Не так давно один критик, знающий, откуда дует ветер литературной моды, на мой вопрос о Викторе Пелевине сказал (впрочем, нет, категорично констатировал тоном, не предполагающим возражений): “Этот проект кончился”.

Не скажу, что я был бы этим огорчен, но не поверил. Не верю и сейчас. Этот “проект” (а слово в данном случае точное — к месту) не должен завершиться, пока он востребован культурной ситуацией. Не будет Пелевина, кто-то другой явится в его роли. Проект — дело не личное. Если возникло новое культурное пространство, то его нужно вычислить и заполнить. Можно это сделать хуже или лучше, но условия проекта заданы заранее, предсказуемы.

Поэтому так яростно возмущены поклонники Пелевина его критическим непризнанием. Вместе с ним отвергают их право присутствовать в культуре или, во всяком случае, диктовать в ней свои правила игры. В чем главная суть этих правил? В праве вести игру без правил.

Образ современной культуры — интерактивный сайт, где каждый имеет право доступа и право голоса. Это демократично и как будто бы в согласии с идеей культуры, которую когда-то ее создатель —
И. Г. Гердер выразил метафорой единой цепи: она “соединяет своей кривой и все время отклоняющейся в сторону линией все <…> нации”¹. Цепь, а не лестница, которая на протяжении тысячелетий была метафорой единства и полноты бытия, — Единая цепь существ.

Если перевести на язык современных терминов: культура — это система, а не иерархия. Культура не расставляет по ступенькам. Это так. Но идея культуры не отменяет идеи ценности, наследования и понимания. Ее изначальная метафора — цепь, связующая (но не сковывающая) и удерживающая в единстве исторического бытия, а не обрывки гнилой бечевки.

Помню, как летом 1997 года, когда в качестве председателя жюри Букеровской премии я объявил журналистам список шести финалистов, ответом была секундная тишина (собственным ушам не поверили), а потом рев: “Где Пелевин?” Его роман “Чапаев и Пустота”, заранее провозглашенный в прессе победителем, не дошел до финала. Я должен был снова взять микрофон и заверить журналистов, что ошибки не произошло. Пелевина не забыли. Он просто проиграл литературный конкурс. Таково мнение жюри. Почему?

Подводя итоги Букеровской премии, я попытался это объяснить в “Вопросах литературы” (1998, № 3): “Пелевин не писатель, а слагатель текстов, речевых, но лишенных языка. Он работает интонацией, разговорным блоком, идиомой, конструкцией. Он работает образами компьютерной графики и ее приемами. И неплохо это делает, создавая не очень сложные, но действующие модели сознания. На уровне то ли телевизионного клипа, то ли рекламы безопасного секса: одно лицо перетекает в другое, мужское в женское <…> Так и у Пелевина: футуристическое кафе перетекает в чапаевский штабной вагон, картина боя в буддистское видение. Продолжив компьютерную метафору, скажу, что, ворвавшись в пространство культурной памяти, эта программа действует на нее как вирус — пожирает”.

Эта компьютерная метафора широко разошлась по свету. Немецкий переводчик Пелевина мне скажет раздраженно, что сами эти слова о писателе превратились в “компьютерный вирус”. Они действительно были расцитированы, особенно после того, как я повторил их в интервью английскому журналисту и писателю Джейсону Каули, приведшему их в своих статьях о Пелевине (“New York Times Magazine”, 23 января 2000 года, и в английском “Prospect”, 2000, № 3).

Компьютерный вирус поразил литературное сознание... Но почему вирус оказался столь заразителен, каковы симптомы, кто подвержен его воздействию?

Об этом речь в двух статьях, печатающихся ниже. Их авторы пытаются понять, какое пространство в современном культурном сознании заполняет Пелевин и в какой мере он состоятелен как писатель.

Игорь ШАЙТАНОВ

¹ Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. С. 441.