Плод... сердца горестных замет
Явление Александра Иванова в культурной жизни страны 60—90-х годов было заметным, впечатляющим и... противоестественным в социально-историческом контексте. Действительно, властями и компетентными — в вопросах идеоло-
гии — организациями был легализован и исправно популяризировался в печати и на телеэкране живой, талантливый, ершистый поэт-пародист, порой откровенно демонстрировавший “нездоровый” скептицизм, затрагивавший даже литературных бонз.Хотя мои симпатии в жанре поэтической пародии всецело принадлежат пародии стилевой (то есть творчеству Д. Минаева, К. Пруткова, А. Измайлова, А. Архангельского, авторов книг “Парнас дыбом” и “Липовые аллеи”, Ю. Левитанского, В. Бахнова, Л. Филатова, В. Рубановича...), представляется несомненной уникальность дарования А. Иванова в жанре пародии эпиграмматической, то есть пародии на отдельные строки, вырванные из поэтического произведения. Здесь
А. Иванов был правофланговым не только по росту, он был первым с огромным отрывом от остальных “пародитирующих” авторов.Почему-то блюстители идеологического — в чем-то пуританского — курса страны высочайше дозволили пышно расцвести разухабистому, безоглядному и часто, как язвительная эпиграмма, несправедливому жанру пародии эпиграмматической. Наверное, очень хотелось в глазах пристрастных наблюдателей всего мира создать иллюзию общества, открытого для гласных и нелицеприятных литературных борений. Подобная конфронтация могла бы увлечь мятущуюся часть интеллигенции. А обычная в эпиграмматической пародии словесная распущенность, приравненная к свободе слова, должна была образумить отечественных и зарубежных страдальцев-правозащитников. Таким образом “вредоносный антипартийный и антисоциалистический” пар преобразовывался в эпиграмматический свист, в склочный трамвайно-коммунальный междусобойчик.
Есть и другое соображение. Рядовые граждане обретались в беспросветном континууме продуктово-промтоварных дефицитов, элиминировать которые было невозможно при утвердившейся системе хозяйствования. Духовных, культурных дефицитов тоже было много. Один из них — дефицит смеха, веселья — руководы, по-видимому, решили устранить, естественно, при неусыпном контроле за получаемым “продуктом”. Чего не сделаешь во имя и на благо соотечественника?
В жертву приносилась советская поэзия текущих лет. На понятном русском языке под ликующий “общий смех в зале” поэтов всенародно клеймили и уличали в безграмотности, эпигонстве, непрофессионализме, зазнайстве, отрыве от действительности, снобизме, пройдошливости, корысти, слабоумии, патологической сексуальности, пьянстве и т. п. Претворились в жизнь мудрые, как всегда — исторические, предначертания компетентных органов по дискредитации “питомцев музы вдохновенных”.
Итак, открылась охота на поэтов. В образовавшуюся разбойно-литературную нишу, самовыражаясь и самоутверждаясь, ринулись полчища версифицирующих коммунистов и беспартийных. Коммунисты — вперед! Им, руководящей и послушно руководимой части общества, предоставлялись сословные привилегии в публикации, в издании, в соответствующей должностной иерархии. Пятый пункт анкеты тоже кое-что значил. Это нормально для черно-красных лет России.
В унылые застойные годы только в Москве книгами эпиграмматических пародий пытались развеять сумрак действительности и вырвать улыбку радости у самого читающего народа: А. Пьянов, П. Хмара, А. Бобров, М. Владимов, М. Раскатов, Е. Новичихин, Вяч. Орлов, В. Завадский, Б. Брайнин, М. Глазков, А. Иванов... Подобные образцы изящной словесности публиковались и в других городах Союза ССР — Свердловске, Волгограде, Ставрополе, Туле, Ростове-на-Дону, Ленинграде, Фрунзе, Саратове, Воронеже, Владивостоке, Иркутске, Горьком, Чебоксарах, Днепропетровске... Пандемия охватила страну, и провинция давала путевки в большую творческую жизнь своим санитарам литературных рощиц и подлесков.
В обозреваемый период ряду авторов удалось не единожды издать сборники, нашпигованные улыбчато-заискивающими глупостями. Заметим, Ю. Левитанский и В. Бахнов в годы застоя издали лишь по одной книжечке литпародий.
В развитие этого стихийного — но запланированного — ажиотажа появились сборники, в которых авторы — ни ра-
зу! — не попытались продемонстрировать читающей публике поэтическую индивидуальность пародируемого поэта, то есть в каком-то смысле появились сборники пародий без пародий.А сколько эпиграмматических пародий опубликовано в периодике! Имя им — легион легионов.
Маяком, путеводной звездой, творческим ориентиром эпиграмматиков были сочинения А. Иванова. Вскоре выяснилось, что нести вздор и кропать дразнилки на уровне не самых лучших достижений мэтра могут многие ивановские эпигоны. При каждом литобъединении, при некоторых жэковских стенгазетах кучковались рифмующие остроумцы в роли остервенелых блюстителей русского языка и моральных норм. Жить стало лучше, в смысле — жить стало кому-то веселее.
Тревожные суждения по поводу санкционированного глотка пародийной свободы справедливо высказывали А. Раскин, Cт. Рассадин, Вл. Новиков, Б. Сарнов и другие, сведущие в проблеме, литераторы. Благочестивые мысли излагались и в дискуссиях в журнале “Вопросы литературы” (1973—1975) и в “Литературной России” (1982). Отважусь напомнить и о своей публикации “Инфляция жанра” в журнале “Литературное обозрение” (1988, № 12). Усилия по обузданию пародийного урагана оказались тщетны.
Сами поэты, объекты пародирования, на случившееся бедствие реагировали по-разному. Одни кисло улыбались или отрешенно не замечали гомерического ржания, а иные труженики гусиного пера, эксгибиционистски тоскующие по читательскому любопытству, порой облепляли пародиста, как детишки шарманщика, и наперебой канючили: “Дяденька, и меня оскорби! Ублажи душу!” Еще бы, пародия — могучее паблисити.
Деграданс крепчал, эволюционизируя.
Очень широким спектром мнений характеризовалось отношение редакторов издательств и отделов сатиры и юмора печатных СМИ к пародийной напасти: от решительного неприятия любых пародий до раболепного подчинения императиву дня. Именно инерцией отрицания жанра можно объяснить отсутствие в нынешней периодике публикаций одаренных пародистов Виктора Рубановича, Павла Сурова, Евгения Лесина.
Трудно оценить итоговый результат воздействия на общество пронесшегося долговременного пародийного цунами, ибо не только “нам не дано предугадать...”, но и осмысление событий и явлений постфактум, увы, всегда тенденциозно, пристрастно. Однако утверждаю: лучшие сочинения А. Иванова и сейчас интересны. И ему я отвожу особое, выдающееся место среди коллег-эпиграмматиков.
Именно в этом кругу А. Иванов был самым-самым: смелым, великолепно версифицирующим, неуемным выдумщиком пародоксальных и смешных сюжетных ходов и реприз, широко эрудированным, творчески плодовитым, прекрасным знатоком писательской кухни, влюбленным, втрескавшимся в жанр пародии.
У него было больше чем чувство юмора — у него было редчайшее чувство сатиры, что определилось твердой гражданской позицией, причастностью к идеалам шестидесятников. Некоторые его отнюдь не писательские качества и характеристики оказались удачным подспорьем в творчестве: артистичность, национальность (русский), аккуратность. Даже его внешний облик убедительно работал на образ желчного и злого зоила, хотя в обиходе при некоторой настороженности он был весьма благороден и демократичен.
А. Иванов накропал много необязательных поделок на потребу зрительному залу, и в то же время немало его пародий выходит за рамки сиюминутной ржачки, а некоторые являются достойными, серьезными (и смешными) произведениями искусства. Конечно, он много себе позволял, но... ему позволялось много меньше. И дело не только в отдельных проявлениях им грубости, бестактности.
Ясно, что не надо было балагурить по поводу стихов участника Отечественной войны, написанных в связи с тяжелым ранением воина-поэта. Ясно, что не надо было назидать скромной искренней поэтессе русского Севера: “Сидите в своих Вологдбх...”, — она же из родимого, милого ей края никуда и не пыталась сбежать.
Конечно, не надо было высвечивать на потеху всей стране вторичность и, таким образом, паразитичность жанра пародии. В обращении к поэту пародист откровенничает: “Ты пиши, пиши, пиши.../Потому что пародист/Тоже хочет есть!” Эта стихотворная тирада более несправедлива, нежели смешна. Ведь любое искусство отражения отражения (искусство второго отражения), допустим литературная критика, вторично и, извините, в каком-то смысле паразитично. Кстати, пародия по определению — литературная критика, воплощенная в художественных комических образах. А такое обыденное литературное явление, как критика критики (или более редкий пародийный ее эквивалент — пародирование пародистов), по логике А. Иванова, следовало бы аттестовать как паразитизм на паразитировании. Сурово! (Чтобы окончательно озадачить отрешенных от математики гуманитариев, замечу, что с некоторой условностью критику критики можно рассматривать как третью производную от реальной жизни по третьему автору.) Но вернемся к сути нашего повествования.
Первопричина досадных ограничений властями творческих возможностей пародиста все же не случавшиеся курьезы неделикатности и даже не “нарушение спортивного режима на основе игры в бутылочку”, а совсем в ином. В непозволительном для Системы настойчивом, настырном желании сатирика приспособить Ювеналов бич для решительной социальной критики.
Вектор нравственных устремлений пера пародиста явствует из двух приведенных ниже небольших пародий, опубликованных еще в советской стране на заре перестройки. Хотя пародируемые — поэты не первого ряда советской поэзии, пародирование их оправданно, поскольку пародисту удаются социальные (и художественные) обобщения. (Недаром же
А. Пушкин создал хрестоматийную пародию на графа Д. Хвостова. В капитальном труде “Русская стихотворная пародия” это пушкинское сочинение по праву вошло в раздел “Жанровые и стилевые пародии”.)ПОЕМ О СВОЕМ
Давай-ка мы попашем, как попляшем, Давай-ка покуем, как попоем, И что не наше — назовем не нашим И потеплее скажем о своем. (Олег ПОСКРЕБЫШЕВ) Никто о том и в сказке не расскажет, За что люблю веселый наш народ: Пора пахать — а он, родимый, пляшет, Пора ковать — а он, родной, поет. То в радости, а то и бровь нахмурит, Ни бог его, ни дьявол не берет; Пора бурить — а он стоит и курит, Пора пилить — а он сидит и пьет. И что не наше, мы того не любим, Так и живем — то пляшем, то поем... А если что загубим, то закупим. Не продадут — чирикаем в своем!.. В последнем четверостишии залихватской декларацией “И что не наше, мы того не любим...” пародист игнорирует устоявшийся стереотип общественного сознания о вселенской отзывчивости нашего народа и отваживается перечить авторитетным исполинам-предтечам. Однако попытку подрыва устоев страны оценим как шуточную, недальновидную. Все же благоглупость о вселенской отзывчивости удерживает какую-то часть соотечественников от озверения, от демонстрации во всей широте и великолепии дьявольского потенциала человека.
ВЕЛИЧАЛЬНАЯ
Каким здоровьем нужно обладать, чтоб быть на свете русским человеком! Какую ж нужно силушку иметь, чтоб все отдать и стать еще сильнее! (Феликс ЧУЕВ) Мне гордости вовеки не избыть, я горд всегда и не могу иначе. Каким же нужно фантазером быть, чтоб все спустить и стать еще богаче! Как нашему народу не воздать, как из него не сотворить кумира. Каким здоровьем нужно обладать, чтоб все сгноить и содержать полмира! Кто б мог такое, кроме нас, суметь — терпеть гордясь, склоняться и не охнуть. Какую ж нужно силушку иметь, чтоб все сгубить и до сих пор не сдохнуть! Конечно, перестройка развязала руки, языки, раскрепостила души и, увы, нравы. Но сатирическая позиция Иванова это не дань времени, не конъюнктурная игра. В далеком 1973 году журнал “Аврора”, по недосмотру или преднамеренно потеряв бдительность — такое бывало в редакциях, — поместил ивановскую пародию (опять на горемычного Ф. Чуева). Обратите внимание на перекличку заглавия этой миниатюры с десятой строкой приведенной выше пародии на
О. Поскребышева. Иванов искони был неравнодушен к качеству жизни в стране и упрямо экспонировал свое кредо.
ТАК И ЖИВЕМ
Иван лупил Матвея, Матвей лупил Петра. Про ихние затеи Пронюхал немчура. Иван прикрыл Матвея, Иван прикрыт Петром. На том стоит Расея, Вот так вот и живем. (Феликс ЧУЕВ) Иван лупил Макара, Пахом лупил Петра, Фома лупил Захара. Федот кричал «Ура». С устатку водку пили, Заели огурцом. Вот так они и жили. Вот так вот и живем. Прочтя эти строки, я написал свой вариант пародии на тот же эпиграф и показал мэтру, сотрудничавшему тогда в журнале “Москва”. Вот этот текст.
Лупил Леваху Осип, Никитка Гошку драл. Хмельного им подбросил Карлуха-немчура. Друг дружку материли, В кутузку кто-то сел. Вот так они и жили... А нам и бог велел. Сан Саныч оценил мой опус на пять... лет строгого режима, посоветовал никому не показывать, но некое его благорасположение я почувствовал.
С приходом гласности муза А. Иванова обрела наступательную боевитость, в чем должен убедить приведенный ниже фрагмент пародии на маститого литературного мандарина.
Везде магазины, базары, И это доступно, и то. Товары. Товары. Товары. Такого не помнит никто. А как было раньше прекрасно, Допущенных ждал лимузин. А дальше — все просто и ясно: Пожалуйте в спецмагазин. Продумано все, шито-крыто, Приятно душе и уму: Для номенклатуры — корыто, Низы — на подножном корму. Добром поминаешь игривость Идеологических клизм... Вот это была справедливость, Вот это был социализм!.. С прижизненного пьедестала Пришлось, к сожаленью, слезать. Опоры надежной не стало, И некому ... лизать. Некоторые пародии А. Иванов отчасти напоминают иной жанр — перепев. При социальной ориентированности, сатирической заостренности, тщательном соблюдении заданного размера эти пародии все же не создают эффекта мелодического узнавания, то есть в них нет версификационно-лексической подосновы (подоплеки), известной широкой публике. Ведь для перепева годятся лишь популярные или хрестоматийные поэтические произведения.
Претензии А. Иванова к советскому общественному и государственному устройству — долговременны и очень вы-страданны. Уже в новейшее время, будучи членом Политбюро (!) партии экономической свободы, он собирался баллотироваться в депутаты Госдумы, дабы внести свой — законодательный — вклад в преобразование страны.
Беззаветная отвага и саркастическая одержимость характерны и для доперестроечного периода творчества сатирика. По понятным причинам такие творения могли увидеть свет только по недоразумению. Цензура, редакционно-главлитовское “Низзя!” выхолащивали остросоциальные сюжеты и репризы, порою до неузнаваемости изувечивая первоначальные тексты.
На примере редактирования — с партийных, классовых позиций — книжки А. Иванова “Откуда что...” я хочу напомнить, что позволялось признанному сатирику в приснопамятные застойные годы, и заодно еще раз напомнить, откуда мы родом.
Книжка вышла в 1975 году, мне понравилась, о чем я вдохновенно уведомил автора. Далее в приватной беседе выяснилось... Ряд пародий был решительно отвергнут редактором рукописи, а некоторые пришлось радикально видоизменить. Одна из самых резвых эстрадных, самых убойных пародий на советское пуританство, на пошлое совковое неприятие жизненных реалий первоначально выглядела так.
МУЖЧИНА НА ПРОВЕРКЕ
Ну так чем же мужчину проверить: Юбкой? Брюками? Краской ТЭЖЭ? Или тем лишь, что ходите в двери, Где написано «М», а не «Ж»!.. (Игорь КОБЗЕВ) Девчонка без любви поцеловалась И глазками кокетливо косит. Я видел это! Сердце оборвалось И с той поры на ниточке висит. Не оборвите ниточку, злодеи! Я хоть и рыцарь, но не юн уже... Не опошляйте голубой идеи О чистой дружбе между «М» и «Ж»! Я в брюки не засовываю руки, Рукам я с детства воли не даю. Я на мужчинах уважаю брюки, На девушках — лишь юбки признаю. Я телом и душою чист, поверьте, Держусь лишь на моральном багаже. Я буду в «М» ходить до самой смерти, Хотя меня и посылают в «Ж». После усекновения двух последних четверостиший и добавления вместо них аморфных стихов пародия стала никакой, то есть обрела необходимую для опубликования дистиллированную пресность.
В пародии на Е. Долматовского, исполненной как эпистола из горячей точки планеты, зарублено последнее двустишие: “Привет знакомым. Поцелуй жену./“Фантом” летит!.. Расстроился желу...” Низзя! Нельзя дискредитировать безупречно работающие желудки видных советских писателей и “Давайте без раблезианства!”.
В пародии на Б. Окуджаву фраза “Булгарина нет,/но ведь есть кому пасквиль писать” заменена более кроткой, чтобы исключить опасные ассоциации со стучаще-пишущей братией.
В едва-едва эротичной пародии на В. Урина непозволительным оказалось ужасное слово “клубничка”. Низзя!
Размышление от первого лица в пародии на Б. Слуцкого “К чему ведет излишняя фронда?/Можно остаться членом Литфонда” не прошло. Низзя! Уж не намек ли на горькую участь Б. Пастернака? Каленым железом! Ни боже мой!
В пародии на Э. Успенского бабушка, снаряжая поэта в пираты, заботливо наставляла: “Ты в писатели иди,/Там разбой что надо!” Что-о-о? Конечно, низзя! Никаких разбоев в среде советских писателей! Стало иначе: “Ты в писатели иди,/Там дела что надо!” Привожу не все известные мне директивные коррективы. Так это было. Но книжку угробить не удалось. Осталось немало очень хороших пародий, в том числе на А. Жигулина, Я. Белинского, Е. Евтушенко, О. Фокину, А. Кушнера, Н. Доризо, Б. Слуцкого, В. Сидорова, И. Лысцова и др. И это только в одной книжечке. А книжечек у Александра Александровича Иванова было немало.
В значительной мере зная творчество своих современников-пародистов, отважусь утверждать, что творческих удач у одного А. Иванова больше, нежели у всех остальных эпиграмматических пародистов вместе взятых. Есть у него отменные прозаические пародии и собственно эпиграммы. Полагаю, литературное наследие талантливого сатирика должно быть аккуратно собрано, внимательно проштудировано, фрагментарно издано и, главное, сохранено.
Вряд ли жизнь когда-либо предложит еще один, подобный случившемуся, пародийный бум в литературе. И дело не только в реальной (в новейшем обществе) угрозе судебного преследования за безосновательное публичное осмеяние и оскорбление гражданина. Энтузиасты, готовые поставить на карту и свою и чужую репутацию, у нас всегда найдутся. Одновб живем!
Суть — в другом. Ныне у потенциальных читателей и почитателей поэзии появилась иная возможность (и необходимость) — заниматься делом. Открылась прозаическая перспектива меркантильной самореализации личностей. В их суровом соперничестве народилась страсть, овладевшая умами и сердцами многих недавних поклонников поэзии. А самобытно-эмоциональные, любомудрствующие и сладкогласые витии оказались практически не востребованы на роль пророков или хотя бы знаменосцев литературы. Поэты и поэзия уже не будут в эпицентре внимания зрительской аудитории и читающей публики. Соответственно еще более тускло и безрадостно настоящее и будущее литературной пародии, производной от поэзии. Эпиграмматическая пародия отомрет. Но стилевая пародия — жанр прикладной и впредь будет эскортировать Поэзию на всем ее пути извечного устремления к элитарным духовным открытиям и высотам. И назначение пародии — культуртрегерское, литературно-критическое — критика, популяризация и освоение поэзии, то есть доведение ее в удобовоспринимаемой комической форме до страждущих.
Свершив погребальную отповедь по поводу безвозвратной кончины эпиграмматической пародии, я вынужден признать, что дух покойницы в нашей действительности живет и благоденствует. Сошлюсь хотя бы на стёб, агрессивное порождение постмодернизма, с недавних пор внедренный в продукцию СМИ, эстраду и литературу. У стёба общего с пародией — не меряно. Та же прокурорская интонация, тот же безучастный к “подшефному” объекту глумления авторский сардонический смех, то же пышущее энергией желание “сделать всем таки весело”, та же перехлестывающая через край страсть самоутвердиться любым путем и, в конце концов, та же демонстрация матерого писательского (!) равнодушия. Увы, речь вновь идет о качестве смеха...
Впрочем, ученые мужи (и леди) полагают, что постмодернизм дышит на ладан. На этом жизнеутверждающем прогнозе я закончу повествование.
