Многие классические произведения в наше время стали детским чтением: «Дон Кихот», «Робинзон Крузо», «Всадник без головы», сказки Пушкина... Но есть и обратный процесс, когда детские книжки привлекают внимание солидных ученых, отыскивающих в них бездну премудрости. Правда, это все больше относится к текстам английских авторов — Кэрролла, Милна, Льюиса...
Наша детская литература считается более простецкой, лишенной второго плана. В лучшем случае за ней признают способность понятным языком объяснять некоторые законы общественной жизни. И лишь немногие книжки, написанные для детей «взрослыми» авторами диссидентского толка — Аксеновым или Гладилиным, — считались вещами с подтекстом, кукишем советской власти в кармане.
Но не пора ли взглянуть по-новому и на такие привычные шедевры, как «Золотой ключик», «Волшебник Изумрудного города», стихи Чуковского, «Старик Хоттабыч»? Обратим внимание на время выхода названных книг. «Буратино» — 1936 год, «Хоттабыч» — 1938, «Гудвин» — 1939, «Краденое солнце» — 1935... Добавим сюда «Приключения капитана Врунгеля» (1939), повести и рассказы Гайдара — и увидим, что расцвет детской литературы у нас совпал с годами самого мрачного террора.
Много уже сказано о тоталитарной ментальности советских писателей, о попытках компенсировать ужасы происходящего светлой и радостной картиной иной жизни, наконец — о ценности литературного произведения безотносительно ко времени его создания. Все это верно. И все же — неужели никто из советских писателей этого жанра не пытался во внешне безобидной форме сказки прокричать то, что терзало его душу? Или последняя у всех у них напрочь атрофировалась?
Детские книги нуждаются во взрослых читателях. Но мы, увы, раскрываем их в основном до тех пор, пока наши чада не научатся читать сами. И потому редко обращаемся к знакомым с юных лет произведениям для младших школьников — иначе могли бы заметить там массу интересного.
Например, лагинский «Старик Хоттабыч» в последнее время стал доступен читателю в первозданном виде. Прежде его печатали в редакции 50-х годов, обогащенной рядом идейно выдержанных сцен. Таких, как перечисление Героев Соцтруда или наказание американского миллионера Ванденталлеса. Зато почти на четыре десятилетия исчезла замечательная глава о визите Вольки и Хоттабыча в парикмахерскую.
Напомним: Волька Костыльков решил избавиться от подаренной джинном бороды. Парикмахер откровенно издевается над мальчиком, вместе с ним гогочут другие цирюльники, клиенты и зеваки. Разгневанный Хоттабыч превращает глумливую толпу в стадо баранов, загромоздившее улицу. Водители автомашин «очень нелестно отзываются о внезапно появившемся стаде и его возможных хозяевах». Но тут возникает сотрудник НИИ овцеводства и смело заявляет, что бараны принадлежат институту. И вот милиционер отряжает двух дворников загнать недавних людей «в чистый, высокий и светлый хлев».
«Любые другие бараны были бы в восторге от этого комфортабельного помещения, от обильного и разнообразного корма, от чистой и вкусной водопроводной воды в чудесных просторных корытах. Но наши бараны шумели, метались по хлеву, нарочно влезали в корыта с водой и топали копытами...»
Ученый-овцевод строит в отношении дивных животных (превосходная порода времен царя Сулеймана — это в 1938 году!) далеко идущие планы: «Одного из них придется, пожалуй, зарезать, чтобы проверить качество мяса...» Обезумевших жертв научного коммунизма приковывают за ноги к стойлам, а кандидат наук пишет статью для журнала «Прогрессивное овцеводство»...
Согласитесь, что данная сцена сопоставима если не с булгаковским «Собачьим сердцем», то по крайней мере с зощенковскими «Приключениями обезьяны». А поскольку она сюжетно была завязана на главную линию повести, то Лагину пришлось сильно переделывать несколько глав книги. Во втором издании Вольку просто бреют, и все. Наше бытовое обслуживание отныне стоит на высоте!
Булгаков вспоминается и в главе, действие которой происходит в цирке. Что китайского фокусника Мей Ланьчжи (Мей Ланьфан — актер, выступавший в те годы в Москве) во имя великой дружбы заменил «русский итальянец» Сидорелли — это полбеды. Но вот двух абзацев, исчезнувших в новой редакции, искренне жаль. Судите сами: в разгар Хоттабычева сеанса чудес в действие вмешались двое молодых людей. По приглашению администрации они еще в начале представления вышли на арену, чтобы следить за фокусником. На этом основании они уже считали себя специалистами циркового дела и тонкими знатоками черной и белой магии.
Один из них развязно подбежал к Хоттабычу и с возгласом: «Я, кажется, понимаю, в чем дело!» — попытался залезть к нему под пиджак, но тут же бесследно исчез под гром аплодисментов ревевшей от восторга публики.
Такая же бесславная участь постигла и второго развязного молодого человека.
Уж не предположить ли, что Лагин каким-то образом был знаком, пусть не из первых рук, с текстом «Мастера и Маргариты»? Или в конце 30-х многими писателями владела тайная мысль прищучить органы ГБ хотя бы эзоповым языком? Но ведь описание творимых Хоттабычем волшебств явно напоминает нам о Воланде... Потаенный Булгаков, как мы теперь знаем, прорывался отзвуками во многих легальных книгах 50-х годов. Но Лагин, словно споря с фразой о несгораемости рукописей, вычеркнул в ту пору то, что было им открыто сказано едва ли не первым.
Ладно, «Хоттабыч» долгое время печатался в приглаженном виде, без баранов в парикмахерской и сексотов в цирке. А «Волшебник Изумрудного города»? Пусть это пересказ американской книги, но аналогия между Гудвином и Сталиным от того не становится слабее. Судите сами...
«...Он управляет Изумрудным городом мудро и хорошо. Однако для тех, кто приходит в город из пустого любопытства, он ужасен...»Незадолго до этого Москву посетили живые класси-
ки — Андре Жид и Лион Фейхтвангер. Первый написал о поездке в СССР нелицеприятно, и был объявлен праздным буржуазным писакой. Второй нашел в вожде большевиков требуемые мудрость и достоинство.С тех пор гостям СССР, не говоря уж о его гражданах, было предписано средство, изобретенное могучим волшебником:
«...Без очков вас ослепит великолепие Изумрудного города. Даже все жители города носят очки день и ночь. Таков приказ мудрого Гудвина. Очки запираются на замочек, чтобы никто не мог снять их».
Путников даже через очки (на самом деле благодаря им)
ослепляет блеск Изумрудного города. Дома и мостовые — из зеленого мрамора с изумрудами, жители в зеленой одежде, кожа с зеленоватым оттенком, и даже солнце светит зелеными лучами. Заменим зеленый цвет красным и оценим впечатление...Главный секрет могущества Великого и Ужасного — в готовности людей считать его таковым. (Много позже Фазиль Искандер во взрослой сказке «Кролики и Удавы» выразит это формулой «Их гипноз — это наш страх».) Бывший актер, променявший свое ремесло на ярмарочный показ воздушного шара, приземлился в незнакомой стране. «Отовсюду сбежался народ и, видя, что я спускаюсь с неба, принял меня за Великого Волшебника. Я не разубеждал этих легковерных людей. Наоборот, я вспомнил роли царей и героев и сыграл роль волшебника довольно хорошо для первого раза (впрочем, там не было критиков!). Я объявил себя правителем страны, и жители подчинились мне с удовольствием...»
Чтобы харизма не рассеялась, Гудвин тоже находит верное решение.«Мне пришло в голову, что если я буду близок к народу, то во мне разгадают обыкновенного человека. А тогда кончится моя власть. И я закрылся в тронном зале и прилегающих к нему комнатах... Через несколько лет народ забыл мой настоящий облик, и по стране пошли обо мне всевозможные слухи».
И даже когда обманщик раскрывает Элли и ее друзьям свою тайну, те продолжают считать его волшебником. А назначенный в преемники Страшила с мозгами из отрубей («настолько умный, что ум не помещался у него в голове и вылезал наружу в виде иголок и булавок») вызывает у жителей Изумрудного города чувство восхищения:
«— Нет в мире другого города, правитель которого был бы набит соломой!»
Уж не смотрел ли господь Бог, посылая России Никиту-чудотворца, в книжку Волкова? А ведь Страшилу потом еще сменяет Солдат, который клянется не оставлять своего поста ни на минутку и даже есть и спать обещает на троне, дабы никто не захватил власть. Чем, скажите, не Л. И. Брежнев? Разве что вместо густых бровей гордость солдата составляла пышная борода...
Разумеется, в «Волшебнике» содержится масса других намеков, аллюзий и реминисценций, отнюдь несводимых к насмешкам над «культом личности». В начале 80-х у нас вышел в свет замечательный исследовательский труд Мирона Петровского «Книги нашего детства», автор которого разбирает, наряду с книгой Волкова, «Крокодила» Чуковского, «Золотой ключик», «Человека Рассеянного», «Сказку о Пете и Симе» Маяковского. Но в то время нечего было и думать отыскивать в детских книжках политические намеки на репрессии. И Петровский, блестяще выявляя в куклах Карабаса Барабаса театр Мейерхольда, а в образах сказки Толстого усматривая пародию на Кэрролла, по тем же причинам не касается куда более прозрачных вещей.
«Ворвались два добермана-пинчера, сыщики, которые никогда не спали, никому не верили и даже самих себя подозревали в преступных намерениях...»Написано, напомним, во время подъема «ежовщины».
«Буратино болтал ногами, умолял сказать — за что? за что? Сыщики отвечали:
— Там разберут...»
В отделении деревянному мальчику предъявляют набор статей:
«— Ты совершил три преступления, негодяй: ты — беспризорный, беспаспортный и безработный. Отвести его за город и утопить в пруду». Напомним, что в это время действовал УК, допускавший смертную казнь начиная с 12 лет, население было повязано паспортной системой, а беспризорники и безработные считались ликвидированными как класс.
Должно быть, близко к сердцу читатели тех лет принимали и сцену, в которой Карабас Барабас жалуется начальнику города:
«— Злейший враг (народа? — Г. и В. К.), старый шарманщик Карло. Он украл у меня три самые лучшие куклы, он хочет сжечь мой знаменитый театр, он подожжет и ограбит весь город, если его сейчас же не арестовать...»
Переделывая в 1938 году сказочную повесть в пьесу для детского театра, Толстой кое-где добавляет красок. Карабас обращается к детям: «— Кто выдумал, что я страшный? Я добрый человек, я веселый человек — Карабас Барабас, друг детей... Дети видят меня даже во сне...» В то же время пьеса кончается перемещением героев в СССР, а злодеи ликвидируются как класс — проваливаются в тартарары...
При взгляде под определенным углом начинают звучать по-иному имена Карло и Джузеппе, напоминая об основателе научного коммунизма и творце его «полной победы». Карло в пьесе играет добрым людям «веселый вальс, все тот же, все тот же вальс на закате дня». «Эта песенка, — вздыхает он, — про счастливую страну, где старикам живется легко... а вот я и забыл, как называется эта страна...»Любопытно также, что Джузеппе — столяр, человек топорной работы, умом не блещущий, Карло же отличается душевностью и склонен к рассуждениям.
В ином стиле представлена мрачная атмосфера сталинских репрессий в «Краденом солнце» Чуковского:
Наступила темнота,
Не ходи за ворота:
Кто на улицу попал —
Заблудился и пропал.
Нет красного солнышка, и живая жизнь исчезла с лица земли:
Только раки пучеглазые
По земле во мраке лазают,
Да в овраге за горою
Волки бешеные воют.
Почти прямая перекличка с написанным чуть раньше мандельштамовским«Мы живем, под собою не чуя страны»: «Тараканьи смеются усища... Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет...»
Вся надежда на русского Медведя, который один способен победить южного злодея — Крокодила.
Но Медведю воевать неохота:
Ходит-ходит он, Медведь, вкруг болота...
Лишь после долгих уговоров косолапый берется журить похитителя:
Ишь разбойничья порода:
Цапнул солнце с небосвода
И с набитым животом
Завалился под кустом
Да и хрюкает спросонья,
Словно сытая хавронья.
Пропадает целый свет,
А ему и горя нет!
В 35-м Германия уже была в руках Гитлера, и текст Чуковского можно было преподнести как аллегорию борьбы с фашизмом. Но может быть, все это позднейшие домыслы и Корней Иванович ничего такого не имел в виду?
Но вот написанный еще в 1922 году «Тараканище» — практически на ту же тему. «Покорилися звери усатому (чтоб ему провалиться, проклятому!)» Разве что спасителем выступает Воробей, прилетевший «из-за синего лесочка, из далеких из полей» — не во главе ли эмигрантской армии?
Впрочем, совсем не обязательно строить гипотезы о замыслах авторов. Можно просто читать вместе с детьми давно знакомые книги и находить в их персонажах сходство с теми, кто до сих пор не перестал быть актуальным для россиян. Если о них
не забывать, они рано или поздно станут лишь достоянием истории.
Георгий КУЗНЕЦОВ , Виктор КУЗНЕЦОВ
