Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2003, 3

Какие были надежды!

(Илья Эренбург — Николаю Тихонову: 1925—1939; о Николае Тихонове: 1922—1967)

Кажется, что время жестоко к прошлому. Оно на самом деле всего лишь безжалостно. Жестоки люди, они же — сентиментальны, забывчивы, самоуверенны, непонятливы, изредка мудры.

Советское прошлое (в частности, литературное), выражаясь ненаучно, еще не устаканилось. В бранном хоре высказываний на его счет различимы и голоса апологетов, но о выверенности суждений говорить пока не приходится. Есть времена, которые выбирают, — таковы времена для изучения. Ожидать общественного умиротворения по отношению к нашему ХХ веку — дело долгое; можно не дождаться. Надеяться, публикуя новые материалы о недавнем, на внутренний отклик чувствующих отошедшую эпоху — дело не совсем беспочвенное, хотя число нечувствующих (по незнанию или нежеланию) не уменьшается…

Только однажды я видел Эренбурга и Тихонова рядом — 4 сентября 1967 года на Новодевичьем кладбище. Эренбург лежал в гробу, обитом положенным кумачом. Тихонов, с лицом такого же цвета, кратким словом закрывал траурный митинг. В этот момент милиция по настойчивой просьбе Слуцкого впустила группу молодежи, прорвавшуюся к воротам закрытого на «санитарный день» кладбища (многотысячная толпа пришедших проститься с писателем, прослоенная сомкнутыми военно-милицейскими цепями, заполняла огромное пространство перед Новодевичьим, оставаясь до окончания похорон оттиснутой от его ограды). На лице Тихонова, когда он увидел ринувшихся вперед молодых людей, запечатлелся испуг: сомнут еще…

Но вернемся на 45 лет назад.

«ОРДА» И «БРАГА»

1922 год отмечен взлетом в литературной судьбе многих молодых русских писателей, в частности — Ильи Эренбурга и Николая Тихонова. У Эренбурга в начале 1922-го вышел в Берлине роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито», сделавший, в общем-то, известного поэта и публициста знаменитым прозаиком. А у Тихонова в Петрограде вышли тогда две первые книги стихов («Орда» и «Брага»), сделавшие неизвестного автора очень многообещающим поэтом. Надо признать, что первый роман Эренбурга и те стихи Тихонова остались их вершинами соответственно в художественной прозе и в поэзии.

Именно в 1922 году Эренбург и Тихонов познакомились заочно: живя в Берлине, Эренбург получил из Питера от своего давнего друга Елизаветы Полонской посылку с новыми поэтическими сборниками, и среди них — тихоновскую «Орду»; видимо, с той же посылкой было отправлено и письмо Тихонова. Фрагменты этого письма напечатаны со ссылкой на личный архив автора (надо полагать, по сохранившимся черновикам); публикаторами письмо датировано приближенно: 1920-ми годами. Оно содержит изложение «манифеста» поэтической группы «Островитяне» (Н. Тихонов входил в нее в качестве лидера, наряду с К. Вагиновым, С. Колбасье-вым и П. Волковым). То, что письмо отправлено в 1922 году, следует из простого соображения: эренбурговская рецензия на «Орду», написанная тотчас же по получении от Полонской книжек, свидетельствует о знакомстве рецензента с этим «манифестом», нигде ранее не печатавшимся. Опубликованные фрагменты письма Тихонова не содержат материалов личного порядка и суждений о работе Эренбурга, — фактически это некая справка об Островитянах, излагающая их позицию; начала переписке Тихонова и Эренбурга то письмо не положило.

21 июня 1922 года, сразу по получении бандероли Полонской, Эренбург сообщил ей: «Книги пока только проглядел, но уж многое в «Орде» определенно понравилось. О ней <...> напишу», — а через день подтвердил это в письме редактору журнала «Новая русская книга» А. С. Ященко: «Я получил несколько сборников стихов из Петрограда, и об одном из них, «Орде» Николая Тихонова, напишу для Вас заметку и привезу»10 . Кратенькая рецензия Эренбурга на «Орду» была напечатана уже в июльском номере журнала. Вот ее основные соображения: Тихонов — главный «островитянин». Вывеска этого поэтического содружества может легко ввести в обман. Островом «островитяне», пожалуй, являются только в сомнительном море петербургской поэзии, где давно искоренены приливы и отливы. По существу «островитяне» петербургские традиции стремятся преодолеть, и Тихонов, в частности, поэт материковый. Никаких изоляций нет и не предвидится. Пафос вполне соответствует эпохе <…> Налицо все приметы хорошей молодости без худосочия и без архаического озорства. Но жаль, что географическое положение «острова» ограничивает утварь туземцев <…> Книга же вызывает не сожаления, а надежды. Кроме всяких соображений (первая, да еще в Петербурге и пр.), в ней много просто хороших строф» (в качестве иллюстрации Эренбург полностью привел текст стихотворения «Мы разучились нищим подавать…»). Вместе с тем в рецензии приводились примеры очевидного влияния на Тихонова стихов Мандельштама и Гумилева и отмечалось недостаточное внимание к работе москвичей (Маяковского, «Центрифуги» и Есенина).

А. Ященко получил на эренбурговскую рецензию, кажется, один только отклик — в письме (от 12 декабря 1922 года) уже вернувшегося из Германии в Россию прозаика И. Соколова-Микитова. Отклик этот особенно впечатляющ теперь, когда представление о масштабе ценностей русской поэзии ХХ века более или менее устоялось: «…свинство печатать такие порожние рецензии о русском поэте Тихонове (в седьмой книжке — Эренбургова): Тихонов стоит тысячи Пастернаков и Мандельштамов»...11 

Отношение Эренбурга к стихам Тихонова в 1922 году оставалось доброжелательным, хотя и не восторженным.
25 ноября он писал Елизавете Полонской (в письмах к ней Эренбург, пожалуй, наиболее откровенен): «Стихи Тихонова мне нравятся, но в них есть одно плохое: какой-то ariиre-gоыt12  акмеизма. После стихов московских — Пастернака или даже Асеева стих (материал) порой пресен. Но думается, он (т. е. Тихонов) еще сильно переменится»13 . В письме Полонской
7 января 1923 года, заметив, что «Очень хорошие стихи пишет Тихонов», Эренбург с совершенно иным пылом сообщает: «Вышла «Тема и Вариации» Пастернака. Я брежу ею»14 . В письме от 23 августа 1923 года Эренбург возвращается к теме Пастернак—Тихонов: «Лучше Пастернака ничего не может быть! Тихонов при всех достоинствах в поэзии «корыстен» (термин, кажется, шагинянский15 ), как самый закоренелый новеллист»16 .

Эренбург не ограничивается добрыми высказываниями; как всегда, он готов оказать коллеге помощь в части выпуска книг в Берлине (10 марта 1923 года, советуя Полонской напечатать сборник в берлинском «Книгоиздательстве писателей», пишет: «Да передай Тихонову, что это же и[здательств]о предлагает ему издать для заграницы книгу («Брагу» или другую комбинацию из 2 книг) на тех же условиях, т. е. 10%»17 ).

Характерное для тогдашнего Эренбурга противопоставление петербургской и московской поэтических школ владело им еще долго. В письмах 1923 года его отношение к поэзии Тихонова конкретизируется. Предельно четко оно выражено в письме Полонской от 21 апреля 1923 года: «Прекрасен “Хам” Тихонова. Баллад не люблю». Фактически это оценка «Браги». Между тем из ее 52 стихотворений наибольший успех выпал на долю именно баллад18 , но Эренбург принял лишь библейскую поэму «Хам». Глухо промолчал он и о второй поэме из «Браги», где автор, увязав сызмальства обожаемую им восточную экзотику с погубившей в итоге его дар политической конъюнктурой, приписал индусскому мальчику Сами восторженное отношение к русской революции и к Ленину. Именно баллады из «Браги» и поэма «Сами» были канонизированы в советскую эпоху19 , а вот «Хам» с 1922 года по сей день не переиздавался ни разу!

И дальше, поминая «Хама» добрым словом, Эренбург вы-сказывался о новых поэмах Тихонова — например, в письмах Полонской 2 и 4 февраля 1923 года: «Кланяйся от меня Серапионам. Они хорошие, особливо их иудейская часть + Зощенко и Тихонов (стихи о Хаме очень тяжелые — приятно даже до одышки)» и «“Хам” Тихонова — здорово. Прекрасный тяжеловоз»20 , а потом 10 апреля 1924 года: «Новая поэма его мне показалась менее “всурьез”, нежели “Юг”. (Это и хорошо!)»21.

Внятных отзывов Тихонова о литпродукции Эренбурга не сыскать22  даже в его воспоминаниях об Илье Григорьевиче23  (вполне, впрочем, пустопорожних). Из высказанного до первой личной встречи писателей известна фраза Тихонова в письме Льву Лунцу (2 февраля 1924 года): «Ждем Эренбурга. “Великий имитатор” прибудет через неделю»24 . О несколько задержавшемся приезде Эренбурга в Питер Тихонов знал от Полонской. Что же касается «великого имитатора», то прозвище (авторство его принадлежало отнюдь не Тихонову, а скорей всего Шкловскому) имело хождение среди Серапионов и было реакцией на беспрецедентную плодовитость Эренбурга-прозаика, в общем-то, в ущерб художественному качеству его книг; спровоцировано прозвище заголовком из «Хулио Хуренито» («Великий инквизитор вне легенды»).

Первая встреча Эренбурга и Тихонова датируется 2 или
3 марта 1924 года (2 марта, приехав в Питер, Эренбург сообщил Полонской в записке: «Болит голова, если пройдет, вечером приду к Серапионам». О том, что «голова прошла», свидетельствует Б. Эйхенбаум, заставший Эренбурга в тот же день у Е. Замятина25 ). 9 марта 1924 года Тихонов точно был в Зубовском институте на чтении Эренбургом глав из его нового романа «Любовь Жанны Ней» («Народу было невероятно много, — записано в Дневнике Эйхенбаума, где перечислены многие из присутствовавших, Тихонов в том числе… — Эренбурга обстреливали, но он очень умно отвечал»26 ). Возвращаясь из России на Запад, Эренбург написал из Риги
24 марта 1924 года М. М. Шкапской: «Привет от меня Тихонову»27 , — это единственный переданный им привет. А через две недели, подводя итог питерским встречам, Эренбург признался Полонской: «Публика у вас в Питере хорошая. Лучше всех Тихонов». В этом выделении Тихонова сказалась не только пылкая способность Н. С. очаровывать собеседников28 , но и скрытая обида Эренбурга на «обстреливавших» его слушателей в Зубовском институте (Тихонова среди «обстреливавших» не было).

Впрочем, через 37 лет, дойдя в мемуарах «Люди, годы, жизнь» до 1924 года, Эренбург написал: «В Ленинграде я познакомился со многими писателями, которых раньше знал только по книгам, с А. А. Ахматовой, Е. И. Замятиным,
Ю. Н. Тыняновым, К. А. Фединым, М. М. Зощенко». Имя Тихонова в список не попало — перечислены лишь те, чьи книги Эренбург по-прежнему считал значительными (отмечу, что эта фраза обнаружена мною среди черновиков; в беловом же, опубликованном варианте главы, где содержится рассказ о приезде в Москву в 1924 году и о поездке в Киев, Харьков, Гомель и Одессу, — о Питере вообще ни слова!29 ). Правда, в главе о Москве 1920—1921 годов, говоря про молодую интеллигенцию, принявшую Октябрьскую революцию и в то же время полную сомнений, Эренбург вспоминает ранние стихи Тихонова наряду с прозой Вс. Иванова, Пильняка, Малышкина, Н. Огнева...30 

«ДОРОГА» И «ПОИСКИ ГЕРОЯ»

В 1924 году суждения о Тихонове перекочевали в письма Эренбурга к Шкапской. 10 апреля: «Спасибо за поэму Тихонова31 . Вещь хорошая, но “Юг” куда и куда больше обещает. Думаю, что он пойдет дальше от “Юга”»; 3 ноября: «Как Тихонов? Как его стихи (оч[ень] люблю!)»; 3 декабря: «Очень растроган тем, что и болящая не поленились переписать мне поэму Тихонова32 . Стихи его мне очень понравились: свежестью, терпкостью и при всем осознании новой post-пастернаковской формы своей тихоновской мужественностью. Скажите ему еще раз, что он прекрасный поэт, и добавьте это всяческими приветствиями. Жаль, что пропало письмо Л. М.33  к нему: там была фотография забавного его портрета, сделанного ею, с трубками, пароходами и прочим (“фото-монтаж”, кажется, так называются эти фокусы)»; 26 января 1925 года: «Еще раз перечел Тихоновскую поэму. Она прекрасна, и Вы бесконечно трогательны, что способствовали моей с нею встрече».

Эренбург всегда радостно знакомил друзей с новинками литературы и искусства, которые произвели на него сильное впечатление. Поэма Тихонова «Дорога» была среди таких произведений. В 1924 году, перебравшись из Берлина в Париж, где оказалось значительно больше русских эмигрантов, чем в 1921-м, когда Эренбурга выслали по доносу, И. Г. познакомился и подружился с молодыми русскими стихотворцами из «Палаты поэтов». «Палата», созданная в Париже в 1922 году Довидом Кнутом, включала Бориса Поплавского, Бориса Божнева, Сергея Шаршуна, Александра Гингера и Валентина Парнаха. (У Эренбурга сохранилась книга Д. Кнута «Моих тысячелетий» с дарственной надписью, дружеское знакомство подтверждающей: «Илье Григорьевичу Эренбургу с глубоким уважением. Дов. Кнут. Париж, 27-го июня 1925 г.». Общение Эренбурга с русской молодежью в Париже подтверждает и Нина Берберова, говоря о «“левых”, одним из центров которых был Эренбург, окруженный всевозможными бездомными фигурами, талантливыми и растерянными, среди которых были Борис Поплавский, поэт Валентин Парнах и будущие модные художники Терешкович, Челищев, Ланской и поэт Борис Божнев»34 ; правда, с перечисленными здесь художниками общалась преимущественно жена Эренбурга — художница Л. М. Козинцева; а круг названных Берберовой поэтов в данном случае неполон.) Вот этому кружку Эренбург и дал прочесть еще не напечатанную поэму Тихонова «Дорога».

Именно с того времени и берет начало переписка двух писателей35 . Началась она письмом Тихонова (январь 1925 года), стимулированным комплиментами Эренбурга, которые передала Шкапская. Ответ из Парижа последовал, как обычно, без промедления:

 

«30/I [1925]

Дорогой Николай Семенович,

Спасибо большое за письмо. Вновь на днях перечел Вашу поэму (дал ее также для прочтения кружку местных молодых поэтов). Она очень, очень хороша. И ее цвет — мутный горного потока — м. б., лучшее в ней (а не слабость ее). Сочетание «беспорядка» с протокольностью, внутреннего лирического хребта с прозаическими пятнами мяса меня в ней особливо волнует. Кажется мне, Вы в России единств[енная] наша надежда. Обязательно присылайте новое, что напишете!

А так у нас нежирно. Если Сейфуллина — Флобер, то куда же дальше? Здесь36  в литературе сейчас мало объема. Она плоская. Сказывается известная духота. И все же это — литература. У нас не понимают, что максимализм, м.б. (да и наверное) чудесный в жизни, не существует в искусстве. Там он не плох и не хорош, там он — ничто. Как привить нашим «чувство меры» — этот аршин лавочника, в руках художника превращающ[ийся] в благодетельный циркуль?

Федина я не читал (романа).

Моего «Рвача» ценз[ура] (как я и ждал) зарезала. Мне очень больно. Он выйдет здесь37 , но для кого и зачем?

Вообще я скулю. Меня ругают все, партийные за одно, писатели за другое (вот и Каверин38 ). Начинаю не на шутку сомневаться, стоит ли писать? М. б., поэтому начать халтурить (хотя многие думают, что я и до сих пор халтурю, но это не так — я, честное слово, писал всерьез, а лучше не умел).

Пишите мне — очень радуют Ваши письма. Любовь Михайловна пишет Вам отдельно. Горячий привет.

Илья Эренбург

Париж, Монпарнас».

 

Так завязалась переписка. Тихонов ответил на это письмо и получил новое:

 

«31/3 [1925]

64, av. du Maine

Дорогой Николай Семенович,

Спасибо большое за письмо, за память, за ворох принев-ских бесед. Можно себя и в центре, где электричество парализует [1 нрзб.], чувствовать пустынником. Радовался каждой строчке, каждому имени. Почему не прислали Ваших новых стихов? Я много еще думал над Вашей «Дорогой». Вы нашли «выход», то есть плотность, лучше сказать плотскость, не впадая в прозу. Это большой стиль, форма, которая еще пугает автора, еще ждет заполнения. Здесь кончится растерзанность отдельных лирических вздохов в 10 или в 20 строк каждый. Кроме того, Вы показали, что романтизм соединим вполне со здоровым румянцем.

Ах, этот романтизм!.. Вся европейская литература корчится и визжит, рожая и не смея родить этого очередного любимчика. Приходится преплоско острить — 30-ые годы39  (век безразличия) на носу. Я весь кинулся в эту форму и, сам того не замечая, за год пережил большую перемену. Цветы и посредственные авторы [2 франц. и 1 рус. нрзб.] по форме. Романтическая взволнованность сменила нашу математику (нет, арифметику!). Немало уже в «Рваче». Особенно в том, что пишу сейчас («Гид по кафе Европы», или «Условный рефлекс кафе», или «Взволнованность воска и стекла»40  — еще сам не знаю). М. б., Вы прочтете 3 отрывка у Полонской41 .

Начал читать роман Федина42 . В следующем письме скажу Вам, что думаю о нем, пока боюсь по 20 страниц[ам].

Здесь существуют молодые (русские) поэты. Я им давал читать (в кружке) Ваши стихи. Они ошалели от восторгов. Есть среди них изрядно способные. «Рвач» (здесь) выйдет вскоре. Постараюсь тогда переслать Вам. Выйдет ли там43 , не знаю. На меня идет атака. Так, запретили переиздавать тиражом («Курбова» и «Жанну») свыше 5 тысяч экз. и пр.44.  Это очень скверно.

Пишите! Любовь М[ихайловна] передает, что напишет Вам отдельно в ближайшие дни. Не забывайте!

Ваш сердечно Эренбург».

 

Следующее письмо было отправлено в июле:

 

«13/VII [1925]

Дорогой Николай Семенович,

Я послал 3 экз. «Рвача» — Вам, Полонской и Федину. Но находятся они в Москве в Наркоминделе у секретаря коллегии Канторовича. Прилагаю записочку для него. Очень прошу Вас попросить кого-ниб[удь] из Ваших московских знакомых получить книги и переслать Вам.

О том же пишу Полонской45 .

Мне очень существенно знать, как Вы найдете «Рвача», поэтому, прочитав книгу, не забудьте написать мне.

Что Вы делаете? Я все жду благодарения — присылки Ваших стихов. «Дорогу» люблю и часто повторяю.

Уедете ли куда-либо на лето?

Напишите.

Вам приветы от Любови Мих[айловны] и меня.

Сердечно Ваш

И. Эренбург».

 

С конца мая по начало августа 1926 года Эренбург ездил по России и в Ленинграде повидался с Тихоновым. Их отношения стали еще более дружескими. По дороге во Францию написано следующее, едва ли не исповедальное, письмо:

 

«18 августа 1926

Тирренское море.

Дорогой Николай Семенович, не сердитесь, если это письмо будет лишено должной связанности. Я пишу Вам на пароходе — мы плывем уже 14-ый день и нет ничего более крепкого — для уничтожения и воли и логики, нежели это синее изобилие, льющееся в иллюминаторы и в глаза. Правда, внутри остается отчужденность, недоверие — слишком я чужд сейчас этому не раз прославленному началу — гармонии. Такое море создало Ренессанс и аперитивы. А когда под утро я шел московскими переулками с Тверской на Смоленский рынок, кричали коты, было призрачно светло, били беспризорных и стояла русская условность — любовь, дешевая [1 нрзб.], нет, все сорта ее, Есенин + романсы и прочее. Здесь поставим точку. 10 лет я пытался (внутренне) преодолеть это, стать писателем европейским, чтобы в итоге понять — от этого не уйти. Да, пусть я плыву на Запад, пусть я не могу жить без Парижа, пусть я в лад времени коверкаю язык, пусть моя кровь иного нагрева (или крепости), но я русский. Остается подчиниться. Я еще не умею «сделать выводы», и я не знаю, как мне писать, что делать, жить ли всурьез или нет. Я знаю, что Вы крепкий, что Вы из тех зодчих, на которых мы — люди промежуточного поколения и сборных блюд — должны надеяться.

И помимо личной привязанности, так я повторяю Ваше имя.

Пришлите мне обязательно новые Ваши стихи. Я побывал на Кавказе и (хоть недолго) в Турции46 . Были часы, когда с Вами я мог без натяжки разделить страсть к Востоку. Однако, об этом в другой раз.

Не забывайте!

Ваш сердечно Илья Эренбург

64, av. du Maine

Paris 14-e».

Это письмо Тихонов получил не скоро, и пришло оно на пару с еще одним:

 

«5 сентября [1926]

Дорогой Николай Семенович,

Письмо, написанное на пароходе, преспокойно высадилось на сушу и — контрабандой — пробыло две недели в моем кармане во Франции. Отсюда — медлительность в ответе. Сегодня (дождь, еду в Париж, нужно работать и т. д.) я нашел его и отсылаю. Я успел за это время побывать в Испании, хоть недолго, зато вполне авантюрно, т. е. без визы, благодаря доброте пограничника и своему легкомыслию47 . Будь я один, я добрался бы до Барселоны. Жаль было поворачивать назад во Францию — кроме России Испания единственная страна, где «couleur local»48  — душа, а не приманка для английских туристов.

Пишите!

Ваш сердечно Илья Эренбург».

 

Затем в переписке наступил годовой перерыв. За это время у Тихонова в питерском издательстве «Прибой», где верховодили Серапионы Федин, Груздев и Слонимский, вышла новая книга стихов «Поиски героя», и он послал ее почтой Эренбургу, надписав так: «Старому путешественнику — дорогому другу Илье Григорьевичу Эренбургу с искренней любовью.

Ей-богу — мы умеем смеяться.

 

Когда же за нами в лесу густом

Пускают собак в погоню,

Мы тоже кусаться умеем — притом

Кусаться с оттенком иронии49 .

 

Ник. Тихонов

1927

Оз. Хэпо-Ярви50 ».

 

В том же году Госиздат выпустил сборник из трех поэм Тихонова («Красные на Араксе», «Лицом к лицу» и «Дорога»), отправленный в Париж с надписью: «Прекрасному Илье Григорьевичу Эренбургу с искренней любовью. Ник. Тихонов. 1927. Ленинград». Обе тихоновские книжки Эренбург тогда переплел — такими они и сохранились. Сохранилось и ответное письмо 1927 года:

 

«24 сентября [1927]

Дорогой Тихонов!

Еще раз спасибо за прекрасную книгу51 . Я прочел ее вчера снова. Вот, что мне хочется сказать Вам: книга эта (впрочем, как и Ваши прежние, — в этом ее основная преемственность) саморазбиранье и объятие всего отсюда. Чрезмерно богатый материал ослабляет Вас, т. е. к стихии чисто поэтической примешивается столько воли, действия, ума, характера, что слово скачет от деспотических высот иных строк до полного подчинения. Так мог писать Гомер или поэт «chanson de geste»52 . Современный материал часто не выдерживает этого. Я думаю, что если бы Вы написали героический роман (прозу!), то, кроме — верю!— хорошего романа, Вы получили бы раскрепощение стиха от этого избытка и напряженности53 . Впрочем, все это не дефекты, а свойства. Стихи Ваши очень хороши. Особенно люблю я путевой дневник. Мы вернулись в Париж, и я возвратился к моему «Лазику Ройтшванецу»54 .

Очень обидно, что не могу переслать Вам здешнего издания «В Проточном переулке»55  (московское — обкарнанное). Читали ли Вы эту книгу?

Когда будет досуг, напишите о себе и о других.

Сердечно Ваш Илья Эренбург».

«РИСКОВАННЫЙ ЧЕЛОВЕК»

1927 год был для Тихонова урожайным; третья книга, которую он послал Эренбургу, — «Рискованный человек», — прозаическая: сборник из восьми рассказов. Действие их происходит на Востоке — в Туркмении, в Бухаре, в Баку, Тифлисе, Эривани, в Персии56 ; их центральные герои — русские, окруженные восточным бытом и восточными персонажами. Книга произвела на Эренбурга сильное впечатление57 , но когда он стал писать о ней конкретно, то выделил лишь один, действительно лучший, литературно самый свежий, свободный от конъюнктурности рассказ58  (без басмачей) — и не страдающий, как другие, многословием: «Чайхана у Ляби-хоуза». Читая книгу Тихонова, Эренбург, несомненно, вспомнил о своем рассказе «Веселый Паоло», где действие происходило в Тифлисе в 1926 году: сходный, восточный колорит, но без русских — жизнь изнутри, и ситуация совсем не такая, как у Тихонова: политически острая и злободневная. «Веселый Паоло» был отправлен в «Новый мир» в ноябре 1927 года, потом перекочевал в «Прожектор», в итоге ни редактор «Нового мира» Полонский, ни Бухарин, редактировавший «Прожектор», не рискнули его напечатать59 . Теперь Эренбург работал над новыми рассказами, не связанными с Востоком, но читать тихоновскую прозу ему все равно было интересно. Отклик Эренбурга послан из Гренобля, куда И. Г. на короткое время приезжал.

 

«29 января [1928]

Дорогой Тихонов, спасибо за книгу60 , не только за то, что послали ее (Вашу дружбу я ценю и чту), но и за то, что Вы ее написали. Это прекрасная книга! Все Ваши качества, которые в стихах оставались ясными только для [1 нрзб.] — здесь всенародны и бесспорны. Я уже готов был отчаяться в следующем за нами поколении. Где его опыт? Где его жестокая молодость? Дряблость одних, церебральная нелепость других — слабость, скудость. И вот Ваша книга — первая книга мужества и подлинности, т. е. почти физиологического ощущения описываемого «action direct»61 . Очень, очень хорошо. Особенно люблю я бухарскую ночь. Это незабываемо — и зной, и кот, и брезгливость русского62 . Месяц тому назад я начал новую книгу рассказов63  — очень близкую Вашим. И когда получил «Риск[ованного] человека» — обрадовался, как будто своей победе.

Немецкое издательство «Malik Verlag»64  на днях спрашивало меня, что я им могу подготовить из новых русских книг для перевода. Я указал «Риск[ованного] человека». Пошлите им экземпляр. Это серьезное и[здательст]во, и я думаю, что они возьмут книгу.

Вышла в Париже моя новая книга «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца»65 . Жду оказии, чтобы и Вам послать.

Напишите, где Вы и что делаете.

Ваш сердечно Илья Эренбург».

В те годы Эренбург уже не писал рецензий — для «Рискованного человека» Тихонова и «Заката» любимого им Бабеля было сделано исключение, причем рецензии написаны специально для парижского журнала «La revue europйenne»; они появились в разделе «Lettres russes»66  и по-русски никогда не публиковались. Рецензию на «Рискованного человека» привожу в обратном переводе И. И. Эренбург, так как рукопись ее не сохранилась.

Имя Тихонова было абсолютно неизвестно французам, и разговор о его прозе Эренбург начал с упоминания о стихах:

«Николай Тихонов — лучший поэт молодого поколения. Он появился после гражданской войны, когда люди, только что державшие в руках винтовки, относились к печатному слову с иронией. Его первые баллады о революции, о новом человеке, грубом и твердом:

 

Гвозди бы делать из этих людей,

Крепче бы не было в мире гвоздей.

 

Но уже вскоре он отказался от столь легких тем. Дыхание его стихов осложнилось, стало стесненным, почти мучительным, как дышит человек, взбирающийся на гору. В них вошли вершины Кавказа, смех комсомольцев, море аллитераций. Последний его сборник озаглавлен «Поиски героя».

Теперь Тихонов напечатал первую свою вещь в прозе: «Рискованный человек». Он не нашел героя, но герой нашел его. Сюжет этой книги Восток — Бухара, Азербайджан, Армения, а вернее, русский человек в мире, который ему дик и в то же время — глубоко сродни. Рассказ «Чайхана у Ляби-хоуза» — один из лучших в нашей послереволюционной литературе. Это — знойная душная ночь в Старой Бухаре, где перемешаны советская статистика, кровавая месть, казино с рулеткой и дряхлые муллы. Переплетены многие судьбы: командировочный русский, старик-басмач, укравший и собравший деньги, чтобы купить женщину, гид, говорящий по-русски, потерявший состояние и повстречавшийся со своим обидчиком. Плюс старый еврей, дантист, которому все время хочется пить, а у него нет денег на бутылку боржоми, и он ищет, кто бы ему составил компанию. Затем кот и мыши, удравшие из мышеловки. Вначале страсть, потом сытая лень. Наконец, убийца.

Душный, безжалостный климат и безграничная покорность созданы не географией. Это — климат душевный, и старая Бухара легко может встретиться в Ленинграде. Потому книга Тихонова отличается от «восточных» сочинений французов и англичан. Они, дивясь экзотике, восторгаются ею либо возмущаются. Тихонов же не должен пересекать ни границы своей страны, ни свои собственные. Эта граница — в нем самом, в его сердце русского человека. Она была установлена до того, как построены минареты Бухары. Это ограничение перманентно.

В рассказах, как и в стихах, Тихонов остается романтиком. Он презирает пропорции и плюет на традиционную благопристойность наших литераторов. Если жизнь кипит новостями, самовары шумят, поют, а возведение гаража описывается с чеховской тоской («мы увидим небо в алмазах»), значит — Тихонов не обманул ожиданий. Он показал, что промозглый ветер и патетика Октября, ночной дым над Варшавой могут быть открыты всюду — в ужимках экзальтированного дервиша, в духоте азиатских базаров, в жалкой страсти старого банковского клерка, в последней позе банкрота небезызвестного Энвер-Паши67 , даже в кошке, даже в земля-нике.

Словом, эта мужественная книга о патетичной тяжеловесности нашего времени для читателя — кислородная подушка».

 

 

По-видимому, вместе с «Рискованным человеком» Тихонов прислал и письмо, поскольку 3 февраля 1928 года Эренбург сообщил В. Г. Лидину в Москву: «С моим “Лазиком” дела плохи. Тихонов пишет, что Главлит не одобряет. Попробую еще прибегнуть к героическим мерам»68 .

Следующее, короткое, послание Эренбурга — несколько строчек в коллективной открытке, отправленной Тихонову. Это произошло 11 августа 1928 года в берлинском винном погребке “Schwenske’s weinstuben”, где собрались по случаю приезда Ильи Александровича и Татьяны Кирилловны Груздевых69 . Присутствовало семь человек — помимо самих Груздевых и Эренбургов были: писатель Овадий Савич (путешествуя в то лето вместе со своими друзьями О. Савичем и
Р. Якобсоном по Словакии, Эренбурги возвращались в Па-
риж через Берлин), поэтесса Вера Лурье, влюбленная в
Л. М. Козинцеву (эмигрировав в 1922 году из Питера, Лурье успела познакомиться на берегах Невы и с молодыми Серапионами, и с Островитянами), а также писатель Роман Гуль70 . Груздевы знали, что путешествовавший по Югу Тихонов вскоре должен был прибыть в Новороссийск, — туда и адресовали коллективное послание.

Открытку с видом кабачка «Schwenske’s weinstuben» (Берлин, Ранкештрассе, 4) первым заполнил Груздев: «Дорогой Коленька! Вот мы собрались, пишем тебе, думаем о тебе, спорим о тебе. Вообще целый акафист. Потрясайся! Твой Илья».

Затем жена Эренбурга (Л. М. вела свою переписку с Тихоновым, а приветы посылала ему, едва покинув Питер в 1924 году, — в письме Шкапской: «Если встретите Тихонова, передайте ему привет». Тогда, впервые увидев Л. М., Тихонов испытал душевное волнение — возникшее чувство оказалось сильным и прочным, и об этом здесь еще пойдет речь):

«Милый Николай Семенович, тут про Вас рассказывают, и мне очень хочется Вас видеть. Спасибо за приветы. Приезжайте в Париж. Обязательно. Ваша Л. Эренбург».

Приглашение в Париж (Тихонову довелось воспользоваться им лишь однажды — в 1935-м) подтверждал и Эренбург: «Вспоминаем Вас с нежностью. Приезжайте в Париж, обещаю экзотику ничуть не меньше туркестанской. Ваш И. Эренбург».

Затем следовало пылкое послание Т. К. Груздевой: «Коленька, милый мой, вспоминаю тебя здесь часто, часто. Пом-нишь ли ты обо мне. Это лирическое. Наверное, общество Эренбурга. А жена его — ты прав — прелесть. Вкус у тебя верный. Целую твоя (последнее слово подчеркнуто дваж-
ды. — Б. Ф.) Татьяна». Далее приписка: «2 ч. ночи. Сидим в этом ресторане — вот топография (следует план столика, за которым обозначены места по овалу: «Т. К. Гр-ва, Роман Гуль, Л. М. Эр-бург, Вера Лурье, И. А. Гр-в, Илья Эр-бург, О. Савич». — Б. Ф.). Марии Константиновне71  привет. Надеемся, что она охранит тебя от одичания. Malik хочет печатать твои рассказы «Бирюз[овый] полковник» и «Английские жены»72 . Федин уехал наконец в Норвегию, Никитины — в Париже. Мы уезжаем в Прагу и в Татры. Где вы теперь?»

Следующим письмом Эренбурга стал ответ на послание и книгу Тихонова «Поэмы»73 , надписанную так: «Илье Григорьевичу и Любовь Михайловне Эренбург с неизменной любовью. Н. Тихонов. 1928. Декабрь. В общем, зима 10 число» (была еще и кокетливая приписка под напечатанной на фронтисписе наппельбаумовской фотографией автора: «Это не я. Это для красоты поместили мексикан[ского] генерала Хуэр-
ту — я тут непричем (так у автора. — Б. Ф.). Возьмите меня под защиту. P. S. За обложку тоже извиняюсь»). В письме Тихонова наверняка, как и раньше, речь шла о современной поэзии и, возможно, негативно упоминался Маяковский. Критическая фраза Эренбурга о последних стихах Маяковского скорее всего связана с этим74 .

 

«Париж, 5 января [1929]

Дорогой Тихонов, спасибо за книгу и за хорошее Ваше письмо. Кроме дружбы, радость его редкую вдоволь определяет география отправителя. Не думайте, что Европа легко мне дается. Маяковский пишет теперь плохие стихи. Кажется, случайно он написал настоящую строфу и, разумеется, ее не напечатал. Вот она: «я хочу быть понят родной страной, а не буду понят, что ж, по родной стороне пройду стороной, как проходит косой дождь»75 . Ну вот, на «что ж» не всегда хватает человеческой силы. Я не знаю, выйдет ли мой «Заговор»76 , прочтете ли Вы его. Я писал эту книгу честно. Что теперь делать, не знаю. Я Вам завидую. Не только молодости, но и тому, что Вы поэт. Это иногда дело возраста, иногда же сверхъестественное дело. Кроме того, Вы начинаете писать прозу. Вы пишете ее изумительно. Я чувствую, что натянутость интриги еще не давит Вас. Мне трудно стало жить с вымышленными людьми, других нет, другие газеты. Поэтому у меня стопы бумаги, два пера паркера, капризный норов и ни черта не написано. Может быть, я весной приеду к Вам77 . А Вы молодец. Ваши рассказы великолепны и остается одно: роман. Вы моложе, крепче и как-то органичней нашего собачь-его поколения. Может быть, Вы снова в такой-то раз докажете, что снашиваются люди, а не формы и что не только вещи — понятья, чувствования куда долговечней нас. Не забывайте обо мне и хоть изредка пишите: большая радость Ваше письмо.

Обнимаю Вас

И. Эренбург».

Этим письмом по существу завершается переписка. Во всяком случае, прочитав в 1930 году в «Красной нови» очень понравившиеся ему очерки Тихонова78 , Эренбург написал не автору, а Елизавете Полонской: «Если видишь Тихонова, скажи ему, что его очерки «Белуджи» прекрасны. Это единственное значительное из нашей письменности за последние месяцы»79 . Передано это было Тихонову наверняка, но никакого письменного отклика от него не последовало.

РОКОВЫЕ ТРИДЦАТЫЕ. ЛИТЕРАТУРНАЯ ОКАМЕНЕЛОСТЬ

Переписка не случайно оборвалась в пору, когда практически сформировалась сталинская диктатура. В 1929 году Тихонов уже ни в чем не противоречил власти и ничем ее не огорчал (кто бы мог поверить, что в 1922-м он писал о себе: «Сидел в Чека и с комиссарами разными ругался и буду ругаться… Закваска у меня анархистская, и за нее меня когда-нибудь повесят»80 )… Тихонов до конца дней сохранял запал неутомимого рассказчика, был прост в общении, но уже с той поры как черт ладана избегал неправоверных граждан. А Илья Эренбург, лишившись пусть и не всегда срабатывавшей, но несомненно мощной «крыши»81 , обрел тогда статус по существу неправоверного гражданина СССР. Его положение на книжно-журнальном рынке Советской России стало никаким: новые книги либо запрещались, либо печатались изуродованными цензурой. Жить приходилось на ненадежные деньги от европейских переводов своих книг (Европа уже вступала в пору жесточайшего международного кризиса). Беда его за-ключалась в том, что он не мог писать «в стол». Дело не в деньгах, хотя и это важно. Эренбург считал, что пишет сегодня о сегодня и для сегодня, и, возможно, не очень-то верил в долговременную прочность написанного. Иначе говоря, ему необходим был читатель, а главный читатель жил в СССР82 . Лишиться его — означало литературную смерть, равносильную самоубийству.

Эренбург пытался найти выход, энергично искал такие темы, которые позволили бы ему печататься на родине, сохранив в рамках избранных сюжетов определенную внутреннюю свободу (мера этой свободы временами превращалась в фикцию).

К 1929 году сошла на нет почти вся его дружеская переписка с СССР. Разве что московский приятель В. Лидин83  оставался надежным адресатом еще несколько лет. Из эренбурговских писем ему: «Дела мои дрянь. Вот уже семь месяцев не получаю из отечества ни копейки» (лето 1929 года); «Я все еще работаю, хотя неизвестно зачем. У нас меня не печатают. Нет ни любви, ни денег. Года же проходят, и все начинает основательно надоедать. Выстрел Маяковского я пережил очень тяжело, даже вне вопроса о нем. Помните наш разговор о судьбе нашего поколения? Ну вот» (27 апреля 1930 года). И еще строчки из письма Савича к Лидину: «Зубы лежат на полке и стучат о полку. Рядом лежат эренбурговские и тоже стучат. Стучит весь Монпарнас» (24 декабря 1931 года)84 . Вот тогда, в конце 1931 года, и было принято Эренбургом нелегкое и ответственное решение стать «советским писателем»85 .

Однако Эренбург продолжал жить в Париже, а с 1934 года писать за границу стало для советских граждан смертельно опасным, и, понимая это, И. Г. ограничивал себя исключительно деловой, точнее — официальной перепиской (да и напряженная работа корреспондента «Известий» почти не оставляла свободного времени на письма друзьям86 ).

Не переписываясь, советские писатели Эренбург и Тихонов регулярно встречались в Питере, в Москве, даже в Париже. Эренбург продолжал дарить Тихонову свои новые (с 1933 года уже советские) книги, а иллюстрированные сборники своей прозы (их выпускало «Издательство писателей в Ленинграде») Тихонов присылал Л. М. Эренбург, которая в те годы увлеченно занималась книжной графикой (в 30-е годы возобновился ее «роман» из Парижа с советскими издательствами — было много проектов, немало работ она исполнила, но издать, кажется, удалось лишь книгу Ольги Форш «Под куполом»87 ). Впрочем, свои стихи Тихонов обычно дарил и Эренбургу, и его жене — врозь. Вот известные мне дарственные надписи Тихонова Л. М. Козинцевой-Эренбург: «Далекому другу милой Любовь Михайловне Эренбург от всего серд-ца./Они еще живы: моря вокруг/Моря нашей собственной молодости/1927 Ник.Тихонов. Оз. Хэпо-Ярви» (на «Поисках героя»); «Милая Любовь Михайловна, я очень хочу, чтобы Вы прочли внимательно этот рассказ. Ваш Н. Тихонов. 1930» (на «Анофелесе» с рисунками В. М. Конашевича); «Чудесной Любовь Михайловне с неизменной любовью Н. Тихонов 1930, Л[ени]н[гра]д» (на т. 1 Собрания сочинений); «Милая Любовь Михайловна — Вот Вам сия отчетная книжица… но дальше рост характера не точен,/бюро блужданий справок не дает — профессия осветит/жизнь до точки,/где специальность мертвой упадет. Н. Тихонов 1932 (на т. 2 Собрания сочинений); «Милой Любовь Михайловне/ей-богу, я не виноват — что самое занимательное в этой книге предисловие и эпиграф. Н. Тихонов, 1932» (на «Войне»); «Всегда чудесной Любовь Михайловне с глубочайшим уважением. Старый бродяга, раздираемый страстями, достойный презрения Н. Т. 1933» (на сборнике трех рассказов «Клятва в тумане» с рисунками К. И. Рудакова); «Милой, доброй Любе от всего сердца. Н. Тихонов. 1937. Ленинград» (на «Тени друга»); «Милой Любе от всего сердца. Ник. Тихонов. 1946.24.XI Москва» (на «Стихах и прозе»).

 

 

В июне 1935 года в составе советской делегации Тихонов приехал на Парижский антифашистский конгресс писателей; следующим же утром он пешком отправился к Эренбургам, ориентируясь по старинной карте Парижа эпохи Наполео-
на III («Мне открыл дверь изумленный моим неожиданным появлением Илья Григорьевич. Тут же была его жена, милая и добрая Любовь Михайловна, и две собаки…»88 ). В Париже Тихонов общался не только с Эренбургами, но и с их близкими друзьями — Савичами, Путерманом. А. Я. Савич вспоминала: «Николай Семенович Тихонов упивался Парижем, ходил ночью по городу, был настроен безумно лирически,
писал изумительные стихи (некоторые из них посвящены Л. М.; они еще не все напечатаны). Он даже как-то отделился от нашей делегации и почти все время проводил с Эренбургами и с нами. Его «Парижская тетрадь»89  рождалась на наших глазах…»90  По-видимому, это состояние поэтической взволнованности Тихонова явственно ощущалось. Марина Цветаева, познакомившаяся тогда с Тихоновым в Париже, писала ему в Питер (июль 1935 года): «У меня от нашей короткой встречи осталось чудное чувство. Я уже писала Борису91 . Вы мне предстали идущим навстречу — как мост, и — как мост за-ставляющим идти в своем направлении»...92 

Между тем на Эренбурга поэтическая взволнованность Тихонова в 1930-е годы уже не производила прежнего впечатления (совершенно безотносительно к тому, что и кто был причиной этой взволнованности, — подчеркнем это ответственно). Ощущение Тихонова как надежды русской (тогда говорили — советской) поэзии93  у Эренбурга иссякло: Тихонов не только не шел вперед, но хорошие стихи становились у него все большей редкостью. Недаром его последняя поэтическая книга, которую Эренбург хвалил, — «Поиски героя». В 1940-е годы осознанная многими деградация Тихонова-поэта полностью подтвердила точность ощущения Эренбурга десятилетней давности. Не надо думать, однако, что уже в 1930-е годы это было очевидно и широко осознанно. В 1937 году Пастернак писал Тихонову о книге «Тень друга»: «Я давным-давно не испытывал ничего подобного… Где и когда, в какие непоказанные часы и с помощью какой индусской практики удалось тебе дезертировать в мир такого мужественного изящества, непроизвольной мысли, сгоряча схваченной, порывистой краски. Откуда это биение дневника до дерзости непритязательного в дни обязательного притязанья…»...94 

Все дальнейшее сугубо биографично.

В конце 1937 года Эренбурги приехали ненадолго в Мо-скву (почти полтора года И. Г. был и оставался военным корреспондентом «Известий» в Испании). Оказавшись неожиданно для себя в эпицентре террора, Эренбург перед бухарин--
ским процессом был лишен зарубежного паспорта. Настойчивое (дважды) обращение к Сталину непредсказуемо позволило вернуться в Испанию, но уезжал Эренбург (в мае 1938 года, через Ленинград) в крайне тяжелом психологическом состоянии. Тихонов поехал проводить Эренбургов до финлянд-ской границы95 , что требовало по тем временам мужества, — уверенности, что Эренбургов не арестуют в дороге, не было никакой (мужество, понятно, диктовалось влюбленностью). Что до ареста Тихонова, то он казался маловероятным. Между тем…

В 1937—1938 годах и Эренбурги, и Тихонов «разрабатывались» НКВД вовсю. Эренбург в нескольких делах проходил как агент международных разведок (именно он-де завербовал среди прочих вскоре арестованных и расстрелянных Бабеля и Кольцова96 ), а Тихонов значился главой антисоветского подполья в Ленинграде, причем завербован он был в 1935 году троцкистским эмиссаром Л. М. Эренбург97 . Немало людей, обвиненных в том, что были завербованы Эренбургами и Тихоновым, погибло. Самих же «вербовщиков» судьба помиловала (они числились за Сталиным, а от него команды на арест не поступило98 ).

Окажись судьба злее, реабилитировали бы Тихонова в 1955 году и остался бы он в истории русской литературы как большая ее надежда, расстрелянная советским режимом. А случись такое же с Эренбургом, не знала бы русская публицистика беспрецедентного его подвига в Отечественную войну, эпоха «оттепели» осталась бы без названия, а миллионы «шестидесятников» не получили бы мемуаров «Люди, годы, жизнь», в значительной степени их просветившие…

 

 

Оставаясь в Испании до поражения Республики, Эренбург в начале 1939 года вернулся в Париж. В апреле 1939-го его «освободили» от корреспондентских обязанностей, отправив в бессрочный «отпуск» (готовилась официальная смена советской внешней политики, и потребность в антифашистской публицистике отпадала). Безработный Эренбург впервые с 1923 года начал сочинять стихи, и это вернуло его к жизни. 28 апреля он отправил несколько своих «вторичных дебютов» в Ленинград Елизавете Полонской, а в мае — редактору «Знамени» Вс. Вишневскому (с которым познакомился в Испании в 1937 году) и заведовавшему отделом поэзии «Звезды» Тихонову99 . Редакция Вишневского была мгновенной: 15 мая Эренбург отправил ему стихи, а 18-го Вишневский их получил, прочел, принял решение печатать «испанскую поэму» Эренбурга в № 7 «Знамени» и сообщил об этом автору. Тихонов же с ответом не спешил (возможно, он ответил, когда стороной узнал, что стихи Эренбурга решено печатать в Москве100 ). Ответил вполне дружески, похвалив стихи, но, видимо, страницы «Звезды» не предлагал, а написал лишь о некоем гипотетическом «испанском сборнике», в котором-де собирался напечатать стихи Эренбурга. Впрочем, вопрос уже потерял остроту. Ответ Эренбурга Тихонову оказался послед-ним в их переписке:

 

«11 [июня101  1939]

Дорогой Николай Семенович,

Спасибо за Ваше хорошее дружеское письмо. Ваши слова о стихах меня обрадовали и ободрили.

Вы мне долго не отвечали. За это время стихи взяли в Москве — «издательство писателей»102 . Они будут также напечатаны в седьмом номере «Знамени».

Конечно, меня только обрадовало, что Вы их взяли в испанский сборник. Но где Вы достали материал для этого сборника? Наши стихи на эти темы были скорее нехорошими. Что касается переводов с испанского, то переводит Кельин103 . Он хорошо знает испанский язык, но русский стих для него китайщина. Причем он переводит рифмованными виршами белые стихи, честное слово. Да и по-испански не так много хороших стихов за эти годы: Мачадо на смерть Лорки104 , книжица Неруды105 , несколько стихотворений Альберти (одно неплохо перевел Б. Л.106 ), несколько Прадоса107 , вот и все.

Вы говорите, что мои стихи молодые. Меня корили за их «пожилой» характер: избыток опыта и пр. Мне кажется, что теперь перепутались все времена человеческой жизни. Я об этом говорил в «Книге для взрослых»108 . Лютость, присущая времени, связана с молодостью, его грусть, напротив, можно отнести за счет старости, что касается войны, то с ней — рядом с грустью, с тоской окопа, с повседневностью смерти, с сыростью, высокие похождения, отрыв от быта и наконец то, что я называю «воском надежды»109 .

Вчера глядел фильм Мальро110 . Много хорошего: воздушный бой, особенно настоящая Испания, крестьяне, и очень патетично, как деревня за деревней провожают с горы вниз мертвых и раненых летчиков. Снимал и монтировал в исключительно тяжелых условиях.

Я продолжаю наслаждаться отпуском111  и писать стихи: дорвавшись до такого хорошего дела, трудно остановиться. Посылаю Вам несколько112 . Рад буду Вашему письму.

Жму руку. И. Эренбург».

1939—1940 годы Эренбург оставался в Париже, в Москве распространялись нелепые слухи о его «невозвращенчестве». Через год после падения Испанской республики ему пришлось пережить разгром Франции. На его глазах немцы вошли в Париж. Три стихотворения Тихонова той поры обращены к Л. М. Эренбург («Пусть серый шлак…», «Никаких не желаю иллюзий взамен…» и «Твой день в пути…»); подлинные чувства он еще умел облечь в поэтическую форму. В этих стихах ощущается сердечная тревога за любимого человека113 . Стихи 1940 года — может быть, последний всплеск тихоновской лирики…

Осталось рассказать немногое.

Когда в июле 1940 года Эренбурги вернулись в Москву и через месяц разрешение под специальным контролем НКИД печатать Эренбурга в «Труде» было дано, «Звезда» опубликовала ряд стихотворений полуопального автора114 . Война с Германией стояла уже у порога.

Блокаду Тихонов оставался в Ленинграде. В феврале 1942 года он на короткое время прилетел в Москву. Эренбург, встречавшийся с ним тогда, вспоминал: «Из Ленинграда приехал исхудавший Тихонов. Он часами рассказывал о всех ужасах блокады, не мог остановиться, говорил о героизме людей, о дистрофии, о том, как съели всех собак, как в морозных нетопленых квартирах лежат умершие — у живых нет сил их вынести, похоронить»115 . В записной книжке 1942 года Эренбург обошелся без «героизма»: «Февраль. 2. — Тихонов. Похудел. О Л[енингра]де. 5. — Тихонов. Мертвых не убирают… Мочатся на Невском. Летаргия. Сам Тихонов изменился»116 . В упоминаниях о Тихонове 11 и 14 февраля подробностей нет.

В апреле 1943 года Тихонов написал предисловие к подготовленному в Ленинграде сборнику статей Эренбурга, посвященных блокированному городу. Тогда Эренбургом восторгались все, и Тихонов писал, особенно не выбирая слова: «Он пишет также безостановочно, как безостановочно сражаются на фронте <…> Эренбург неутомим в своей работе, он одновременно и снайпер, и судья, и свидетель, и бронебойщик, громящий врага на всех фронтах. Недаром бойцы зовут его ласково: наш Илья. И постоянно ищут в газетах, что нового он написал»117 . Когда летом 1943 года в Ленинграде вышла книга публицистики Тихонова, он прислал ее Эренбургу, надписав: «Дорогому Илье Григорьевичу Эренбургу дружески, с величайшим уважением и благодарностью за его слово солдата и мужество писателя — Николай Тихонов. 1943 15/VI Ленинград»118 . Это была последняя книга, подаренная Тихоновым Эренбургу. В 1943 году он переехал в Москву, поскольку Сталин назначил его генеральным секретарем Союза советских писателей вместо уволенного Фадеева…

За полтора месяца до окончания войны Тихонов, Эренбург и Маршак отправили на имя Берии письмо с просьбой о возвращении в Ленинград находившегося в казахстанской ссылке Н. А. Заболоцкого119 , и это письмо сработало…

Упомянув на одной странице мемуаров про встречи с тремя советскими поэтами в годы Отечественной войны (Долматовским, Тихоновым, Алигер — в таком порядке), Эренбург заметил в скобках: «С той поры прошло почти четверть века, и многие из тех, с которыми я встречался в трудные годы войны, выпали из моего зрения — одним слишком хотелось мнимой славы, другие преждевременно состарились и превратились в чтимые многими окаменелости былой эпохи. А с Маргаритой Иосифовной я подружился»120 . Здесь все предельно точно объяснено. Тихонов именно «выпал» из зрения Эренбурга, хотя встречаться в послевоенные годы им приходилось достаточно часто, и волей-неволей имя бывшего ленинград-ского поэта мелькает в последних частях мемуаров «Люди, годы, жизнь» как метка.

 

 

P.S. Пожалуй, об одном эпизоде с Тихоновым из седьмой, незаконченной части стоит сказать. Речь идет о Будапеште 1955 года. Тихонов и Эренбург, ведущие советские «борцы за мир», оказались там случайно по пути в Вену, причем без копейки денег (самолет застрял из-за нелетной погоды)121 . Ожидая вылета, долго бродили по аэропорту, говорили о поэзии Мартынова (это — Эренбург) и о пакистанских обычаях (это — Тихонов). Потом сильно проголодались. Тихонов вел себя как стоик, а Эренбург терпеть голод не пожелал и позвонил в Венгерский комитет защиты мира (такие государственные комитеты существовали во всех странах Восточной Европы, занятых советскими войсками). Звонок сработал — через час прямо в аэропорту был накрыт дивный ужин, причем кроме официантов в зале оказался венгерский вождь Матиас Ракоши. Он уже ощущал колебания почвы (до восстания в Венгрии оставался год; пока бунтовали только писатели122 ) и, не сообщив никаких подробностей, попросил Тихонова и Эренбурга повидаться с венгерскими писателями123 . Встреча состоялась; перед началом ее с Эренбургом переговорил ощущавший себя ответственным за литературу социалистической Венгрии Бела Иллеш124 .

Венгерские писатели, присутствовавшие на встрече, были возбуждены; они расспрашивали Эренбурга об «Оттепели», изданной в Венгрии «для служебного пользования», о его отношении к официальной критике повести в СССР. Эренбург отвечал, что с политической критикой «Оттепели» несогласен и «больше всего на свете не любит красного и синего карандаша редактора», то есть цензуры125 . Иллеш и его единомышленники присутствовали на встрече, но молчали, а затем направили донос в советское посольство, контролировавшее в Венгрии все, откуда он был переправлен в ЦК КПСС126 .

По возвращении в Москву от Эренбурга потребовали объяснения, он написал Суслову, Суслов отправил письмо Поликарпову, по чьей команде на основе всех последних доносов на Эренбурга127  подготовили грозный документ: «…В высказываниях Эренбурга сквозило нигилистическое отношение ко всему опыту развития советской литературы <…> Фрондерские, рассчитанные на эффект заявления Эренбурга бурно приветствовались сторонниками правого мелкобуржуазного уклона и использовались в качестве аргумента в защиту “свободы творчества”, против идейного партийного руководства литературой <…> Эренбург не скрывает свою приверженность к современному буржуазному декадентскому и формалистическому искусству <…> Свои взгляды Эренбург высказывает в прямой или завуалированной форме в различных выступлениях за границей и при встречах с зарубежными деятелями искусства. Причем его личные суждения воспринимаются как мнение доверенного представителя советской литературы, Союза советских писателей. Тем самым подобные выступления способны наносить ущерб влиянию советской литературы и советского искусства за рубежом. Полагали бы целесообразным пригласить т. Эренбурга в ЦК КПСС и
обратить его внимание на непозволительность высказывания им в беседах с зарубежными деятелями литературы и искусства взглядов, несовместимых с нашей идеологией и политикой партии в области литературы и искусства»128 .

Это заключение, названное «Справкой», было представлено Суслову и Шепилову. Шепилов написал, что беседу с Эренбургом следует провести Поликарпову. Тот с нелегким для него общением не спешил (Эренбурга он побаивался129 ). Только через 8 месяцев (4 сентября 1956 года) на «Справке» появилась приписка: «В соответствии с поручением секретарей ЦК КПСС с тов. Эренбургом проведена беседа по вопросам, поставленным в данной записке».

До восстания в Будапеште оставалось 20 дней130 .

Ну, а что же Тихонов? В бумагах ЦК КПСС, относящихся к этому делу, его упоминают как участника встречи в Будапеште, но в части претензий к нему — ни слова. Между тем Тихонов на будапештской писательской встрече не молчал. Он выступал дважды, в начале и в конце встречи, и (таков уж был его темперамент) говорил пылко, долго и не по делу. В книге «Люди, годы, жизнь» об этом сказано коротко и с едва заметной иронией, понятной лишь в контексте всего сюжета: «Первым выступил Н.С.Тихонов. Он подробно рассказал о декаде латышской литературы в Москве…»...131  Доносов на Тихонова не поступало.

 

г. Санкт-Петербург

 

1 Только две грани эренбурговской жизни выделял как бесспорные Тихонов в тогдашнем интервью «Литературной газете»: «Прощаясь в эти дни с Ильей Григорьевичем, мы с благодарностью думаем и о его борьбе с фашизмом, и о его страстной борьбе за мир» (6 сентября 1967 года).

2 Почти шесть лет возрастной разницы между ними тогда были существенными, и Эренбург в 1920-е годы относил Тихонова к молодому, литературно сформировавшемуся в пору революции поколению; потом, понятно, эта разница стерлась.

3 См. ответное письмо Эренбурга Полонской от 21 июня 1922 го-
да // Вопросы литературы. 2001. № 1. С. 304.

4 Дружба народов. 1986. № 12. С. 262—264. Публикация В. Тихоновой и И. Чепик.

5 В «Устной книге» (Тихонов Н. Собр. соч. в 7 тт. Т. 6. М., 1986. С. 25) рассказывается: «Мы выпустили даже что-то вроде манифеста, который напечатал Эренбург в Праге»; Эренбург впервые побывал в Праге в 1923-м, но эта публикация остается неизвестной; следует иметь в виду вообще большое количество неточностей в достаточно пустопорожних радиорассказах Тихонова, составивших его «Устную книгу» (наиболее содержательным в ней является рассказ о 1920-х годах). См. также: Дмитренко А. Л. К истории содружества поэтов «Островитяне» (машинописный альманах)//Русская литература. 1995. № 3. С. 215—223.

6 В «Устной книге» утверждается, что группа «Островитяне» была создана уже после выхода книги стихов Тихонова «Орда», между тем на «Орде» значится: Издательство «Островитяне» (т. е. издательство группы). Отметим, что в письме к Лунцу (октябрь 1923 года) Тихонов называл среди участников «Островитян» и Е. Г. Полонскую (см.: Новый журнал. Нью-Йорк. 1966. № 82. С. 174); состав группы был достаточно размыт, входили в нее и некоторые ученики Гумилева из «Звучащей раковины».

7 Новая русская книга. Берлин. 1922. № 7. С. 11.

8 В частности, рассуждения об «островной» и «материковой» поэзии. Заметим, что название издательства «Островитяне», указанное на титуле книги Тихонова, само по себе информации о группе не несло.

9 Вопросы литературы. 2000. № 1. С. 304.

10 Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин 1921—1923. Paris, 1983. С.148. В письме Б. Пильняка А. Ященко, написанном через четыре дня, говорилось: «Еще два талантища появилось в России» (там же. С. 198), — одним из них назывался Тихонов. В итоге сам Ященко в обзоре «Литература за пять истекших лет» упомянул Тихонова — «революционного поэта, с талантом оригинальным и сильным» (Новая русская книга. 1922. № 11-12. С. 7).

11 Флейшман Л., Хьюз Р, Раевская-Хьюз О. Указ. соч. С. 212.

12 Привкус (франц.).

13 Вопросы литературы. 2000. № 1. С. 314.

14 Там же. С. 319.

15 В многочисленных литературно-критических статьях М. Шагинян 1921—1922 годов, собранных в ее книге «Литературный дневник» (М.—Пбг., 1923), этот «термин» не встречается.

16 Вопросы литературы. 2000. № 2. С. 233—234.

17 Там же, 2000. № 1. С. 323.

18 Вообще в Питере начала 1920-х годов, где поэтическим мэтром почитался Н. Гумилев, балладами увлекались широко; пожалуй, инициатором возрождения этого жанра был (еще до Тихонова) юный Владимир Познер (из огромного количества познеровских баллад опубликовано лишь несколько). Близость баллад Тихонова к познеровским (наиболее характерный пример — баллады о дезертирстве обоих авторов) была очевидна современникам, но сам Тихонов в «Устной книге», говоря о начале 1920-х годов и рассказывая о Гумилеве и о своих тогдашних коллегах, имени Познера даже не упомянул. Заметим, что постоянный адресат эренбурговских писем Елизавета Полонская в ту пору также сочиняла баллады, пользовавшиеся несомненным успехом (в частности — у Серапионов).

19 Эту канонизацию Эренбург в конце концов по-своему принял. В мемуарах «Люди, годы, жизнь» дважды цитируются хрестоматийные строчки из «Баллады о гвоздях» (Эренбург И. Собр. соч. в 8 тт. Т. 7.

0. С. 131; Т. 8. С. 473). «Мы действительно стали гвоздями…Это воистину особое племя», — пишет Эренбург о части своего поколения, которое выжило, пережив все. Любопытно, что примерно также говорила Ахматова: «Мы железные. Те, которые не железные, давно погибли» (Об Анне Ахматовой. Л., 1990. С. 499).

20 Вопросы литературы. 2000. № 1. С. 321, 322.

21 Там же. 2000. № 2. С. 243. О «новой поэме» — см. ниже примеч. 30. Цикл стихов «Юг», написанный в 1923 году, вошел в книгу Тихонова «Поиски героя» (1927); Эренбург знал его до публикации.

22 Разве что о публицистике времен Отечественной войны; об этом позже.

23 Тихонов Н. Выдающийся борец за мир//Воспоминания об Илье Эренбурге (М., 1975. С. 157—177).

24 Новый журнал. 1966. № 83. С. 164.

25 Хронику пребывания Эренбурга в Петрограде см. в кн.: По-
пов В., Фрезинский Б.
Илья Эренбург в 1924—1931 годы. СПб., 2000.

26 Филологические записки. Вып. 10. Воронеж. 1998. С. 214.

27 Письма Эренбурга к Шкапской опубликованы нами в альманахе «Диаспора» (СПб., 2002. № 4).

28 Сошлюсь на критически относившуюся к Тихонову вдову
Мандельштама: «Он умел покорять людей…О. М. тоже попал
под очарование Коли Тихонова, но это длилось не долго» (Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М., 1989. С. 224). Не долго — то есть, как следует из контекста мемуаров Н. Я., с начала 1920-х до 1929—1930 годов (то есть период сердечного отношения к Тихонову и Эренбурга). Замечу, что в конфликте 1929 года Пастернак, судя по его письму к Тихонову, был явно не на стороне О. Э. (см.: Пастернак Б. Собр. соч. Т. 5. М., 1992. С. 277).

29 Дело тут, конечно, не в Тихонове; одна из причин — та же, по которой в мемуарах Эренбурга нет главы о Е. Замятине (подробнее см.: НЛО. № 19. 1996. С. 167—168).

30 Эренбург И. Указ. изд. Т. 7. С. 160.

31 Речь идет либо о поэме «Шахматы» (1923), либо, скорее, о законченной 23 марта 1924 года и посвященной питерским событиям октября 1917-го поэме «Лицом к лицу», которая, как кажется, не должна была вызвать у Эренбурга большого энтузиазма, — во всяком случае, еще не опубликованный цикл стихов Тихонова «Юг» (1923) был ему несомненно симпатичнее. Тихонов тогда охотно знакомил друзей со своими новыми, еще не опубликованными произведениями.

32 Имеется в виду законченная в ноябре 1924 года поэма «Дорога», тематически посвященная осуществленному летом этого года путешествию Тихонова по Военно-Грузинской дороге.

33 Козинцева-Эренбург Любовь Михайловна (1899—1970) — художница, жена Эренбурга; познакомилась с Тихоновым в том же 1924 году в Петрограде.

34 Берберова Н. Курсив мой. М., 1996. С. 256—257.

35 Письма Тихонова к Эренбургу, как и весь довоенный архив
И. Г., не сохранились; уцелевшие письма Эренбурга к Тихонову в начале 1980-х годов любезно позволила мне скопировать В. Н. Тихонова, впоследствии сообщив, что при пожаре на даче Н. С. Тихонова в Переделкине подлинники эренбурговских писем вроде бы погибли вместе с массой других бумаг.

36 То есть во Франции.

37 «Рвач» вышел по-русски в Париже в июне 1925 года; в 1927 году тираж романа был напечатан в Одессе, но почти весь погиб.

38 Имеется в виду критическая рецензия В. Каверина (подписана «В. К-н») на роман «Любовь Жанны Ней», в которой обращалось внимание на языковые небрежности романа (Русский современник. 1924. № 4. С. 241—242); Эренбург болезненно реагировал на эту рецензию — писал о ней в письмах Шкапской (26 января) и Полонской (25 марта).

39 Понятие «30-е годы» тогда стандартно употреблялось в смысле «30-е годы ХIХ века», как и слова «век безразличия», но здесь речь идет о приближающихся 30-х годах ХХ века.

40 Единственное прижизненное издание вышло в Одессе в 1927 году под названием «Условные страдания завсегдатая кафе».

41 29 марта 1925 года Эренбург выслал Полонской 3 рассказа из книги «Условные страдания завсегдатая кафе» с просьбой напечатать их в каком-нибудь из ленинградских журналов.

42 «Города и годы». 8 апреля 1925 года Эренбург писал Полонской: «Кончил роман Федина. Хорошо, за исключением композиции. Написал ему письмо» (Вопросы литературы. 2000. № 2. С. 254).

43 То есть в СССР.

44 В ответ на запрос Эренбурга Л. Б. Каменеву касательно этих мер в советском посольстве в Париже ему был вручен 1 июня 1925 года ответ из секретариата Каменева, в котором сообщалось, что запрет касался только лишь определенного издательства, а вообще
же его книги не запрещены к изданию в СССР (см.: Попов В., Фрезинский Б. Указ. соч.).

45 Письма от 1 и 12 июля 1925 года.

46 Об этом путешествии см. очерки Эренбурга «Грузия» и «Глазами проезжего» в книге «Белый уголь или Слезы Вертера» (Л., 1928).

47 См. об этом главу «Сео де Урхэль» в очерке Эренбурга «Глазами проезжего» (1926).

48 Местный колорит (франц.).

49 В опубликованных стихах Тихонова не отыскалось этой строфы; в любом случае она, будучи обращенной к Эренбургу, чье положение на советском издательском поле становилось с каждым годом все более затрудненным, многозначительна.

50 Озеро на Карельском перешейке.

51 Возможно, Эренбург благодарил за нее в несохранившемся письме или, скажем, в дарственной надписи Тихонову на какой-либо своей книге; здесь речь идет явно о «Поисках героя».

52 Эпос, героическая поэма (франц.).

53 Тихонов действительно вскоре начал печатать прозу (не романы, конечно, а нечто среднее между рассказами и очерками), но она сохраняла дефект, все более свойственный его стихам: экстенсивность. Расширяясь на восток, география его путешествий порождала устойчивый литературный поток, привлекая внимание читателей лишь сюжетами, а не глубиной содержания и новизной формы.

54 Работа над очередным романом «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» была прервана летними каникулами Эренбурга.

55 Эренбург И. В Проточном переулке. Париж. Геликон. 1927. Обложка работы К. Тейге и О. Мрквички.

56 Место действия неопределенно только в одном рассказе, где много русских героев (это по существу повесть из 20-ти главок, давшая книге название).

57 В этом впечатлении Эренбург был неодинок. Рассказы Тихонова, впервые печатавшиеся в «Звезде» (1927, № 5), тогда же читала Ахматова. П. Лукницкий записал 1 июня 1927 года ее отзыв: «“Бирюзовый полковник” Тихонова понравился. Считает, что очень много прекрасных мест» (Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991.
С. 167). Это, кажется, единственный, судя по воспоминаниям мемуаристов, отзыв Ахматовой о сочинениях Тихонова.

58 «Если бы не мы, — говорит герой, — если бы не революция, здесь бы ничего не было — стены, глина, жара или бы сидели англичане» — это единственная политическая формула в рассказе; заметим, что, кроме стен, глины и жары, ничего в тот момент и не было в Бухаре, как, впрочем, не было и англичан…

59 См. об этом главку «От “Хуренито” к “Лазику” и “Веселому Паоло”» в нашей публикации «Илья Эренбург и Николай Бухарин» (Вопросы литературы. 1999. № 1. С. 295—307).

60 Сборник рассказов Тихонова «Рискованный человек» (Ленин-град. 1927).

61 Прямое действие (франц.).

62 Обозвав вспрыгнувшего на него кота «азиатом», русский герой сбрасывает его с колен.

63 В эту книгу наряду с «Веселым Паоло» должны были войти еще четыре новых, политически менее «опасных», рассказа (два из них — «Ночь в Братиславе» и «Старый скорняк» — напечатала «Красная новь» в № 5 и 6 за 1928 год); слова о близости их к рассказам Тихонова — большая натяжка. Полностью книгу Эренбурга «Рассказы» удалось выпустить в питерском издательстве «Прибой».

64 Издательство «Malik Verlag», которым руководил приятель Эренбурга Виланд Гиршфельде, включило рассказы Тихонова в антологию «30 новых рассказчиков новой России» (1931).

65 В СССР опубликован только в 1989 году.

66 La revue europйenne. 1928. № 5. Р. 530—535.

67 Энвер-Паша (1881—1922) управлял Турцией в годы Первой мировой войны, в 1918 году бежал из страны, примкнул к бухарским басмачам и был убит в бою с красноармейцами.

68 Цитирую по фотокопии письма; под «героическими мерами» Эренбург имел в виду обращение к Н. И. Бухарину, которое в данном случае не помогло.

69 Серапионову брату И. Груздеву Тихонов посвятил стихотворение «Махно» в книге «Брага».

70 В воспоминаниях «Я унес Россию» Гуль пишет о встречах с Груздевым, но, разумеется, не вспоминает об этом вечере, — он был дружен с Эренбургом, много и хвалебно писал о нем, а впоследствии крепко рассорился и в мемуарах соответственно и обильно «исправлял» историю былых отношений (Эренбург в таких случаях предпочитал глухое молчание — имя Гуля не упоминается в мемуарах «Люди, годы, жизнь»).

71 Неслуховская М. К. (1892—1975) — жена Тихонова.

72 Первый и шестой рассказы из «Рискованного человека».

73 Тихонов Н. Поэмы. М.—Л., 1928. В книгу вошли «Выра» (1927), а также известные Эренбургу «Красные на Араксе», «Лицом к лицу», «Дорога» и «Шахматы».

74 Еще в 1922 году Эренбург восторженно относился к новым стихам Маяковского. После встречи с ним в Берлине И. Г. писал Шкапской 30 октября 1922 года: «Большой поэт. Огромный глыбистый человек» (Диаспора, 2002. № 4); явное неприятие новые стихи Маяковского начали вызывать у Эренбурга в основном с 1927 года. Тихонов вообще не принимал Маяковского; еще в 1925 году Пастернак написал ему: «Вы всегда несправедливы к Маяковскому» (Пастер-
нак Б.
Указ изд. Т. 5. С. 171).

75 Цитируется неточно; приведя эти строки в мемуарах «Люди, годы, жизнь», Эренбург написал о Маяковском с риторикой «оттепели»: «Он зачеркнул эти строки, найдя их чересчур чувствительными. А родная страна его поняла, поняла также выброшенные им прекрасные стихи» (Эренбург И. Указ изд. Т. 7. С. 48).

76 Имеется в виду написанный в феврале—мае 1928 года роман Эренбурга о французской революции и о Бабефе «Заговор равных», выпущенный издательством «Петрополис» (Берлин—Рига) в декабре того же года. В СССР в 1928 году были напечатаны лишь фрагменты романа (Прожектор. № 26; “Красная новь”. № 11, 12); полностью впервые опубликован в изд.: Эренбург И. Собр. соч. в 9 тт. Т. 3. М., 1964.

77 Поездка Эренбурга в СССР осуществилась лишь в 1932 году.

78 Красная новь. 1930. № 9-10. С. 94—101.

79 Письмо от 21 ноября 1930 года (см.: Вопросы литературы. 2000. № 2. С. 275).

80 Литературные записки. Пг., 1922. № 3.

81 Эренбурга знали (по Парижу и Вене) Ленин, Троцкий, Каменев, Зиновьев, еще гимназистом он подружился с Бухариным.

82 Отношения Эренбурга с эмигрантской печатью к тому времени окончательно испортились.

83 Отношения с веселым остроумцем (в жизни) Лидиным стали особенно дружескими после совместного отдыха в Бретани в 1927 году.

84 Письма из архива В. Г. Лидина привожу по фотокопиям.

85 На принятие этого решение оказали влияние и поездки Эренбурга по Европе: он осознавал неумолимо надвигавшуюся победу национал-социализма в Германии и был восхищен революцией 1931 года в Испании.

86 Переписка с Полонской приостановилась, например, еще в 1931 году, с Лидиным — в 1933-м.

87 Форш О. Под куполом. Изд. 5-е. Издательство писателей в Ленинграде. 1933. Суперобложка и рисунки в тексте худ. Л. Козинцевой. Тихонов, разумеется, знал об этой работе и потому еще, что дружил с Форш, а редактором книги был И. Груздев.

88 Устная книга//Тихонов Н. Указ. изд. Т. 6. С. 107. В этом рассказе Тихонов перепутал Монпарнасский вокзал, возле которого жили Эренбурги, с Северным, на который советская делегация прибыла в Париж.

89 Цикл, посвященный Л. М. Козинцевой (непосредственно к ней обращено стихотворение «Художнице, рисовавшей астурийских шахтеров»), вошел в сборник Тихонова «Тень друга» (М., 1936).

90 А. Савич «Минувшее проходит предо мною», рукопись (собрание публикатора).

91 Пастернак.

92 Цветаева М. Собр. соч. Т. 7. М., 1995. С. 552.

93 Это ощущение тогда разделяли многие, соответствующий список весьма значителен и весом.

94 Пастернак Б. Указ. изд. Т. 5. С. 370. Откровенная деградация Тихонова-поэта, ставшая очевидной к концу войны, совпала по времени с важным переосмыслением Пастернаком своего отношения к советской системе, деградировавшей после 1920-х годов столь же откровенно, и в 1945 году он писал Н. Я. Мандельштам: «Не только никаких Тихоновых и большинства Союза нет для меня и я их отрицаю, но я не упускаю случая открыто и публично об этом заявить» (там же. С. 434).

95 Рассказано И. И. Эренбург и А. Я. Савич.

96 См. соответствующие документы в книгах: Поварцов С. Причина смерти — расстрел. М., 1996; Фрадкин В. Дело Кольцова. М., 2002.

97 См. исследование Э. Шнейдермана «Бенедикт Лившиц: арест, следствие, расстрел» (Звезда. 1996. № 1. С. 82—126).

98 В планах Сталина отдаленный и даже скорый арест Эренбурга возникал несколько раз, но всякий раз что-то мешало его осуществлению.

99 Это письмо не сохранилось.

100 Во всяком случае, в июне он узнал об этом от Полонской, которой 5 июня Эренбург сообщил о положительном решении «Знамени» и о намерении «Советского писателя» издать книжку его испанских стихов, а также предложил ей взять на прочтение стихи у молчащего Тихонова (см.: Вопросы литературы. 1987. № 12. С. 176).

101 В подлиннике написано «май» — несомненная описка Эренбурга, датируется по содержанию.

102 Первоначально испанские стихи Эренбурга собирался издать «Советский писатель» (о выходе книги объявила 10 июля 1939 года «Литературная газета»), но, видимо, этому «помешали» новые стихи Эренбурга, и в итоге в его сборник «Верность», выпущенный в 1941 году Гослитиздатом, вошли и испанские, и парижские стихи.

103 Кельин Федор Викторович (1893—1965) — испанист, переводчик испанской поэзии; участвовал в просоветском Втором международном конгрессе писателей в Испании в 1937 году.

104 Стихотворение Антонио Мачадо памяти Федерико Гарсия Лорки известно в русских переводах: Ф. Кельина («Это было в Гранаде» — Мачадо А. Избранное. М., 1958), А. Гелескула («Преступление было в Гранаде» — Романсеро испанской войны. М., 1962) и Н. Горской («Преступление было в Гранаде» — Мачадо А. Избранное. М., 1975).

105 Книга чилийского поэта Пабло Неруды «Испания в сердце» вышла в Москве в 1939 году в переводе Ильи Эренбурга.

106 Имеется в виду стихотворение Рафаэля Альберти «Крестьяне», опубликованное в переводе Б. Пастернака (Литературная газета. 1938. 15 июля); Пастернак перевел 10 стихотворений Альберти.

107 Русские переводы А. Эйснера и И. Чижеговой стихов Эмилио Прадоса опубликованы в книге «Романсеро испанской войны».

108 Имеются в виду слова из 19-й главы «Книги для взрослых»: «Я говорил, что возрасты в моей жизни перепутались, они перепутались и в жизни мира. Прежде юноши губами, еще по-детски припухлыми, твердили о равнодушии, теперь старики влюбляются и начинают сызнова жизнь» (Эренбург И. Указ. изд. Т. 3. С. 571).

109 В стихотворении «Бои забудутся…» (1939).

110 Фильм «Такими они были» («Кровь Испании»), снятый Андре Мальро — французским писателем, командиром французской авиаэс

кадрильи, воевавшей на стороне республиканской армии в Испании (см. статью Эренбурга «Кровь Испании» — Известия. 1939. 29 января; перепечатана: Эренбург И. Указ. изд. Т. 4. С. 526—529). О сильном впечатлении, произведенном фильмом Мальро, Эренбург писал также Вс. Вишневскому и Е. Полонской (7 июля 1939 года).

111 Последовавшее «сверху» запрещение печатать статьи Эренбурга формально было оформлено в «Известиях» как предоставленный писателю отпуск. Выражение «продолжаю наслаждаться отпуском», разумеется, не выражало достаточно мрачного отношения Эренбурга к запрету его публицистики, но душевный подъем, вызванный рождением стихов, покрывал все.

112 К письму приложена машинопись шести стихотворений, одно из которых Тихонов впоследствии, когда статус Эренбурга в СССР
определился, напечатал в «Звезде» (№ 10 за 1940 год).

113 Стихи были переписаны для Л. М. Эренбург и посланы ей, — автограф их, в отличие от довоенных писем, сохранился.

114 В № 10 за 1940 год и № 4 за 1941 год (здесь Тихонов напечатал, правда без названия, стихотворение Эренбурга «Лондон», хотя собственные стихи на эту запретную тогда тему опубликовал лишь в 1945 и 1956 годах).

115 Эренбург И. Указ. изд. Т. 7. С. 678.

116 РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 389.

117 Эренбург И. Ленинграду. Л., 1943. С. 3.

118 Тихонов Н. Ленинградский год. Май 1942—1943. Л., 1943.

119Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК—ОГПУ—НКВД о культурной политике. 1917—1953. М., 1999. С. 534.

120 Эренбург И. Указ. изд. Т. 7. С. 678.

121 Этому посвящена короткая 4-я глава подцензурных мемуаров, написанная очень дипломатично, — см.: Эренбург И. Указ. изд. Т. 8. С. 434—436. В обоих комментированных изданиях мемуаров (1990 и 2000 годов) эта главка мною не прокомментирована.

122 За день до этого семь членов правления Союза писателей Венг-рии заявили о своем несогласии с политикой компартии в области литературы и ушли в отставку (Справка Отдела культуры ЦК КПСС, подписанная Поликарповым 4 января 1956 года, — РГАНИ. Ф. 5.
Оп. 36. Ед. хр. 2. Л. 68).

123 В той же справке говорится, что встреча состоялась «по просьбе т. Ракоши, который рассчитывал на положительное влияние встречи венгерских писателей с представителями советской литературы»; возможно, Ракоши рассчитывал на то, что Тихонов и Эренбург доложат обо всем в ЦК КПСС и там ему окажут помощь.

124 С 1923 по 1945 год Иллеш жил в Москве; был одним из вождей МОРПа. Эренбург сектантскую политику МОРПа отвергал и еще в 1934 году в письме к Сталину предлагал МОРП распустить (Минувшее. СПб., Вып. 24. 1998. С. 171—174).

125 РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 2. Л. 68.

126 Еще раз процитирую Справку Отдела культуры ЦК КПСС: «Как следует из поступившей в ЦК КПСС записки советского посольства в Будапеште, Эренбург допустил в этой беседе высказывания, которые были использованы для оправдания своих позиций сторонниками правого антипартийного уклона в венгерской литературе». Возмущенный этим Эренбург, когда от него потребовали в Москве объяснений, написал 8 декабря 1955 года Суслову: «Мне думается, что, если бы то или иное мое выражение показалось дающим повод для кривотолков, то венгерские товарищи-коммунисты, присутствовавшие на встрече, могли бы мне задать вопросы и рассеять недоразумения, вместо того чтобы впоследствии выдвигать против меня обвинения». Суслов отправил это письмо Поликарпову (Культура и власть от Сталина до Горбачева. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953—1957. Документы. М., 2001. С. 452).

127 Из советского посольства в Париже (май 1954 года), от «прогрессивного» мексиканского художника Сикейроса (октябрь 1955 года) и от редактора «Иностранной литературы» Чаковского (1955 года). — РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 2. Л. 69—70.

128 РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 2. Л. 69—70.

129 См.: Кондратович А. Новомирский дневник 1967—1970. М., 1991. С. 108—109.

130 Спустя 17 лет в Будапеште зав. отделом культуры венгерской газеты «Непсабадшаг», автор книги об Эренбурге, запрещенной советским посольством, Пал Фехер говорил мне: «Венгерского восстания Эренбург не принял. И. Г. знал — оно началось с того, что четыре еврея были вздернуты на четыре фонаря перед Будапештским горкомом, и это для него решило все».

131 Эренбург И. Указ. изд. Т. 8. С. 435.

 

Версия для печати