Да пьяных два солдата.

Всяк, пуншу осушив бокал,

          Лег с б----- молодою

И на постели откатал

          Горячею е--ою.

Ни одно из названных лиц (кроме главного персонажа) в дальнейшем в балладе не фигурирует. В результате столь обстоятельный зачин оказывается художественно не мотивированным.

Глагол «сошлись», относящийся к перечисленным лицам, неточен, — они здесь сошлись друг с другом, а не только с «расстриженным попом». Предпоследний стих строфы грамматически не завершен: сказуемому «откатал» недостает дополнения, отвечающего на вопрос «кого? («ее» или «девицу» и т. п.). Кроме того, версификационную неумелость автора выдает курьезная поспешность развивающегося в строфе действия:

Всяк, пуншу осушив бокал,

         Лег с …

Получается, что «всяк» лег тут же у стола, не совершив перехода в другую часть «бордели» (сравним с описанием притона в «Опасном соседе» В. Л. Пушкина), а если учесть, что этих «всяк» насчитывается восемь персон, то картина получается весьма фантасмагорическая. Возникающее при этом «лег-с» оставляем без комментариев.

Помимо первой строфы, весь текст баллады пестрит еще более впечатляющими языковыми и версификационными несообразностями.

Вот окончание строфы 2, которое мы уже приводили:

В четвертый раз ты плешь впустил

          И снова щель раздвинул,

В четвертый принял, вколотил…

Обратим внимание на глагол «принял». Что «принял» расстрига? Слово явно не имеет вразумительного смысла.

В строфе 3, также уже приводимой нами, остановим внимание на стихе четвертом:

И волосы клокочет...

В русском языке такое словосочетание не принято, что легко проверить по любому толковому словарю.

В стихах 5 — 8 той же строфы изображается довольно запутанная ситуация:

Вотще! Под бешеным попом

         Лежит она, тоскует

И ездит по брюху верхом,

         И в ус его целует.

«Милашка», как утверждает автор, и лежит «под бешеным попом» (тоскуя), и ездит «по брюху верхом», тo есть находится сверху него. Но это еще не все! Как явствует из заключительных стихов строфы, она еще ухитряется при этом сжимать «в нежной длани» (которая чуть раньше грубо названа пятерней) причинный орган попа!

В конце строфы 4 авторская ирония выглядит достаточно неуклюже:

Не становился х-- столбом

         Как будто бы для смеха.

Именно «как будто бы»! Не просто «для смеха» (хотя какой уж тут смех), а именно «как будто бы»! Тяжеловесное по смыслу и по звучанию восклицание это разительно отличается, например, от легкого пушкинского «как бы на смех ее супругу» — см. «Руслан и Людмила», часть III, стих 8.

В начале строфы 6 тень Баркова задает герою, находящемуся в довольно-таки затруднительной ситуации, весьма витиеватый вопрос:

«Что сделалось с детиной тут?»

В этом театрализованном восклицании неожиданно угадывается патетика, более подходящая для классицистической трагедии, нежели для шутливой баллады специфического содержания.

На патетическое восклицание тени поп-расстрига сообщает, в частности, что «лихой предатель изменил». «Предатель изменил» (равно как если бы было сообщено, что «изменник предал») — еще один пример характерной стилистики баллады.

В конце строфы 9 тень Баркова, наставляя попа-расстригу на стезю поэзии, предрекает ему довольно-таки странный успех у его потенциальных слушателей:

«…И будешь из певцов певец,

         Клянусь я в том е--ою —

Ни чорт, ни девка, ни чернец

         Не вздремлют над тобою».

Так как тень Баркова клянется при этом своим причинным органом, то и «не вздремлют над тобою» следует понимать именно в сексуальном смысле. Но в таком случае поп-расстрига, оказавшийся под «чортом» и под «чернецом», предстал бы перед нами в новом качестве: с измененной (выражаясь современным языком) сексуальной ориентацией! Не случайно все прочие списки «Тени Баркова», кроме избранного в данном случае Цявловским, дают сомнительный стих в иной редакции:

Не вздремлют под тобою.

Но и в таком варианте, более оправданном с сексуальной точки зрения, неясно, каким образом столь безудержное сексуальное буйство попа-расстриги сможет обеспечить ему безусловное поэтическое первенство («будешь из певцов певец»)? Итак, в любом из вариантов строфа 9 остается весьма туманной по смыслу.

В строфе 10 солнце «является за горой» (где-то на уровне горизонта, чуть выше) и одновременно «средь неба голубого», то есть близко к зениту.

Пропуская менее выразительные строфы, переходим к строфе 15, — мы приводили ее в предыдущем разделе статьи. Версификационная неумелость автора проявляется, в частности, в особой тяжеловесности стихов третьего и четвертого, где, кроме того, для сохранения принятого стихотворного размера введено местоимение «он»:

И в думе страждущий сказал

         Он с робостью стыдливой…

К такому же средству пришлось прибегнуть автору и в стихе 7: здесь для сохранения размера в стих совершенно не к месту вставлен глагол «послушай».

Весьма загадочно звучит вторая часть строфы:

«...Послушай, скоро твоему

         Не будет силы х--!

Тогда ты будешь каплуном…».

«Ты будешь» — видимо, следует воспринимать в смысле — «я тебя сделаю», то есть в словах игуменьи заключена страшная угроза. Но не совсем ясно, как она на самом деле собирается ее исполнить, потому что «сделать каплуном» — это одно, а вот то, что сообщается в следующих стихах строфы, нечто другое:

         «…А мы прелюбодея

Закинем в нужник вечерком

         Как жертву Асмодея».

Тут речь идет о предмете мужского рода, некоем «прелюбодее» (не названном почему-то прямо, хотя мы привыкли, что в «Тени Баркова» абсолютно все называется своими именами!), который, судя по всему, бедному расстриге собираются отрезать и почему-то «закинуть в нужник», и почему-то «вечерком». Но ведь это совсем иная операция, нежели «сделать каплуном»! Создается впечатление, что автор похабной баллады как-то не очень хорошо владеет материалом или, что более вероятно, не в состоянии грамотно выразить свои мысли, становясь жертвой трудностей стихосложения.

В строфе 19 нельзя не отметить звуковую какофонию:

         ...но он лежит,

         Лежит и не ярится,

Она щекочет, но он спит,

         Дыбом не становится...

Столкновение согласных звуков в стихе седьмом («Она щекочет…»), возникающие при этом «тн», «нсп» и «ноон» свидетельствуют о весьма низком версификационном уровне автора. То же можно сказать о звучании последнего стиха (с «дыбум»).

Вот далеко не полный перечень примеров, красноречиво подтверждающих «большое мастерство» автора баллады, авторитетно отмеченное Цявловским!33 

5

В заключение привлечем для рассмотрения вопроса, мог ли Пушкин быть автором «Тени Баркова», такой важный источник информации, как его творчество лицейской поры.

Первое упоминание имени Баркова содержится, как извест-но, в произведении середины 1813 года «Монах», впервые опубликованном в 1928 году.

Там, приступая к исполнению своего поэтического замысла — «воспеть», как некий монах был совращен чертом, — юный поэт, взыскуя духовной поддержки в своем рискованном начинании, обращает взгляд сначала к Вольтеру, а затем к Баркову. Нас интересует, конечно, второе обращение:

А ты, поэт, проклятый Аполлоном,

Испачкавший простенки кабаков,

Под Геликон упавший в грязь с Вильоном,

Не можешь ли ты мне помочь, Барков?

С усмешкою даешь ты мне скрыпицу,

Сулишь вино и музу пол-девицу:

«Последуй лишь примеру моему». —

Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму,

Я стану петь, что в голову придется,

Пусть как-нибудь стих за стихом польется34.

В этом фрагменте, посвященном Баркову, кратко очерчена ситуация, весьма схожая с той, что предстает в анонимной балладе, — несоразмерность художественных достоинств двух текстов выносим в данном случае за скобки. В балладе тень призывает попа-расстригу взять «задорный гудок» Баркова и продолжить дело знаменитого порнографа, обещая за это поэтическое признание в «трактирах, кабаках и скопищах торговли», а также победоносные развратные похождения.

В приведенном фрагменте «Монаха» Барков предлагает юному автору взять его «скрыпицу» и «последовать примеру» его, суля за это «вино и музу пол-девицу».

Однако, в отличие от автора анонимной баллады, юный поэт недвусмысленно отвергает столь лукавое предложение, он отвечает:

Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму…

Его выбор предопределен способностью уже в эти годы трезво и объективно оценить поэтические достоинства Баркова: это поэт, «испачкавший простенки кабаков», «упавший в грязь» под Геликоном, то есть не достигший горы — обиталища муз, где бьет неиссякающий источник Иппокрена.

Характерно и то, что «в грязь» Барков падает у него вместе с Вийоном. Это очень важно для нас, потому что свидетельствует о неизменности во времени пушкинской оценки обсценной поэзии. Так, в статье 1834 года «О ничтожестве литературы русской» Пушкин оценивает Вийона столь же невысоко, как и в раннем лицейском произведении.

Противопоставляя литературу Франции эпохи Возрождения литературам других наиболее просвещенных стран Европы, он замечает (не без доли сарказма), что в то время, как Германия уже имела «Песнь о Нибелунгах», Италия — «Божественную комедию» Данте, «Испания — Лопе де Вега, Кальдерона и Сервантеса, Англия — Шекспира», «у французов Вильон воспевал в площадных куплетах кабаки и виселицу, и почитался первым народным поэтом!»35 

Характерно, что Цявловский, отметив сходство ситуаций в «Тени Баркова» и фрагменте «Монаха», посвященном Баркову, и истолковав это сходство как подтверждение своей версии, ни словом не обмолвился о той достаточно критиче-ской оценке, которую дал лицеист Пушкин поэтическим опытам Баркова (и Вийона).

Пушкинская оценка 1813 года роли обсценной поэзии — это, по нашему убеждению, не игра, не маскировка, а принципиальная творческая установка юного гения: он не собирается приобретать славу, «пачкая простенки кабаков», у него более серьезные намерения.

Серьезность его поэтических претензий подтверждена и в стихотворении 1815 года «Мечтатель»:

Пускай, ударя в звучный щит

         И с видом дерзновенным,

Мне Слава издали грозит

         Перстом окровавленным <…>

Нашел в глуши я мирный кров

         И дни веду смиренно;

Дана мне лира от богов,

         Поэту дар бесценный...

«Дана мне лира от богов» — означает, в частности, что юный поэт намерен достигнуть высот Геликона, а не свалиться «в грязь» перед ним, как это случилось с Барковым, и что он не случайно не разменял свой гений на «скрыпицу» Баркова — он уже тогда (в 1813 году) ощущал в своих руках «лиру»!

Другое упоминание Баркова содержится в стихотворении 1815 года «Городок»:

О ты, высот Парнасса

Боярин небольшой,

Но пылкого Пегаса

Наездник удалой!

Намаранные оды,

Убранство чердаков,

Гласят из рода в роды:

Велик, велик — Свистов!

Твой дар ценить умею,

Хоть, право, не знаток;

Но здесь тебе не смею

Хвалы сплетать венок:

Свистовским должно слогом

Свистова воспевать;

Но убирайся с Богом,

Как ты, в том клясться рад,

Не стану я писать.

Отношение к Баркову вновь выражено достаточно ясно: Барков на Парнасе «боярин небольшой», о его «величии» гласят лишь «намаранные оды» и «убранство чердаков», но Пушкин умеет ценить его «дар» истинного поэта. При этом весьма красноречиво желание юного поэта дистанцироваться от Баркова заявлением, что сам он не является «знатоком» (то есть пылким поклонником) его творчества. Юный поэт не собирается воспевать Баркова («хвалы сплетать венок»), в частности, и потому, что делать это надо «барковским» слогом, но здесь позиция юного Пушкина остается неизменной по отношению к заявленной еще в «Монахе» («Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму…»):

Но убирайся с Богом,

Как ты <…>

Не стану я писать.

Предел творчески допустимого обозначен достаточно явно и достаточно резко.

Однако, по утверждению Цявловского, именно в промежутке между двумя этими принципиально важными творческими заявлениями Пушкина-лицеиста им и была написана порнографическая баллада «Тень Баркова». Художественные достоинства сего творения мы рассмотрели раньше. Сейчас мы предлагаем взглянуть на проблему с другой стороны: возможно ли такое несоответствие творческих установок Пушкина собственной поэтической практике? Нам такие случаи в творческой биографии поэта не известны.

Пушкин всегда был строго принципиален в вопросах творчества: тщетно искать у него каких-либо уступок общественному мнению, веяниям моды или пожеланиям властей. Творческую независимость он всегда ставил превыше всего.

Мы убеждены, что и в начале своего поэтического пути Пушкин, вполне осознавая свое истинное призвание (что ощутимо уже в приведенном нами фрагменте «Монаха», посвященном Баркову), не мог, ради завоевания сомнительной популярности у части лицеистов, написать «площадные куплеты», достойные «украшать простенки кабаков».

На этом можно было бы закончить статью, но совсем недавно было осуществлено новое издание порнографической баллады с именем Пушкина на титуле36. 

Нельзя не отметить прекрасное полиграфическое оформление, обстоятельные филологические и лингвистические комментарии и экскурсы этого издания. Беда лишь в том, что, положив в основу книги рассмотренные нами «Комментарии» Цявловского, издатели по существу не привели никаких новых аргументов в пользу авторства Пушкина. Да и где они могли их взять?

По этой причине, не имея возможности подробно рассматривать здесь указанное издание, остановимся лишь на нескольких наиболее существенных моментах.

Так, надуманные рассуждения публикаторов «Тени Баркова» о якобы имеющем место сходстве Пушкина-лицеиста с героем баллады не могут заменить отсутствие у них серьезных аргументов по существу вопроса. Столь мнимое сходство они пытаются обосновать тем, что в ранних стихотворных посланиях «К Наталье» (1813) и «К сестре» (1814) юный поэт называет себя «монахом», лицей — «монастырем», свою комнатку в лицее — «кельей». Не оставлена без внимания и «шаткая постель» из послания «К сестре», которая ассоциируется у публикаторов с «кроватью» в «Тени Баркова» (к этой детали мы еще вернемся чуть позже). Конечно, между лицеистом («монахом») и попом-расстригой, великовозрастным «детиной», прошедшим, как говорится, огонь, воду и медные трубы, на самом деле очень мало общего. Но главное даже не в этом: новые издатели баллады сознательно умалчивают о том, что все литературные образы названных пушкинских посланий, привлекшие их повышенное внимание, навеяны весьма популярным в России в те годы стихотворением французского поэта Ж.-Б.-Л. Грессе «Обитель» («La Chartreusе»). К нему же восходит известное стихотворение Батюшкова «Мои пенаты. Послание к Жуковскому и Вяземскому» (1812), на которое также ориентировался Пушкин в своих первых опытах. Оттуда же, кстати, почерпнута убогая постель, упоминаемая в послании «К сестре» и уже отмеченная нами:

В сей хижине убогой

Стоит перед окном

Стол ветхой и треногой

С изорванным сукном <…>

Там жесткая постель —

Все утвари простые.

Эта постель, вопреки заклинаниям наших оппонентов (с.  10), имеет мало общего с кроватью в «Тени Баркова» (текст Цявловского):

Кровать там мягкая в пыли

         Является дубова.

Впрочем, никакой такой кровати в новом издании баллады обнаружить не удается — оказывается, в тексте ее произведена важная замена:

Постель там шаткая в пыли

         Является дубова.

Но и при такой замене не все сходится у публикаторов баллады. Так, запыленность «постели» и в новом варианте текста продолжает свидетельствовать о том, что кровать эта особая, гостевая, находящаяся в особых монастырских покоях, не использующаяся повседневно. К тому же кровать дубовая, то есть хорошего качества. Вряд ли такая кровать может быть шаткой, как в «келье» лицеиста.

Но Бог с ней, с кроватью (постелью)! Гораздо важнее сейчас рассмотреть, как обосновывается отмеченное нами изменение текста.

В пояснениях к новому тексту баллады, контаминированному нашими издателями, сообщается:

«Этот вариант поддерживается лицейским посланием Пушкина “К сестре”, где в описание “монастырской кельи” поэта входит шаткая постель» (с. 58. Курсив — И. Пильщикова и М. Шапира).

А в предисловии к новому тексту, с которого мы и начали рассмотрение этого издания, новая редакция стиха с «шаткой постелью» вместо «мягкой кровати» используется в цепочке доказательств сходства между «юным лицеистом и попом-расстригой», а именно:

«В послании “К сестре” (1814) поэт называет Лицей “монастырем”, себя — “небогатым чернецом”, а свою комнату — “мрачной кельей”, где стоит “шаткая постель” (эта деталь фигурирует и в “Тени Баркова”)» (с. 10).

Вот такая эквилибристика! А как она, «эта деталь», попала в балладу? Ведь в тексте, контаминированном Цявловским, ее не было...

И это не единичный случай, это методологический принцип контаминации: сначала «среди множества вариантов» текста были выбраны те, что больше соответствуют пушкинской «фонетике, грамматике, лексике и фразеологии» (с. 29), а затем составленный таким способом текст используется для доказательства авторства Пушкина!

Вообще-то ничего нового в методологии, демонстрируемой нашими издателями, нет. Ее, как мы отметили ранее, разработал и применил Цявловский в «Комментариях» к балладе, но он хотя бы не допускал столь явных оплошностей…

Необходимо также отметить, что анализ лексических и фразеологических совпадений текста баллады с лицейской лирикой Пушкина, объективность которого в исполнении Цявловского уже рассмотрена нами, в новом издании усилен лишь в плане арифметических подсчетов:

«Цявловский не совсем точен: в языке лицейских произведений Пушкина он нашел параллели не к 102-м, а к 104-м стихам “Тени Баркова”. В примечаниях нами добавлены параллели еще к 71 стиху “Тени”; в результате установлены соответствия для 175 строк баллады, что составляет более 3/5 ее текста. Общее число установленных лексико-грамматических совпадений между “Тенью Баркова” и другими ранними произведениями Пушкина нам удалось увеличить почти в 6,5 раз: к 170 случаям такого рода, рассмотренным в “Комментариях” Цявловского, мы добавили 905 (из них 658 с прямым указанием адреса и 247 с отсылкой к “Словарю языка Пушкина”)» (с.326).

Проиллюстрируем частично, за счет каких приращений (отмеченных самими издателями) столь существенно возросли арифметические показатели:

«В стихотворениях 1813—1816 гг. слово вдруг, помимо “Тени Баркова”, употребляется еще 38 раз…» (с. 318); «наречие уж встречается более 70 раз…» (с. 323); «междометие ах в стихотворениях 1813—1816 гг. встречается 25 раз…» (с. 324) и т.д.

Вот такая внушительная арифметика для слишком доверчивых читателей! Наверное, если ввести в подсчет соединительные союзы, частицы, а быть может, еще и знаки препинания (а почему бы и нет, ведь анализ-то назван лексикограмматическим), то будут «установлены соответствия» для всех 288 строк баллады, что составит, по их методологии, 100 процентов текста!

В заключение остановимся на следующем весьма любопытном признании, завершающем предисловие к книге, воспроизводящей текст и историю «Тени Баркова»:

«Без риска ошибиться можно утверждать, что текста, публикуемого ниже, среди рукописей Пушкина не было никогда — но каждая его строка м о г л а б ы т ь написана Пушкиным именно так, а не иначе» (с. 32).

Особенно красноречива здесь предположительность приведенного утверждения: не была написана, а именно «могла быть написана»!

А посему, «без риска ошибиться» (и не имея возможности дальше комментировать названное издание), мы полностью принимаем первую часть приведенного признания: такого текста («Тени Баркова») «среди рукописей Пушкина не было никогда». Остальное предлагаем отбросить как лукавое мудрствование. И поставить на этом точку.

 

 

1 Пушкин А. С. Стихотворения лицейских лет 1813—1817. СПб., 1994.

2 Пушкин А. Тень Баркова: (Контаминированная редакция М. А. Цявловского в сопоставлении с новонайденным списком 1821 г.) / Публикация и подготовка текста И. А. Пильщикова. Вступительная заметка Е. С. Шальмана. Цявловский М. А. Комментарии / Публикация Е. С. Шальмана. Подготовка текста и примечания И. А. Пильщикова // Philologica, 1996. Т. 3, № 5/7. С. 133—286.

3 Цявловский М. А. Комментарии. С.159.

4 Гаевский В. П. Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения // Современник. 1863. № 7, 8. Отд. 1.

5 Цявловский М. А. Комментарии. С. 162.

6 Гаевский В. П. Указ. соч. // Современник. 1863. № 7. Отд. 1. С. 127, 128. Курсив в цитатах везде наш. — В. Е.

7 Цявловский М. А. Комментарии. С. 159.

8 По предположению Цявловского, это могли быть М. Л. Яковлев, Ф. Ф. Матюшкин, К. К. Данзас, С. Д. Комовский, М. А. Корф, из них Данзас, Комовский и Корф не принадлежали к кругу друзей Пушкина, Яковлев оставил о Пушкине свои воспоминания, где никаких сведений о «Тени Баркова» не содержится.

9 См.: Цявловский М. А. Комментарии. С. 159. Упоминания об «уст-ных рассказах» у Гаевского нет.

10 Корф М. А. Записка о Пушкине // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников в двух томах. Т. 1. М., 1974. С. 117.

11 Корф М. А. Записка о Пушкине. С. 117.

12 Цявловский М. А. Комментарии. С. 162.

13 См.: Вяземский П. А. Стихотворения. Л., 1986. С. 474.

14 Цявловский М.А. Комментарии. С. 164.

15 Там же. С. 165, 166.

16 Пушкин А. С. Стихотворения лицейских лет 1813 — 1817. С. 417.

17 Цявловский М. А. Комментарии. С. 161.

18 Конечно, с точки зрения сегодняшнего читателя суждение Горчакова, быть может, выглядит слишком строгим в моральном отношении, но это означает лишь то, что наши представления о пристойности существенно отличаются от представлений, принятых в русском образованном обществе в начале ХIХ века.

19 Пущин И. И. Записки о Пушкине // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников в двух томах. Т. 1. С. 88.

20 Там же.

21 Цявловский М. А. Комментарии. С. 228.

22 Philologica. 1996. № 5—7. С. 135.

23 Там же.

24 Цявловский М. А. Комментарии. С. 228.

25 Цявловский М. А. Комментарии. С. 221—228.

26 Зато у Жуковского нами найдены слова, использованные в «Тени Баркова», но отсутствующие у Пушкина: Асмодей, Приап, вкось, тёмно, призрак, тиранка, сноп.

27 «Тёмно», встречающееся в единичных случаях у Жуковского и Пушкина, является одним из признаков намеренной стилизации под народную речь, например в балладе Жуковского «Светлана».

28 Philologica. 1996. № 5—7. С. 140, 141.

29 Цявловский М. А. Комментарии. С. 81.

30 Фомичев С. А. О текстологии пушкинской лирики // Фомичев С. А.«Служенье муз», СПб., 2001. С. 170.

31 Здесь и далее цитируется по тексту М. А. Цявловского, опубликованному в упомянутой статье в журнале «Philologica». С. 148—150.

32 Особый статус обсценных стихов определяется, в частности, тем, что их сравнение с лирическими стихами может выглядеть недостаточно правомерным просто в силу их лексической несопоставимости друг с другом.

33 Цявловский М. А. Комментарии, С. 265.

34 Приведенный фрагмент представляет собой парафразу строк вступления к «Орлеанской девственнице» Вольтера. Тот же источник напоминают фрагменты «Тени Баркова», выполненные на несоизмеримо низком художественном уровне.

35 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 17 тт. Т. 11. М., 1996. C. 269.

36 Пушкин А. С. Тень Баркова. Тексты. Комментарии. Экскурсы / Издание подготовили И. А. Пильщиков и М. И. Шапир. М., 2002. Ссылки на это издание даются в тексте. Также см.: Ларионова Е., Рак В. А. С. Пушкин. Тень Баркова: Тексты. Комментарии. Экскурсы // Новая русская книга. СПб., 2002, №2 (13).

Версия для печати