Определение черт литературной техники Даля позволит и выяснить его место в развитии нашей словесности, и получить свидетельства закономерности самого этого развития — такова цель литературоведения как истории и критики литературы.

Я исхожу из мысли: словесность развивается взаимодействием двух типов художественной речи — стихового и прозаического. В одни эпохи преобладает эстетика стиха, в другие — прозы. Подобная схема, вероятно, присуща любой национальной литературе. В русской ее несомненное действие наблюдаемо примерно со второй половины ХVIII столетия и длится до начала 30-х годов ХIХ. Это была первая стиховая эпоха. Вторая пришлась на конец ХIХ века (начало 90-х годов) и завершилась 20-ми годами ХХ века¹.  После этого, хотя схема сохранилась (эстетические законы неотменяемы), ее действие было искажено, и это, кстати, тоже предмет для анализа: искажение эстетических закономерностей.

В эпоху стиха писатель — прежде всего стихотворец. Проза — технический язык, вспомогательное средство. В записной книжке Батюшкова есть наблюдение: «Чтобы писать хорошо в стихах... надобно писать прозою, но не для публики, а записывать просто для себя»² .

Проза для публики — еще не занятие серьезного автора, о романах он и не заикается, это не литература, как и проза пока не считается искусством. Один из виднейших тогдашних теоретиков писал: «Проза — есть обыкновенный язык, которым говорят люди»³. 

Родившиеся в последней четверти ХVIII века и в первое десятилетие Х1Х чаще становились стихотворцами; прозаики на втором плане. Зато родившиеся в конце первого десятилетия и во втором — явные прозаики, хотя по эстетической инерции свой литературный путь начинают стихами (Гоголь, Тургенев).

Эти закономерности видны в творчестве Пушкина. До работы над «Онегиным» он — чистый поэт, и «Онегин» задуман как поэма. Однако автор быстро переназывает жанр: не поэма, а роман, правда в стихах. К прозе Пушкин шел, согласно глубокому наблюдению Б. М. Эйхенбаума (статья «Путь Пушкина к прозе», 1923), от стиха, и в «Онегине» не однажды звучат признания в интересе к прозе. Кроме того, именно Даль сообщает о намерениях Пушкина:

«...Он... усердно убеждал меня написать роман и повторял: “Я на вашем месте сейчас бы написал роман, сейчас; вы не поверите, как мне хочется написать роман. Но нет, не могу: у меня их начато три, — начну прекрасно, а там недостает терпения, не слажу”»⁴. 

В таком эстетическом контексте следует рассматривать литературную технику самого Даля. Подобно большинству литераторов поколения 1799—1809 годов, и он начинал стихами. Его первая крупная проза, «Цыганка» (1830), открывается — по упомянутой эстетической инерции — стихотворным посвящением «Тебе», типичным приемом стиховой эпохи
10—20-х годов, сохраняющимся и в 30-е. Так Пушкин на-чинает «Руслана и Людмилу» и «Онегина». В 1835 году
Н. Ф. Павлов, известный прозаик 30—40-х годов, тоже начинавший стихами (и продолжавший, в отличие от Даля, писать их в 40—50-е годы, но снискавший известность именно прозой), пишет три повести и одну из них, «Именины», открывает стихотворным посвящением; Н. А. Полевой предпосылает «Живописцу», повести 1833 года, двойной стихотворный эпиграф.

У Даля следы эстетики стиха остались в структуре «Цыганки»: из ее 13 глав к 9 даны стихотворные эпиграфы, к
2 — пословицы и поговорки и только к оставшимся 2 эпиграфы — чистая проза.

Эстетическая зависимость от стиха проявляется у Даля еще в одном признаке — в названии прозаической вещи. Мне известно несколько примеров (полагаю, их должно быть больше), когда в прозе используется заголовок (тема) стиха. «Цыганка» Даля повторяет название поэмы Баратынского 1830 года; «Мазепа», исторический роман Ф. Булгарина (1834), есть отзвук «Полтавы» Пушкина (1829); рассказ В. Одоевского «Бал» (1833) — своеобразная реплика одноименного стихотворения А. Одоевского (1830).

Даль проделывает путь от стиха к прозе, типичный для многих прозаиков его поколения. Об этом и пойдет речь.

Первая и, вероятно, самая важная черта: Даль не создал большой формы, романа, остался в границах небольшого произведения — повести, рассказа, очерка. У него нет даже попытки разработать сложную словесную конструкцию: с множеством героев, несколькими повествовательными линиями, как будет свойственно в начале второй половины ХIХ века новому русскому роману. Повествовательная структура Даля проста: один центр (главный герой) и все действие из этого или около этого центра. Лермонтов в «Герое нашего времени» разрушал именно такую схему, вводя нескольких рассказчиков (проезжего офицера Максима Максимыча, самого Печорина), хотя подлинным предметом изображения был все же один герой. И у Даля есть попытки отойти от первоначальной (и устаревшей) схемы в повести «Павел Алексеевич
Игривый» (1847), где появляется еще один центр в лице ге-роини.

Вторая черта — использование традиционных повествовательных схем, которые были б мало или совсем незаметны в романе с несколькими линиями (центрами) действия (у Достоевского или Толстого). Писателям переходной эпохи, идущим к прозе от стиха, большая форма не дается вследствие «стиховой выучки», развивающей навык языка, а некомпозиции. Поэтому пользуются традиционными схемами, среди них анекдот (происшествие); пословица (нехитрая житейская история с басенной моралью), развернутая в рассказ; экзотическое описание (очерк). Иногда Даль попросту нанизывает несколько однотипных историй («анекдотов», «пословиц») одна на другую — таковы рассказы 40—50-х годов, когда, замечу, заявило о себе новое поколение прозаиков-романистов. На их фоне видна архаическая литературная техника Даля, которая, однако, была новаторской на фоне его современников-ровесников.

Его рассказам свойственно использование анекдота — короткой истории с неожиданным финалом («Поверка», «Смотрины и рукобитье», 1848); отсутствие психологии, но чистая занимательность, как и подобает анекдоту; дополнительный интерес нередко вызван языком — явным наследием стиховой школы, что автор применяет с особым «игровым» мастерством, определяя надолго один из путей русской прозы, вплоть до Лескова и Ремизова. В частности, из рассказа «Бедовик» (1839): «…поймал в 1812 году семь возов миродеров, то есть, мародеров, с семью возами клади…». Совершенно лесковская манера, например, в «Левше», где микроскоп именуется мелкоскопом. Впрочем, связь этих писателей давно замечена: «Именно у Лескова мы видим новое артистическое начинание, расцветшее необычайно пышным цветом из ростков, посеянных и взращенных впервые В. И. Далем»⁵. 

Отдельно следует сказать об экзотике в качестве литературного приема: им широко пользуются как средством обновить примелькавшуюся эстетику. Одним из проверенных ресурсов таковой экзотики служит этнографический материал, чужой или отечественный. У Даля много подтверждений. В «Цыганке» он, во-первых, с очевидным умыслом перечисляет: «Население довольно пестро и разнообразно, наши солдаты, жители—молдаване, бояре в шапках с пивной котел, греки, армяне, сербы, албанцы, или так называемые арнауты, которые одеваются совершенно по-турецки…»

Во-вторых, сами цыгане, Радукан и Кассандра, — тоже фигуры экзотические, в прозе интерес к цыганам еще не ослабел, как, вероятно, произойдет через десять лет, и Лермонтов в «Герое нашего времени» выведет не цыганку, а горянку, чувствуя, что цыгане становятся литературным штампом. Чтобы обновить его, цыган помещают в непривычный для них контекст (Лесков в «Очарованном страннике», Толстой в «Живом трупе»).

Затем Даль находит экзотику в этнографии своей, а не чужеземной: Южный Урал («Русский казак»), Чувашия («Сухая беда»). После Даля так сделает Мельников-Печерский («В лесах», «На горах», где роль цыган исполняют староверы), а до Даля — Ф. Булгарин, изобразивший в «Иване Ивановиче Выжигине» быт киргизов.

Примечательны два рассказа Даля: «Двухаршинный нос» (1856) и «Мертвое тело» (1857). Для первого характерны:
1) разговорный язык, хотя один из собеседников — фиктивная, «подставная» фигура, необходимая, чтобы «провоцировать» первого на рассказы о разных происшествиях — своего рода рецидив техники «Декамерона»; 2) несколько историй (анекдотов) нанизаны на стержень (техника «Повестей Белкина»), который может быть сколько угодно длинным, но и прервать можно в любой момент.

Второй рассказ нельзя и сравнивать с первым по мастерству. Это вообще один из лучших рассказов Даля. Здесь тоже соединены анекдоты, но каждый заканчивается неожиданно. В одном случае ждем смерти солдата, а он жив-здоров, и «мертвое тело» оказывается метафорой, сродни идиоме «мертвецки пьян». В другом случае, продолжающем первый (в отличие от ничем сюжетно не связанных историй первого рассказа), читатель не ждет смерти персонажа, а все кончается именно так: баба взваливает заболевшего старика на дровни, везет к реке и сталкивает в прорубь: «Авось Господь не взыщет».

Рассказ, повторяю, написан мастерски, но таких вещей у Даля не много, ибо в переходные — от стиха к прозе — эстетические эпохи построение (композиция) отстает от эстетики чистого языка. В 60-е годы проза Даля так и не двинется дальше уже опробованных приемов. Их общее определение дал Гоголь. Его оценка важна и тем, что оба принадлежали к одному литературному поколению (1799—1809). «Ему стоит, не прибегая ни к завязке, ни к развязке, над которыми так ломает голову романист (от себя замечу, схвачена действительно существенная проблема новой русской прозы. —
В. М.), взять любой случай... чтобы вышла сама собой наизанимательнейшая повесть. По мне, он значительней всех повествователей-изобретателей»⁶. 

Замечание в сторону: значительней всех изобретателей, поскольку Гоголь сам не был таким, не был новатором, его тянуло к «позапрошлой» форме, и не зря К. Аксаков почувствовал в его манере близкое Гомеру.

«…Взять любой случай...». Даль так и работает, в 60-е годы этот тип распространен, его усвоят «шестидесятники», которые все — рассказчики «случаев» и почти все имеют за душой неоконченный роман (Ф. М. Решетников, «Горнорабочие», 1866, «Свой хлеб», 1870; А. И. Левитов, «Сны и факты», 1870; В. А. Слепцов, «Хороший человек», 1871). Закончить мешает отсутствие навыка к «завязке-развязке», на сей раз связанное не с эстетикой стиха, а с развитием «неглавной» к тому времени линии литературы, одним из столпов которой был Даль.

Издавая в 1861 году свои сочинения, он собрал некоторые рассказы под общим заголовком (подсказан А. А. Краевским) «Картины русского быта». «Картины» сродни «любому случаю», и Даль постоянно пользуется этим приемом. «Очерк», «случай», «картина» появляются в эпохи, когда возникает потребность в новой прозе, и, сыграв свою роль, уходят на второй план в силу ограниченности эстетических средств (так и произошло с прозой «шестидесятников»). Однако с помощью таких приемов удается обновить язык и ввести новый художественный материал. Опыт Даля — своего рода энциклопедия подобных приемов⁷. 

Вскользь я упоминал, что язык — одна из проблем при переходе от стиха к прозе. Именно в этой области заслуги Даля особенно значительны. Вскоре после «Цыганки» он публикует «Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные казаком Владимиром Луганским. Пяток первый» (СПб., 1832).

Курсивом я выделил слова, которыми автор, невольно для себя, определил особенности и своего языка, и языка поколения прозаиков, шедших к прозе от стиха.

Передача на письме устного материала. С этим приемом сталкиваемся у многих писателей конца 20-х и начала 30-х годов. Пушкин в «Повестях Белкина» (1831) пишет, что автор повестей, Белкин, записал все эти истории со слов рассказчиков,встреченных в разное время. «Двойник» А. Погорельского (1828) построен как разговор двух собеседников, по очереди рассказывающих истории. «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя (1831) — нанизанные одна на другую истории, повествуемые одним рассказчиком. Лермонтов в «Герое нашего времени» и Достоевский в «Бедных людях», принадлежа к другому литературному поколению, все еще используют эту форму — наследие 20—30-х годов.

Приноровление к быту житейскому. Фантастическое исчерпывало эстетические ресурсы (Пушкин в «Гробовщике» уже пародирует увлечение им, хотя одновременно Гоголь на фантастическом строит «Вечера», перемежая, впрочем, фантастику самым что ни на есть бытовым материалом), поэтому оно перешло в литературную сказку (Погорельский, Даль, Одоевский) — безусловно, побочная линия главного движения тогдашней прозы. От фантастики быстро переходят к бытовизации, чего, например, Даль даже в сказках добивается с помощью языка. В не сказочной же прозе у него появляется множество деталей «низкого быта», героев простого звания — ни того, ни другого не было с такой насыщенностью в предыдущей прозе. Вот рассказ «Находчивое поколение» (1843). Его герой, француз, попадает в Россию и, не зная ни слова по-русски, прекрасно устраивается благодаря находчивости и открытому нраву. Фамилия француза Петитом, то есть «маленький человек» (petit homme) — похоже, именно Даль вводит это понятие в литературный обиход.

Интенсивная бытовизация есть характерная черта литературной техники Даля. До таких вещей, как «Бедовик» (1839), «Вакх Сидоров Чайкин» (1843), в русской прозе не было провинциального городского дворянства. Ближайшим продолжателем Даля, несомненно, явится Салтыков-Щедрин с «Губернскими очерками» (1856—1857).

 Язык — самый заметный прием литературной техники Даля, то, что он назвал «разукрашенностью» (далекий аналог термину «орнаментальность», употребляемому теоретиками 20-х годов ХХ века). Даль едва ли не первый русский автор, специально работавший над «изукрашенностью» (Вельтман и Сенковский, тоже «украшавшие» язык, уступают ему именно языковой изобретательностью). Как раз с этим связаны два далевских творения, обеспечивших ему известность по сей день: «Пословицы русского народа» (1861—1862) и «Словарь живого великорусского языка» (1863—1867) — побочные продукты его прозы.

Языковая стихия у Даля очень разнообразна. В «Цыганке» — изобилие иноязычных слов (французских, молдавских, турецких, греческих). «Виольдамур» (1844) насыщен музыкальной терминологией. В «Сказках» откровенна игра языком с помощью просторечия, жаргона, областных слов. Вот из «Сказки о бедном Кузе Бесталанной Голове» (1836): «Будунтай-переметчик осерчал, стал браниться по-своему, по-вятски: «Чего талы [глаза] натаращил на меня, блябла [оплеуха] те в ухо, чтоб тебя комуха [лихорадка] в ромух [тряпицу] свернула! Чтоб тебя уроса [упрямца] в вицу [хворостину] иссушила да шоры [индейки] и сильки [цыплята] пупочки с тебя поклевали». Много пародий на старую, отживающую языковую эстетику: «Было поздно, когда мы улеглись; еще позднее, когда успокоилось несколько изнеможенное, мечтательными предприятиями взволнованное воображение мое и погрузилось в полусонное забытье, то есть, говоря по-русски, когда усталость меня одолела и я уснул».

Похоже пародирует уходящую языковую манеру О. Сомов в повести «Матушка и сынок» (1831), соединяя романтическую лексику с просторечной: «— Ужели вы думали найти во мне тайного соблазнителя невинности? Нет! Клянусь… Дочь ваша будет подругою моей жизни — или никто в мире. — Ну то-то же! — молвила просвирня, поняв из этих не совсем ясных для нее слов, что дело шло о законном супружестве».

К разновидностям пародии, свидетельствующей об отживании старого языка и одновременно расчищающей путь новому, относится цитирование документов, архаический слог которых воспринимается почти как эстетический феномен. «Раз, помню, досталось мне перебелять огромное предположение одного весьма известного сановника о том, чтобы для исправления народной нравственности забить в кабаках наглухо двери и сделать только стойки в окнах, прямо с улицы. Рассуждение это начиналось словами: «В предмете том, поелику, ибо и в тех видах для соблюдения казенного интереса…» и прочее».

Главный герой «Бедовика», Евсей Стахеевич Лиров, житель губернского города Малинова, читает донесение: «такой-то противозаконно застрелился, отчего ему от неизвестных причин приключилась смерть; а при освидетельствовании оказалось: зубы частию найдены близ науличного окна, прочие же челюсти как будто из головы вовсе изъяты и находятся на отверстии лба; потолок на второй половице прострелен дырою...».

Писатель дает сноску: «Для любопытных я храню  донесение это в подлиннике». Так Пушкин в «Дубровском» (1833) вводит в роман подлинное судебное решение — новый язык искали, используя старый в ином для него контексте.

Наконец, Даль занимается прямым обыгрыванием слов, не однажды напоминая лингвистические игры футуристов. Это, я полагаю, последствие прозы, идущей от стиха, где такая игра выглядит особенно ярко. Вот он характеризует человека, который сам не понимает то, что пишет: «Это был секретарь в полном смысле слова, потому что все, что он писал, оставалось даже для него самого ненарушимым секретом» («Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту», 1843). «Какой-то бесплотный бес в виде вихря носит по городу и перепутывает на каждом перекрестке городские вести и сплетни, — в таком городе, подумал я, не уберешься от этих швей — прошу наборщика не сделать в этом слове опечатки, — пусть их плетут» («Вакх Сидоров Чайкин»).

В некоторых же случаях писатель применяет абсурдный гротеск, как будет свойственно обэриутам — последним представителям эпохи перехода от стиха к прозе. «У Онуфрия был еще… какой-то племянничек, недавно прибывший в Малинов на попечение старика… Этот повеса, воспользовавшись отдыхом сюртука, намочил ему воротник хорошенько водою, посеял крес и поливал его… Разумеется, что крес взошел, вырос, и в Малинове рассказывали, будто Онуфрий Парфентьевич сослепу не разглядел этого обстоятельства и явился в присутствие с кресовым воротником» («Бедовик»).

Игра Даля с фонетикой не только его пристрастие, это — один из принципов тогдашней прозы. Так, в частности, поступает Достоевский в «Господине Прохарчине» (1846): исследователи установили, что фамилия главного героя постоянно обыгрывается в тексте, преимущественно в связи со
словом «харчи»⁸.  Даль тоже играет с фамилиями героев: «...один только Корней Горюнов сидит подгорюнясь...» («Бедовик»).

Значение литературной техники Даля определяется еще и тем, что его опыты оказали влияние на современников и потомков, хотя в ряде случаев не исключена одновременность в употреблении одних и тех же приемов.

В «Цыганке» есть эпизод: в трактир, где повествователь дожидается лошадей, входит пехотный майор, приговаривая: «Ничего-с, они греки, если их не поколотить, так они по-нашему-с не разумеют. Я не в первый раз здесь проезжаю, а потому запасся и нанял заранее в стороне, а здесь вы никогда лошадей не найдете».

Это напоминает слова другого пехотного офицера, правда капитана, а не майора, и о нравах осетин, а не греков, — из «Героя нашего времени»: «Ужасные бестии эти азиаты!.. Черт их разберет, что они кричат... А что с них возьмешь? Любят деньги драть с проезжающих... Уж я их знаю, меня не проведут!»

Есть и еще одно явное совпадение Лермонтова с Далем. Начинается «Цыганка» распространенной в прозе 20—30-х годов фигурой повествователя, от имени которого ведется рассказ: «В хорошую летнюю погоду переправился я через Прут в Скуляны». «Герой нашего времени» начинается: «Я ехал на перекладных из Тифлиса».

Наличие нескольких точек соприкосновения — проезжий рассказчик, местные хитрецы, пехотный офицер, экзотическая девушка — дает повод считать, что Лермонтов заимствовал у Даля.

Из повести «Бедовик»: «Был у нас председатель такой, что брал; нынешний, может быть, не берет, а все-таки правда наша держится только на убедительных доводах за подписью князя Хованского...»

Из «Мертвых душ»: «Дело устроено было вот как: как только приходил проситель и засовывал руку в карман, чтобы вытащить оттуда рекомендательные письма за подписью князя Хованского...»

Этот князь управлял государственным банком России, и его подпись стояла на денежных купюрах. Велика вероятность, что Гоголь воспользовался находкой Даля, как и тот пользовался гоголевскими приемами («Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту», например).

Из повести «Павел Алексеевич Игривый» (1847): «На диване лежал человек средних лет, рослый, плотный, видный, в весьма поношенном халате; он читал какую-то истасканную книжонку, или, по крайней мере, держал ее в руках, и сосал погасшую трубку». Почти так начинается «Обломов».

В этой повести Даля вообще слышится что-то от новой прозы, и описание им героинь иногда ближе Тургеневу, то есть младшим современникам, а не литературным ровесникам: «Любаша была среднего роста, гибка и такого приятного очерка в стане, что казалось, было бы легко обнять ее двумя пяденями, приподнять и поставить перед собою на стол. Головка ее была живописна кругом и со всех сторон; светло-русые волосы с пепельным отливом, слегка извиваясь волной по обе стороны пробора, оттеняли немножко азиатское по складу личико, нежное, хотя немножко смугловатое, но с удивительною живостью и яркостью румянца».

А вот наблюдение Даля над крестьянской психологией: «...едва ли проходит спокойно два-три года сряду, чтобы какой-нибудь пустой, нелепый слух, бестолковая молва, бессмысленная сказка — приплетенная самым диким образом, ни к селу, ни к городу, к новому узаконению или постановлению, — чтобы, говорю, какая-нибудь дикообразная сказка не подняла вдруг целые селения на ноги — бог весть куда, в какой-то баснословный край, где нет ни подушного, ни рекрутства» («Хмель, сон и явь», 1843).

В «Войне и мире» Л. Толстой пишет: «...мужики богучаровские имели совсем другой характер от лысогорских... Между ними всегда ходили какие-нибудь неясные толки то о перечислении их всех в казаки, то о новой вере, в которую их обратят... то об имеющем через семь лет воцарится Петре Феодоровиче, при котором все будет вольно и так будет просто, что ничего не будет».

Снова Даль: «...случай был у нас, матушка, вот таки сущая суть: иду я, то есть, от перевозу, так вот, под забором: хотел по делишкам проведать, а уж маленько смеркалось, признаться, — вдруг, матушка, фырк из-под ног собака: таки вот собака, да и полно. Я гляжу: что за притча! откуда ей взяться тут — собака не суть важность, да взяться ей неоткуда, таки ей-богу неоткуда — гляжу вот — шмыг только из-под ног, и нет ее» («Похождения Христиана Христиановича...», 1844).

Через два года Достоевский публикует «Бедных людей»: «Да, маточка, да, родная моя, знать, уж денек такой на мою долю горемычную выдался! Да; подшутили вы надо мной, стариком, Варвара Алексеевна! Впрочем, сам виноват, кругом виноват! Не пускаться бы на старости лет с клочком волос в амуры да в экивоки... И еще скажу, маточка: чуден иногда человек, очень чуден».

Даль нащупывает разговорную интонацию будущей прозы, а не принципы построения сюжета, в чем «переходная» проза не имеет, повторяю, крупных достижений. В цитированном фрагменте Даля нет событий, его содержание укладывается в четыре слова: видел на улице собаку, однако автор пишет несколько строк, ибо важен язык, а не происшествие; интонация, а не действия. На это обратили внимание исследователи: «Сказ расшатывает привычные формы сюжетного повествования и служит средством обновления литературного «языка» и стиля, мотивируя ввод нового речевого материала»⁹. 

Кстати о собаках. В прозе Пушкина и Лермонтова их нет, у Гоголя они появляются эпизодически и не имеют такого значения, как лошади и кошки. Даль первый, насколько я знаю, делает собаку персонажем в «Похождениях Христиана Христиановича...». Позднее эта собака отзовется в «Муму» Тургенева, в «Белом пуделе» Куприна, в «Каштанке» Чехова, «Кусаке» Л. Андреева, «Снах Чанга» Бунина — вплоть до собак у Пришвина и Троепольского.

Если верна гипотеза «переходных эпох» словесности, то в каждой очередной должны повторяться признаки предыдущей. Вторая переходная эпоха пришлась на 90-е годы ХIХ века и окончилась к началу 30-х годов ХХ века. Следовательно, между художественными поисками прозаиков каждой существуют близкие черты. Посмотрим.

В 1843 году Даль публикует рассказ «Жизнь человека, или прогулка по Невскому проспекту». Один из персонажей, «кроме того, что вел для забавы дневник, собирал тщательно все записочки на хорошую ваксу, чернила, на порошки выводить пятна, клопов и прочее, работал также на досуге разные бумажные клееные изделья и сбывал их с рук...».

Эти занятия напоминают некоторых героев прозы К. Вагинова, тоже, разумеется, начинавшего стихами. В «Бамбочаде» (1931), например, Торопуло коллекционирует старинные кулинарные рецепты и вместе с друзьями учреждает «Общество собирания мелочей»: папиросных коробок, спичечных этикеток, старых меню. В неоконченном романе (напомню, еще одна типичная черта прозаиков переходной эпохи) «Гарпагониада» (1933) систематизатор Жулонбин и вовсе коллекционирует диковинки: ногти различных оттенков и размеров, куски хлеба с попавшими туда посторонними предметами, огрызки карандашей, локоны своей дочери.

И герой Даля собирает рецепты, но не гастрономические, а химические, и коллекционирует не сны, как персонаж Вагинова, а загадки — некую разновидность сна. С. Заяицкий (тоже, разумеется, начинавший стихами) в «Жизнеописании Степана Александровича Лососинова» (1929) пользуется приемами, характерными для «эпохи Даля», в том числе фигурой рассказчика, который и является автором «Жизнеописания». В имени этого рассказчика — Сергей Вакхович Кубический — очевиден отзвук имени главного персонажа повести Даля «Вакх Сидоров Чайкин», причем совсем не обязательно считать, будто С. Заяицкий сознательно ориентировался на эту вещь своего предшественника: он мог даже и не знать о ней.

Упомянутые признаки литературной техники Даля свойственны «переходной прозе». Сочинения с такими чертами участвуют в формировании новой эстетики, и с этим феноменом предстоит, полагаю, сталкиваться всякий раз, когда в словесности возникает очередная переходная эпоха.

 

¹ Подробнее: В. И. М и л ь д о н, Лед и пламень. О некоторых закономерностях развития русской прозы ХIХ—ХХ веков. — «Вопросы философии», 1998, № 1.

² К. Н. Б а т ю ш к о в, Избранные сочинения, М., 1986, с. 309. Здесь и далее в цитатах курсив мой.

³ Н. О с т о л о п о в, Словарь древней и новой поэзии, ч. 2, СПб., 1821, с. 433.

⁴ «Разговоры Пушкина», М., 1929, с. 202. Репринт, М., 1991. Составитель отнес эту запись к 1833 году.

⁵ В. Н. И л ь и н, Стилизация и стиль. I. Лесков. – Владимир
И л ь и н, Эссе о русской культуре, СПб., 1997, с. 150.

⁶ Н. В. Г о г о л ь, Собр. соч. в 9-ти томах, т. 6. М., 1994, с. 197.

⁷ На это давно обратила внимание русская критика. Самый последний пример: Н. Л. В е р ш и н и н а, Жанр «физиологии» в творчестве В. И. Даля и традиция русского литературного анекдота. — «Материалы всероссийской научной конференции, посвященной 200-летнему юбилею В. И. Даля», ч. 1, Иваново, 2001, с. 248 и след.

⁸ В. С. Н е ч а е в а, Ранний Достоевский. 1821—1849, М., 1979, с. 164; И. А. А в р а м е ц, Оксюморонный принцип сюжетного построения новеллы Достоевского «Господин Прохарчин». — «Литературный процесс: внутренние законы и внешние воздействия», Тарту, 1990, с. 66.

⁹ В. Г о ф м а н, Фольклорный сказ Даля. — «Русская проза». Сб. статей под ред. Б. Эйхенбаума и Ю. Тынянова, Л., 1926, с. 239.