Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2003, 2

О Сухово-Кобылине

ИЗВЕСТНЫЙ ВРАГ

ИЛИ

НЕИЗВЕСТНЫЙ ЗАЩИТНИК

О записке петербургского сановника до конца жизни так ничего и не узнал Сухово-Кобылин. Тот, кого он считал своим лютым врагом, тот, кого он навечно вывел в трилогии как ненавистного чиновного грабителя и оборотня, на самом деле был его единственным защитником на юридическом Олимпе Российской империи.

...После приговоров московского Надворного суда и Уголовной Палаты, где Сухово-Кобылина полностью оправдали, а крепостных приговорили к каторге, дело об убийстве Луизы Симон-Деманш, гражданской жены Сухово-Кобылина, было направлено в Санкт-Петербург, в Министерство юстиции, на консультацию.

Тут-то, в верховном органе российского правосудия, Сухово-Кобылина и поджидали самые неожиданные и коварные бюрократические ловушки.

В Москве суды доверяли в конце концов фактам, а не мифам: «особые мнения» так и оставались «особыми мнениями» и не могли повлиять на вынесение юридически обоснованных приговоров. А в петербургских судебных высях московские сказания победили точные факты.

При множестве худо увязанных меж собою законов, при закрытой системе судопроизводства, когда все полусекретно вершится в канцелярских лабиринтах, когда у обвиняемого или подозреваемого нет адвоката, а в газеты не проскользнет ни одна строчка о процессе, безбрежны приемы для любого толкования и приговора. Личные пристрастия, служебные или корыстные интересы чиновников, личные взгляды и характер их высокого начальства зачастую предопределяют ход следствия и судьбу человека. Министерство юстиции не могло вынести новый приговор: оно имело право либо утвердить московский приговор, либо передать дело на доследование, то есть пустить его по второму кругу.

В министерстве всерьез призадумались над шальной идейкой сенатора И. Н. Хотяинцева: а не пустить ли дело на доследование, авось да и откроются хоть какие-нибудь улики против этого дерзкого московского упрямца.

А. Рембелинский, друг Сухово-Кобылина, изучавший дело в архиве Государственного Совета, дивился умозаключениям министер-ских деятелей: «Если в описуемую эпоху плоха была полиция (не в авантаже, как известно, обретается она и поныне), плохи следственных и судебных дел мастера, то это по условиям времени не удивительно, но удивительно то, что в столице в центральном ведомстве не находилось, по-видимому, образованных и сведущих юристов, а находились казуисты, способные совершенно затемнить дело и придти к заключениям совершено необоснованным и произвольным»1.

Но суть была не столько в сановной эрудиции, сколько в сановной позиции, в личном отношении вершителей правосудия к Сухово-Кобылину. Впрочем, не все в верховном судилище предвзято относились к нашему герою.

Ни Рембелинский, ни сам Сухово-Кобылин так и не узнали, что сведущий и образованный юрист, способный дать ясное и обоснованное заключение, в Министерстве юстиции все-таки был. И оба наверняка несказанно удивились бы, если бы им назвали его имя.

Это был не кто иной, как Кастор Никифорович Лебедев. Да, тот самый Лебедев; его-то Сухово-Кобылин и высчитал тогда как одного из своих главных министерских недругов. И вывел на сцену как Кандида Касторовича Тарелкина — одного из главных и самых загадочных персонажей «Дела» и «Смерти Тарелкина». Любопытны почти текстуальные совпадения меж дневником сенатора (Сухово-Кобылин, разумеется, не мог знать этот дневник, по крайней мере, когда писал пьесы) и трилогией. В лейпцигском издании «Дела» Кандид Касторович поминает своего папашу — с многоопытного по канцелярской казуистике «тятинькой Кастором Никифорычем списывался»2, то есть впрямую называет имя и отчество Лебедева.

Сразу скажем: Лебедев не испытывал никаких личных симпатий ни к самому Сухово-Кобылину с его демонстративным моральным фрондерством, ни к людям его круга, попирающим, по мнению обер-прокурора, священные семейные устои. Тем большее значение имеет его здравая оценка дела.

Письма Елизаветы Васильевны Салиас де Турнемир к Сухово-Кобылину, отобранные у него при обыске на Сенной, это, как записывает Лебедев в своем дневнике в августе 1853 года, ни больше ни меньше как «курс Французских развратных правил, подробно и дельно изложенных на 6 листах, произведение знаменитой писательницы. Есть письма, дышащие невинною, страстною любовью; есть вопли упреков и отчаяния. В письмах самого любовника выражается постоянно какое-то самодовольство. Грустно видеть эту француженку, залетевшую в Москву, чтоб кончить ужасной смертью, и этих барышень и барынь, попирающих права семейные, и этого даровитого
С.-К., поглощенного интригами, и, наконец, этих крепостных, отданных господином в рабство своей Французской любовнице»3.

В дневнике Лебедева, в ту пору — обер-прокурора 6-го Московского Департамента Правительствующего Сената, высвечена закулисная механика движения и рассмотрения дела на российском юридическом Олимпе.

Дело об убийстве парижской модистки и московской купчихи Луизы Симон-Деманш в министерстве курировал, выражаясь нынешним языком, товарищ министра П. Д. Илличевский. Один из тех деятелей (к ним причислен и панинский сподвижник М. И. Топильский), которые, по мнению Лебедева, весьма строгого в дневнике к своим министерским собратьям, «губят ведомство»4 своей невежественностью и бестолковостью.

Продолжим цитирование августовской записи из дневника Лебедева: «Дело это поставлено Илличевским в самое затруднительное положение: две недели журнал консультации ожидал рассмотрения, две недели рассматривается и вероятно еще будет рассматриваться. Вопрос идет о том: назначить ли новое следствие или решить дело по показанию людей. Я не ожидаю ничего от нового следствия»5.

Как видим, обер-прокурор достаточно трезво оценивает перспективы переследования и предлагает решить дело по показаниям крепостных, признавшихся в убийстве.

Но не только в дневнике зафиксировал Лебедев свое мнение. В Российском государственном историческом архиве мне удалось найти его обстоятельнейшую записку об убийстве Симон-Деманш, подготовленную для Общего собрания московских департаментов Правительствующего Сената. Записка, написанная от третьего лица, датирована 25 августа того же 1853 года.

Лебедев полагает, что «для предположения иного способа убийства и других виновных по делу не представляется никаких и отдаленных показаний или намеков. Два обстоятельства могли быть приняты здесь в соображение: кровавые пятна, обнаруженные в квартире Сухово-Кобылина, и отрицательство Козьмина и Егорова от сознания, сделанные подсудимыми, в рукоприкладстве в Сенат; но кровавые пятна, сколько можно судить по описанию, не представляют никакой важности, как потому, что они весьма малы и несвежи, так и потому, что полы в комнате Сухово-Кобылина мыты 11 Ноября, т. е. четыре дня спустя после убийства, по-видимому в обыкновенный день недели, без скрытия и поспешности, и нет основания думать, чтобы, замывая полы для сокрытия кровавых следов, не были замыты эти небольшие пятна. Притом объяснения, данные о сих пятнах Сухово-Кобылиным и его людьми, не заключают в себе ничего невероятного. — Что касается отрицательства подсудимых, то оно, в настоящем виде (листы 130—133), не только не может быть признано основательным, но представляется даже неправдоподобным <...>»6.

В записке убедительно доказывается полная невиновность Сухово-Кобылина. В ней в первый и, к сожалению, в последний раз в официальном документе признано, что Сухово-Кобылин «с самого начала дела» «наводил на следы обнаружения истины и наконец сделался прямым обвинителем, утверждая и доказывая, что убийство совершено для ограбления»7.

По мнению Лебедева, «настоящее дело заключает в себе все совпадения, для разрешения необходимые, и <...> новое дополнение не приведет к более положительному дознанию истины». А «сознание убийц следует признать за совершенное доказательство и затем принять единогласную резолюцию <...>»8.

Увы, умная и толковая записка, где все обосновывалось проверенными фактами, а не буйными домыслами, где дельно и в сжатой форме анализировались все судебные материалы, легла под сукно и никак не повлияла на дальнейший ход дела. Лебедевская записка не вошла ни в один официальный свод документов судебного процесса: обнаружить ее удалось в другом фонде Российского государственного исторического архива.

Ничего не узнал о записке Лебедева, напомним, и Сухово-Кобылин, видевший в обер-прокуроре своего заклятого врага.

Лебедев оказался прав. В 1854 году следственная комиссия, учрежденная по монаршему повелению для переследования дела, куда вошли генералы (или почти генералы) от Министерства юстиции, Министерства внутренних дел и корпуса жандармов, при всем генеральском усердии так и не смогла отыскать ни одного достоверного факта, ни одной хоть какой-нибудь прямой улики против Сухово-Кобылина.

ПЕРВЫЙ БИОГРАФ А. В. СУХОВО-КОБЫЛИНА

 

«Первому другу и дорогому Сомыслителю Николаю Васильевичу Минину в День 17 Сентября и Свершения моих семидесяти трех осеней»1, — записывает Сухово-Кобылин в 1890 году в день своего рождения.

Имя Николая Васильевича Минина (1851—1936) знают исследователи жизни и творчества великого русского писателя Сухово-Кобылина. Его записи о Сухово-Кобылине, отрывки из писем к нему драматурга цитируются учеными (хотя, по советской традиции, часто более чем небрежно). Однако о самом Николае Васильевиче мало что известно.

...Минины были соседями Сухово-Кобылина в Чернском уезде Тульской губернии; их имение находилось в 20 верстах от Кобылинки, родового владения Сухово-Кобылиных. Василий Петрович, отец Минина, избиравшийся на должность уездного предводителя дворянства «всю жизнь с 30-летнего возраста и до 74 лет» (Ед. хр. 1. Л. 90), был и тульским губернским предводителем.

Николай Васильевич познакомился с Сухово-Кобылиным в 1875 году, когда драматургу «было уже 58 лет. С тех пор и до самой его кончины мое знакомство с ним, скажу более, его хорошие отношения и симпатии ко мне не прерывались» (Там же. Л. 89).

5 декабря 1881 года Сухово-Кобылин подарил Минину «Картины прошедшего» (единственный дошедший до нас экземпляр этого издания с большой авторской правкой, с намеченным драматургом распределением ролей на премьере впервые разрешенного «Дела» в Александринском театре) и с дарственной надписью на шмуцтитуле: «Николаю Васильевичу Минину в Память первого Чтения Смерти Тарелкина в Кобылинке. Автор» (собрание И. С. Зильберштейна; ученый приобрел этот ценнейший экземпляр у Минина в 20-е годы). Комментарий Минина: «Первое чтение автором в Кобылинке в 1881 году
5 декабря при единичном присутствии лишь одного слушателя Николая Васильевича Минина» (Там же. Л. 42).

У Николая Васильевича в Петербурге была собственная «Русская фотография» (угол Невского и Малой Морской, № 9), где он не раз снимал своего великого друга. 8 апреля 1888 года, после аудиенции в Зимнем дворце у императора Александра III, Сухово-Кобылин «пошел прямо к Минину и снялся в том самом виде, как был на приеме в этот день, навсегда памятный для меня»2.

Минин долгое время управлял имениями Александра Васильевича. В 1892 году Сухово-Кобылин посоветовал ему поискать более надежную работу: «Любя вас должен обратиться к вам с убедительнейшею моею Просьбою. Вы еще молоды — Голова ваша еще Све-
жа — примитесь за какое-нибудь практическое Дело, чтобы сколько-нибудь упрочить вашу будущность — не откладывайте это Дело. Время идет с ужасающею Скоростию и скоро вы можете очутиться в совершенно безвыходном Положении, когда вам уже не будет возможности приискать себе Место»3.

Минин внял совету своего старшего друга и поступил на Александровский сталелитейный и сталеваренный завод в Петербурге.
17 марта 1895 года он извещает Сухово-Кобылина о своих служебных успехах: «Какая перемена в моей жизни — поверить трудно!»; «Дело мое здесь очень ответственное и должен сказать масса желающих занять мое место!.. Директор со мною дружен, положение мое в этом отношении просто нежданное — дела очень большие и я пользуюсь безусловным доверием! В большой мере я вам тому обязан, глубокоуважаемый Александр Васильевич, не вашим советам только, [а] но и примером вашей трудовой жизни!»; «Р. S. Заметьте курьез Александровский завод меня пригрел»4 (Минин намекает на совпадение имен писателя и завода).

Когда в 1900 году А. С. Суворину после тридцатилетнего цензурного запрета наконец-то удалось, используя свои связи в высших правительственных сферах, добиться разрешения на постановку в своем театре «Смерти Тарелкина» (под защитным названием «Расплюевские веселые дни»), Сухово-Кобылин 4 сентября приехал в Петербург, чтобы, как всегда, быть на всех репетициях, строго и придирчиво следить за подготовкой спектакля, выполняя фактически обязанности сорежиссера.

В столице Сухово-Кобылин остановился на Сергиевской улице, в доме № 60, в квартире 10. В день приезда его сразу же навестили Суворин и Минин. Речь, понятно, повели о будущей премьере. В этот же вечер драматург поспешил в театр, на репетицию своей нежданно воскресшей пьесы.

В подаренный ему экземпляр «Картин прошедшего» Минин аккуратно вклеил приглашение Сухово-Кобылину посетить в 7 часов вечера 6 сентября 1900 года репетицию «Расплюевских веселых дней» в Театре Литературно-художественного общества.

В неопубликованных письмах Сухово-Кобылина к Минину (59 писем и записок: 18 мая 1883 года — 5 марта 1901 года — хранятся в Рукописном отделе ИРЛИ: Ф. 186. Ед. хр. 11. Лл. 1—108; 16 писем:
2 мая 1892 года — 1901 года, после 30 августа — в РГАЛИ: Ф. 438. Оп. 1. Ед. хр. 268. Лл. 1—33об.; в ИРЛИ, кроме того, есть 14 телеграмм писателя к Минину: Ф. 186. Ед. хр. 10. Лл. 1—14) драматург рассказывает своему другу о новейших научных открытиях, следит за новой литературой по различным областям знаний, обсуждает политические новости, поверяет свое философское учение — неогегелизм, или Всемир (Минин серьезно занимался философией), доверительно делится своими житейскими и хозяйственными заботами.

Минин был не только «Первым другом и дорогим Сомыслителем» Александра Васильевича, но и его первым биографом и библиографом: влюбленным и беспристрастным, дотошным и бескорыстным, вдумчивым и кропотливым, горячим и точным.

Он составил аннотированный указатель полученных от Сухово-Кобылина писем (разумеется, бережно их сохранил, как и все материалы писателя), готовил биографическую канву драматурга. Записывал его высказывания о Льве Толстом, Достоевском («Он очень уважал психологический анализ в романах Достоевского». — Минин Н. В. <Биография А. В. Сухово-Кобылина>. Ед. хр. 1. Л. 16), о Золя, Ростане, Сарду; Сухово-Кобылин считал французских писателей своими учителями (Там же. Л. 18).

Минин следит за всей, увы, не очень-то обильной литературой о Сухово-Кобылине. Фиксирует «хороший отзыв Бартенева П. И. — Русск. архив. 1910. № VI» (с. 454—456; Для биографии Сухово-Кобылина. Там же. Л. 12); недоволен, что профессор С. А. Венгеров «причисляет Сух.-Коб. к авторам одного произведения»5, а критик Л. Я. Гуревич6 «видит в нем подражателя Гоголя — не более» (Там же).

Зато восхищается статьей А. В. Амфитеатрова7: «Амфитеат-
ров — целый панегирик Сух.-Коб. !!!» (Там же); «Дай Бог здоровья уважаемому Амфитеатрову — он не постеснялся высказать совершенно обратное мнение, чем все благоприятели и неприятели Сухово-Кобылина <...> Он прямо заявил громогласно, что С. К. обладал огромным талантом <...>» (Февраль 1924 года. Сухово-Кобылин. Там же. Л. 95). Напомним: в статье Амфитеатрова (1904), в лучшей статье, когда-либо написанной о Сухово-Кобылине, впервые была признана классикой вся его трилогия.

Особенно горячо Николай Васильевич протестует против книги Леонида Гроссмана «Преступление Сухово-Кобылина», против несправедливых обвинений своего великого друга, возмущаясь теми, которые все «решают своим судом — без всякой церемонии это запутанное дело» (Сухово-Кобылин. Там же. Л. 49об.). Его обрадовала опубликованная «4 сентября 1927 г. в “Красной газете” симпатичная статья уважаемого В. Лаврецкого, который считает доказательства убийства, приводимые Леонидом Гроссманом, — крайне слабыми» (Там же).

Вл. Лаврецкий в рецензии «А. В. Сухово-Кобылин и Луиза Симон-Деманш» замечает, что автор «Преступления Сухово-Кобылина» пытается опровергнуть «традиционное мнение о непричастности к этому событию будущего драматурга». «Но доказательства, приводимые Леонидом Гроссманом, крайне слабы. Прямых улик против Сухово-Кобылина никогда не было, нет их и теперь, а косвенные шатки и противоречивы»8.

Минин верно замечает: «Об Сухово-Кобылине русской критиче-ской литературою была принята система умалчивания» (Февраль 1924 года. Сухово-Кобылин. Там же. Л. 88). По его мнению, это объясняется, во-первых, желанием отомстить Сухово-Кобылину «за предисловие к изданию его сочинений, где он критикует критиков, а во-вторых, ввиду не симпатичного им <его> направления недостаточно либерального, тогда модного <...>» (Там же. Подразумевается преди-словие к «Делу» — «К публике (Писано в 1862 году)», где критики сопоставляются с добросовестными, то есть с понятыми при полицейском обыске). Эпитет «либеральный» явно заменяет словечко «революционный».

Минин «с удовольствием и удивлением» прочел статью С. А. Переселенкова «А. В. Сухово-Кобылин»9 (Там же). С удовольствием — потому что это была первая литературоведческая статья о творчестве Сухово-Кобылина. С удивлением — потому что понял, как мало известно о драматурге: «<...> прочитав так добросовестно и трудолюбиво составленную статью — где помещено почти все, что писано про А. В., и я увидал, что многое мне достоверно известное канет в Лету и, к сожалению, биография С. К. останется, как и биография Грибоедова, почти неизвестной публике» (Там же. Л. 91).

И Минин в 20-е годы, хотя он слишком уж самоуничижительно жаловался на свое «неумение и неспособность и непривычку к писанию», берется за перо, ибо «мои 73 года не позволили мне откладывать в долгий ящик это дело, так как в этом возрасте скоро и нежданно да еще по нынешним временам, можно попасть самому и в долгий ящик» (Там же. Л. 90). Он торопится записать все, что он знает о жизни драматурга. В Рукописном отделе ИРЛИ хранятся статьи, заметки и наброски Минина. Много лет спустя материалы из французского архива Сухово-Кобылина подтвердили достоверность абсолютного большинства фактов и наблюдений Николая Васильевича.

В конце 1927 года Минин предложил петроградской «Красной газете» статью «Сухово-Кобылин», начинавшуюся трагическим признанием драматурга: «Я родился под черным флагом!» Если бы статья была опубликована, читатели узнали бы неизвестные в ту пору факты из биографии Сухово-Кобылина, услышали бы горячую отповедь Минина: «К публике, к читающей публике, к тем, кто насладился его пьесами, обращаюсь я с самой искренней просьбою: Не верьте бездоказательным писаниям; судите своим умом и сердцем» (Там же. Лл. 50, 52—53).

Но «Красная газета» и не подумала опубликовать статью Минина. Видимо, безуспешным было его обращение и в другие издания. В эпоху тотальной идеологизации, большевистского жонглирования
историческими событиями реальные факты мало кого интересовали.

Только Борис Львович Модзалевский (1874—1928) — знаменитый публикатор и комментатор историко-литературных документов ХIХ века, один из создателей Пушкинского Дома — понял, какой бесценный кладезь знаний у Минина. 16 декабря 1926 года Модзалевский торопит Гроссмана (тот первым начал научное изучение биографии и творчества Сухово-Кобылина): «Спешите в Пб., чтобы использовать Н. В. Минина; я говорил с ним о Вас и он готов сообщить Вам все, что знает, а знает он очень много и твердо»10.

Не дожидаясь приезда явно не спешащего Гроссмана, Модзалевский сам беседует с Николаем Васильевичем, подробно расспрашивает его о Сухово-Кобылине.

Лишь спустя год, после третьего настойчивого напоминания Модзалевского, Леонид Гроссман приезжает в северную столицу и записывает воспоминания Минина. Записывает, к сожалению, очень кратко, конспективно. Увлеченный своей романтической версией о Сухово-Кобылине как убийце Симон-Деманш, ученый спрашивает своего собеседника больше всего о судебном деле, а о нем-то Минин мог знать только понаслышке. И фиксирует Гроссман в основном те наблюдения Николая Васильевича, которые хоть как-то совпадали с придуманной литературоведом легендой11. Разумеется, Леонид Петрович никогда не примыкал к передовому полку официальных советских истолкователей литературы, кои тасовали реальные факты по цекистской идеологической прихоти, но его не очень-то занимало капитальное изучение биографии писателя.

Гроссман не раз встречался с Мининым, как видно из письма Евгении Николаевны Мининой («Надеюсь, Вы не забыли Ваши встречи с моим отцом Ник. Вас. Мининым <...>»12), написанного 22 мая 1936 года, уже после смерти отца; помог ему напечатать занимательный очерк «Как Некрасов научился играть в карты»13.

Но уникальные познания Николая Васильевича Минина — «Первого друга и дорогого Сомыслителя» Сухово-Кобылина, первого биографа и библиографа великого русского писателя и философа — так никогда и не потребовались самой передовой советской науке.

 

В. СЕЛЕЗНЕВ

г. Саратов

 

 

 

1 Рембелинский А. М. Еще о драме в жизни писателя//Русская старина. 1910. № 5. С. 282.

2 Сухово-Кобылин А. Дело. Лейпциг, 1861. С. 82.

3 Из записок сенатора К. Н. Лебедева//Русский архив. 1910.
Кн. 2. С. 316, 456. Вся августовская запись была изъята из дневника, печатавшегося в «Русском архиве» в 1888 году (Кн. 2. С. 144), по приказу начальника Главного управления по делам печати Е. М. Феоктистова.

4 Русский архив. 1888. № 4. С. 619.

5 Русский архив. 1910. Кн. 2. С. 316, 456.

6 РГИА. Ф. 1405. Оп. 51. Ед. хр. 4578. Лл. 165—165об.

7 Там же. Л. 175.

8 Там же. Лл. 170, 175об.

1 Рукописный отдел ИРЛИ. Ф. 186. Ед. хр. 11. Л. 43. В дальнейшем ссылки на этот фонд даются в тексте статьи.

2 Письма А. В. Сухово-Кобылина к родным//Труды Публичной библиотеки СССР им. Ленина. Вып. III. М., 1934. С. 257.

3 РГАЛИ. Ф. 438. Оп. 1. Ед. хр. 268. Лл. 1—2об.

4 РГАЛИ. Ф. 438. Оп. 1. Ед. хр. 289. Лл. 1—2об.

5 Энциклопедический словарь/Изд. Брокгауз Ф. А. и Ефрон И. А. Т. ХХХII. Пб., 1901. Стлб. 139—140.

6 Сухово-Кобылин А. В. (Литературный портрет)//Вестник и библиотека самообразования. 1903. № 20. С. 874, 877—880.

7 Амфитеатров А. В. Сухово-Кобылин//Амфитеатров А. В. Литературный альбом. СПб., 1904. С. 31—48; Изд. 2-е, доп. СПб., 1907.
С. 79—96.

8 Красная газета. Вечерний выпуск. Л., 1927. 4 сентября.

9 Ежегодник петроградских государственных театров. Сезон 1918—1919. Пг., 1920. С. 125—156.

10 РГАЛИ. Ф. 1386. Оп. 1. Ед. хр. 105а. Л. 4.

11 См. об этом: Вопросы литературы. 1997. № 4. С. 369—378.

12 РГАЛИ. Ф. 1386. Оп. 1. Ед. хр. 104. Лл. 1—3.

13 Минин Н. Как Некрасов научился играть в карты//Огонек. 1928. № 3. С. 19.

Версия для печати