В наше время междисциплинарные исследования в гуманитарной сфере актуальны и плодотворны. Их результатом становится открытие новых подходов, видение новых горизонтов. В полной мере это относится к такой проблеме, как взаимодействие художественной литературы и исторической науки. Выход в свет книги “История России XIX—ХХ веков: Новые источники понимания” открывает интересные перспективы в этой области.

Книга сложилась как сборник статей в результате “свободных интеллектуальных инициатив”, в основу которого легли материалы коллективных обсуждений проблемы взаимодействия литературы и истории за “круглым столом” журнала “Отечественная история”. Участники сборника не провозглашают конечных истин. Их главная цель, как сформулировал редактор и ведущий автор сборника С. Секиринский, — поиск новых “подходов к еще не освоенным пространствам нашего сравнительно недавнего прошлого” (с. 7). Большой коллектив авторов обеспечил широкий тематический охват поставленной проблемы. Статьи отличаются свободным стилем изложения, оригинальными взглядами, что подчас придает изданию дискуссионный характер, вызывает на размышления.

Еще двести лет назад Н. Карамзин, стоявший у истоков профессиональной литературы и отечественной исторической науки, признавал их взаимосвязь¹.  Одной из причин того, что в последующие времена историки не всегда достаточно уделяли внимания художественным произведениям, является бытующее убеждение, что они крайне субъективны и являются плодом творческой фантазии. С другой стороны, задача исторического исследования всегда виделась ученым в максимально приближенной к реальности реконструкции прошлого на основе достоверных данных. В настоящем сборнике представлен иной, новаторский, взгляд на литературу. Приемы и средства, которые используют литераторы и ученые, различны. Но предмет их исследований в конечном счете один — жизнь людей во всем ее многообразии. Именно это
позволяет обнаружить точки соприкосновения беллетристики и науки.

Основное внимание авторов сосредоточено на соотношении образов и фактов, художественном отражении прошлого и его научной интерпретации, влиянии литературы XIX—ХХ веков на стереотипы общественного сознания, “историзме” литературы. Это новое, нетрадиционное видение как беллетристики, так и истории отражает стремление современных ученых распознать в художественных произведениях исторический источник, найти способы их достоверного истолкования.

Структура книги отразила разнообразные аспекты названной проблемы. Работы обобщающего характера включены в раздел “Художник и историк”, который открывается публикацией ранее неизвестных трудов советского историка А. Зимина. На стыке литературных ассоциаций и исторических воззрений, по мнению ученого, может родиться глубоко продуманная и прочувствованная картина судьбы России, а анализ целого комплекса документов должен поверяться “голосом” писателя, “современника <...> живущего полной жизнью” (с. 11).

Функции исторической науки менялись на протяжении двух столетий. Анализируя их, М. Румянцева подводит читателей к заключению, что в наши дни “отрыв глобальной истории от источниковой базы, осознание непреодолимости человеческой субъективности подрывают доверие к глобальным историческим построениям” (с. 38). Смещение акцента в ходе познания прошлого с социально-политического на индивидуальное восприятие вновь сближает историю с художественной литературой. Это возвращение к традиции, идущей от Карамзина, но на ином уровне развития исторической науки. Общность зарождения русской литературы и истории в едином цивилизационном пространстве, их “родовое единство” осмысливаются в статье И. Беленького. Многоплановость взаимосвязей литературы и бытия позволяет рассматривать художественные произведения в качестве своеобразной формы исторического сознания, “художественной летописи эпохи”, художественно-исторического источника, отражающего интеллектуальные и нравственные искания эпохи.

При современном уровне представлений о задачах истории на первый план все больше выходит потребность в “новой” социальной истории, исследований не только на макро-, но микроуровнях. Отвечая на вызовы времени, А. Соколов рассматривает конкретно-историческое содержание художественных произведений минувшего века как богатый источниковый пласт, указывает специфику социально-исторического подхода к литературе. Весь опыт исторической науки, считает ученый, подтверждает мнение историков XIX века: рациональное и чувственное познание прошлого не противоречат друг другу. Сближение характера труда историка и литератора имеет общую цель сделать историю “выразительной”. Наметившаяся в отечественной историографии в последнее десятилетие тенденция ведет к переоценке значения беллетристики и искусства при изучении истории. При всем многообразии взглядов, оценок, сюжетных линий книги выделяется общая позиция — художественные произведения обогащают историческую науку.

Богатством содержания отличаются разделы “Художник в истории: участник и свидетель” и “Угол преломления”. Они объединяют опыт историков и филологов, обращавшихся к источниковедческому анализу конкретных литературных произведений. Новое прочтение художественных произведений плодотворно. Сюжет приобретает большую глубину благодаря пристальному интересу к деталям, малозаметным для обычного читателя репликам. Включение историками в орбиту нашего внимания подробностей превращает художественные произведения в своего рода дверь в ушедшую эпоху, делает историю объемной, наполненной жизнью. Этому посвящены статьи А. Куприянова, Т. Димони, Т.  Смирновой. Отдавая должное классикам литературы, историки в поисках истины с интересом обращаются к творчеству менее знаменитых литераторов. Характерной приметой нашего времени стало возвращение имен ранее преданных забвению русских литераторов XIX века, сочинения которых выходили в свое время большими тиражами, — В. Броневского, В. Нарежного,
Ф. Булгарина, О. Сенковского, А. Вербицкой, П. Боборыкина.

Особенно заманчивы для историков бытописатели. Их судьбы и написанные ими книги есть выражение истории страны, разных планов ее жизни — от духовной и до незамысловатого житейского обихода. Именно с таких позиций к ним обращаются многие авторы сборника — С. Секиринский, А. Куприянов,
Н. Хайлова, А. Левандовская, А. Левандовский. Бытописатели не претендовали на создание литературных героев, отражавших высокие духовные искания писателя, как это было у Ф. Достоевского или Л. Толстого. Не провозглашались в их сочинениях “идеи”, как у И. Тургенева или Н. Некрасова. Бытописатели материал для своих очень читаемых книг брали прямо из окружавшей их действительности, а читатели, к своему удовольствию, узнавали лица и коллизии, бывшие на самом деле.

Общеизвестна достоверность героев книг П. Боборыкина, видевшего свою задачу в достоверном изображении жизненных явлений. Списанные с реальных людей образы служат богатым материалом для обогащения характеристики его эпохи. Одной из ярких страниц творчества литератора стало бытописание революции 1905—1907 годов. Отношение к ней отражено в заглавиях его сочинений — “Великая разруха”, “Разлад”, “Грозные дни”. Качество знаковых приобретают и его персонажи. Однако использование художественного произведения как исторического источника требует осторожного обращения. Так, П. Бурышкин, также оставивший колоритное описание купечества и подтверждающий “фотографическую” точность Боборыкина, отмечал, что читательский интерес к писателю подогревался присутствием “насмешки” и “карикатуры” на хозяев жизни².  Поверка неизбежно субъективного взгляда писателя фактами из воспоминаний современников может придать его произведениям более емкое значение. Тем более, что мемуары, общепризнанный исторический источник, весьма близки беллетристике. Образец сочетания поистине прекрасной литературы и достоверности можно увидеть в “Былом и думах” А. Герцена.

Многие исследователи убеждены, что несколько прямолинейный подход к художественной литературе далеко не исчерпывает возможностей использования ее в качестве источника исторического познания. Своеобразие литературы состоит в признании за ней способности отразить нематериальные, иногда трудноуловимые, но от этого не менее действенные факторы исторического процесса. С. Секиринский, изучая деятельность губернатора, “второго лица в государстве”, пришел к выводу, что ограничительную роль играло не только законодательство, полно отраженное в традиционных источниках. Существенное значение во взаимоотношениях “хозяина губернии” с вверенной ему территорией имели дворянский гонор, а позже либеральные веяния эпохи реформ.

Именно эта черта художественной литературы видится многим ученым приоритетной при обращении к ней как источнику понимания прошлого. Н. Цимбаев отмечает в своей статье, что она особенно важна при выяснении внутренней правды эпох, отличающихся особым трагизмом. Переплетение литературоведческих и источниковедческих приемов при анализе произведений В.  Кондратьева позволяет историку показать глубинный, нравственный смысл Великой Отечественной войны. Достоверность деталей военного быта и боевых будней делает повести В. Кондратьева, как и других писателей-фронтовиков, добротной литературой, приближающейся к мемуарам. Так вскрывается очевидный, фактологический срез произведений о войне. Но существует и другой, высокий, уровень исторической достоверности. Н. Цимбаев, вчитываясь в военную прозу В. Кондратьева, открывает свидетельства нравственной ответственности, личного выбора солдат и офицеров в экстремальных ситуациях. Это уже историко-художественный документ целой эпохи, когда “Россия воевала и победила, и о том, другом времени, когда победивший народ сделался заложником мифологии” (с. 166).

В числе важнейших вопросов взаимодействия истории и литературы в сборнике затронута проблема субъективности беллетристики. Это непростой вопрос, требующий не только специфического умения анализировать исторический источник, но и обширных знаний в области литературоведения. Сугубо личное видение отображаемых в художественной литературе людей и событий, заведомая пристрастность писателя — закономерны, порождены “злобой дня”. В исторической перспективе субъективность беллетристов отражает своеобразие их эпохи. Каждый из них порознь и все вместе, будучи людьми своего времени, становятся его Свидетелями.

Возвращаясь к проблеме достоверности литературы как источника нового видения истории России, можно выделить еще некоторые аспекты ее обсуждения. Как примирить чувства писателя с реалиями жизни? Трудно согласиться, что литературное творчество, как утверждает историк В. Аксенов, требует только “эмоционального, творческого подъема” и воплощает только “личные переживания” писателя (с. 130). Представляется, что художественное произведение является в результате синтеза творческих и интеллектуальных усилий художников. Об этом свидетельствует литературное наследие многих писателей, как великих, так и второго плана.

Зависит ли правдивость литературного произведения, достоверность его в качестве источника от талантливости автора, силы его художественного дара? Этот вопрос приобретает для историков, обращающихся к литературным произведениям, первостепенное значение. В книге имеют место различные суждения по этому поводу. Так, М. Голубков видит историзм литературных произведений не только в обращении великих писателей к ключевым историческим моментам в судьбе своего народа, но и в создании собственного, вполне оригинального взгляда на прошлое, своеобразной социально-политической концепции. Для России ХХ столетия таким писателем является А. Солженицын, которому “тесно” в литературе. Писатель, поставив задачу художественного исследования документально воспроизведенных событий, по сути, возложил на себя труд исследователя России ХХ века в онтологическом и цивилизационном контекстах.

Но нельзя отрицать, что писатели более скромных дарований в своих произведениях также являются свидетелями истории. Этому посвящена статья С. Журавлева, в которой отмечается, что “историк может извлечь немалую пользу, имея в виду достоверность содержащейся в произведениях “ненамеренной” информации” даже из “самых слабых литературных опытов” (с. 265). Н.  Цимбаев, размышляя о творчестве В. Кондратьева, замечает, что при выяснении ценности художественного произведения как исторического источника “творческие способности писателя, его мировоззрение и общественная позиция играют далеко не главную роль”. Гораздо важнее, по мнению историка, жанровые особенности, набор изобразительных средств, присущих эпохе. Эти суждения заставляют задаться вопросом, все ли литературные течения и жанры могут рассматриваться как источники понимания истории. Широко используя термин “литература”, ученые, как явствует из их работ, имеют в виду главным образом реалистические произведения в прозе — очерки, рассказы, романы.

А как оценивать свидетельство литераторов, исповедовавших другие художественные принципы? Например, Андрей Белый острейше чувствовал разлад всего строя жизни старой России. В судьбе героев “Петербурга”, в фантасмагоричных образах пересекающихся параллелей столичных улиц, думается, он не только представил читателю откровенно субъективное впечатление о надвигающейся революции, но пророчествовал об еще более грозных днях. Бомба для собственного отца, хотя бы и значительного сановника, давящего всю Россию, в руках студента-неврастени-
ка — это пока еще гротескная карикатура. Но 1917 год, гражданская война превратили смертельную вражду отца и сына из факта болезни высшего общества в явление обыденной жизни, перекинувшееся на всю Россию.

Сравнительно немного лет спустя после “Петербурга” И.  Бабель в “Конармии” напишет рассказ “Письмо”, где выражена ментальная предпосылка противостояния “красных” и “белых”, внутренняя правда того времени. “…И брат Федор Тимофеич попались папаше на глаза. И папаша начали Федю резать <...> и резали до темноты, пока брат Федор Тимофеич не кончился”. А потом брат Семен Тимофеич нашел папашу и стал его “плетить”. Как кончали отца, младший брат, от чьего имени написано письмо матери, не знал, его “услали со двора”.  Это и есть та “субъективность” литературы, которая “способствует объективности” истории. Как видим, рассказ и приближающийся к нему литературный очерк совмещают в себе более всего эмоциональное и фактографическое отображение жизни. Проблеме преломления характерного для той или иной эпохи конкретного события в рамках очеркового жанра посвящена статья Д. Завельской. Автор разделяет точку зрения, что “художественность способствует достоверности” (с. 89). Подтверждением этому служит сравнение опыта отражения жизни в очерках писателей разных литературных течений. Таким образом, вырисовывается еще одна важная черта взаимодействия литературы и истории.

На фоне перечисленных выше вопросов взаимодействия литературы и истории особенно остро стоит проблема мифологизации истории. Авторитет писателя в России столь велик, что благодаря этому в обществе неизбежно складываются стереотипы мнений. В статье А. Левандовской и А. Левандовского раскрывается механизм формирования одного из наиболее прочных стереотипов — русского предпринимателя. Значимость этой темы переоценить трудно. Ведь исключительно негативное восприятие купца интеллигенцией и вообще всей читающей публикой сыграло в конце XIX века “самую серьезную роль в формировании отношений между обществом и нарождающейся буржуазией”
(с. 206). И в наши дни устойчивое отрицательное отношение к “новым русским” есть не что иное, как дань антибуржуазной традиции в литературе. Схожий взгляд на антибуржуазный и антимещанский комплекс русской культуры высказывают исследователи В. Бухараев и Б. Аккуратов. Как они пишут, мещанин “по-прежнему остается в общественном сознании “человеком с мелкими, ограниченными интересами, узким кругозором”” (c. 191).

Мифологизация истории во многом обязана такому специфическому литературному жанру, как исторический роман. Многих писателей привлекали события прошлого, таящие в себе возможность создания захватывающей фабулы, включения в книгу по писательскому усмотрению известных исторических личностей и авантюристов, неизменно вызывающих любопытство читателей. Вклад таких сочинений в популяризацию истории среди самых широких слоев читателей отрицать трудно. Однако факты в них вторичны, они почерпнуты произвольно и не всегда в соответствии с истинами, которые утверждаются в исторической науке.

Думается, что совершенно исключать исторические романы из сферы интересов историков не следует. В некоторые эпохи они составляли целое явление общественной жизни. Например, в 80-х годах ХХ века в нашей стране с огромным интересом читались книги Валентина Пикуля и Мориса Дрюона. Следом обострился интерес к позабытым русским историческим романистам XIX ве-
ка — И. Лажечникову, Р. Зотову, Г. Данилевскому, Д. Мордовцеву, Е. Карновичу, Вс. Соловьеву, Д. Мережковскому. Выяснение причин формирования этого явления приближается к традиционным историческим исследованиям культурной жизни. Так, заявленная тема новаторского подхода к литературе как источнику исторического познания может преемственно развивать устоявшиеся сюжеты исторических исследований.

Отечественная историография знает немало серьезных научных трудов, обладающих литературными достоинствами. И это не отдельные примеры, а еще одна устойчивая традиция взаимовлияния науки и беллетристики. Дань литературной обработке исторических текстов отдали Н. Карамзин, С. Соловьев, Н. Костомаров, В. Ключевский. Отношение современных ученых к языку многогранно. Он рассматривается как особая форма “идентификации и самоидентификации” эпохи. Одновременно язык является инструментом выражения интеллектуальных усилий ученых. В статьях А. Соколова и Н. Цимбаева ставится важный вопрос: каким должен быть язык историков? Оперирующим специальными дефинициями, заведомо усложненным понятийным аппаратом или остающимся при всех условиях универсальным, ярким и богатым? Этот и многие другие вопросы, которые возникают при прочтении книги, свидетельствуют: положено начало изучению взаимодействия истории и литературы. Еще предстоит работа по выработке методики, синтезирующей все богатство литературоведческих и источниковедческих приемов. В конечном результате должна обогатиться не только наука. Все мы станем глубже понимать и ценить литературу, не только ее эмоциональную и интеллектуальную стороны, но и ее историзм, правдивое отражение эпохи.

Н. Разманова

 

* История России XIX—ХХ веков: Новые источники понимания /Под ред. С. С. Секиринского. М.: Московский общественный научный фонд, 2001. 306 с.

¹ См.: Разманова Н. А. Три жизни “Вестника Европы” // Вестник Европы. Избранное. 1802—1881. М.: Вестник Европы, 2002.

² Бурышкин П. А. Москва купеческая. М.: Высшая школа, 1991.
С. 59—60.