В № 6 “Вопросов литературы” за 2001 год была опубликована статья В. Оскоцкого “От какого наследства мы не отказываемся”, в которой ставились насущные проблемы, связанные с сохранением литературных и культурных связей между бывшими республиками Советского Союза. В этом номере мы публикуем материалы, авторы которых продолжают начатый, как нам представляется, очень важный и актуальный разговор. Но этими материалами редакция не закрывает обсуждение поднятых проблем.

 

Светлой памяти талантливых литературоведов и замечательных людей — русского Юрия Суровцева
и словака Диониза Дюришина.

1

Статья В. Оскоцкого “От какого наследства мы не отказываемся” поднимает вопросы, которые не могут не волновать каждого, кто был еще совсем недавно причастен к исследованию взаимосвязей литератур народов бывшего Союза ССР, в том числе и автора этих строк. В самом деле, означает ли распад некогда единого союзного пространства и образование на его территории 15-ти независимых, суверенных государств одновременно и “похороны” существовавшей на этой территории общности разноязычных культур, того, что официозная пропаганда называла “единством многонациональной советской литературы”?

Пару лет тому назад в Таллинне, в рамках проводившихся Дней российской культуры, состоялся и “круглый стол” эстонских и русских литераторов. Запомнились два высказывания прямо противоположного свойства, прозвучавшие на этом мероприятии: эстонского критика Акселя Тамма и его московского собрата по перу Льва Аннинского. Первый говорил о “чувстве облегчения”, охватившем его, когда “все это рухнуло”, второй искренне сожалел о распаде былого общего культурного пространства (не “империи” как таковой, а именно культурной, межлитературной общности входивших в нее народов).

И хочется в этой связи задаться вопросом: а была ли реальная общность? Не выдавалось ли желаемое за действительно существующее? Не был ли декларировавшийся советской пропагандой феномен “единства многонациональной совет­ской литературы” расхожим официозным мифом, призванным служить политическому укреплению “империи”? Вопрос стоит того, чтобы попытаться в нем с сегодняшней точки зрения разобраться.

Помочь нам в этом может “проецирование” на “карту” многонациональной советской литературы трех существующих в компаративистике концепций мировой литературы (исходя из принципиального структурного сходства первой и второй). Как резюмировал выдающийся словацкий литературовед Диониз Дюришин, первая концепция — это “литературно-критическая, оценочная и утилитарная, базирующаяся на вершинных явлениях литературного развития, на ведущих авторах и произведениях... Вторая концепция отличается более комп­лекс­ным характером. В противовес оценочной избирательно­сти, она включает все литературные явления, взаимосвязанные и определенным образом соотносящиеся друг с другом... мы называем эту концепцию историко-литературной”. Третья концепция — механически суммирующая, то естьвключающая все литературные произведения всех времен и народов¹.

Следуя логике рассуждений Д. Дюришина, можно было бы сказать, что в первом случае многонациональная советская литература включала бы лишь самые вершинные явления ее национальных литератур, составлявшие ее “золотой фонд” (кроме классиков русской советской литературы, здесь присутствовали бы и такие общепризнанные имена, как Ч. Айтматов, В. Быков, Э. Межелайтис, Н. Думбадзе и т. п., из эстонцев — Ю. Смуул и Я. Кросс). Во втором случае — гораздо более широкий круг произведений писателей народов бывшего СССР, обладавших литературной “поливалентностью”. Следование же третьей концепции более подходит, на наш взгляд, для энциклопедических справочников и изданий, стремящихся к возможно большей фактологической “всеохватности”, нежели для суждений о реальной историко-литературной ценности тех или иных национально-литературных явлений.

Можно было бы даже высказать предположение, что в вершинных достижениях многонациональной литературы бывшего Союза ССР, в их совокупности прорисовывались черты такого духовно-нравственного синтеза, о котором мечталось многим великим умам прошлого (“Когда народы, распри позабыв, / в великую семью соединятся”). И если, как ныне стало очевидно, на уровне партийно-политических тезисов и их реализации подобная мечта обернулась утопией, то в области культуры (не одной лишь художественной литературы) все-таки реально существовали феномены, воспринимавшиеся советскими людьми вне зависимости от их национальной принадлежности как общесоюзное достояние. Назовем хотя бы такие имена из области музыкальной культуры, как Г. Отс, З. Соткилава, И. Кобзон, Р. Паулс и т. п. В литературе весьма показателен пример Юхана Смуула с его “Ледовой книгой” (1959). Чувства и мысли, выраженные эстонским писателем в его антарктическом “путевом дневнике” (традиционном для эстонской литературы жанре “открытия мира” писателем-путешественником “малого” народа — вспомним Ф. Тугласа,
И. Семпера и других), оказались настолько “раскованными”, вызывающими читателя на откровенный диалог и созвучными “оттепельным” настроениям начала 1960-х годов, что породили не только бум литературно-критических рецензий (еще до присуждения писателю Ленинской премии), но и колоссальный поток разноязычных читательских писем (хранящихся ныне в Эстонском литературном музее в Тарту). Не приходится даже говорить о том, что поток этот был спонтанный (включая и письма из-за границы), а отнюдь не организованный какими-либо официозными инстанциями.

Еще в 60-х годах, когда в эстонской печати обсуждался вопрос о возможности экранизации романа-эпопеи А. Х. Тамм­сааре “Правда и справедливость” (1926—1933), покойный ныне академик-кибернетик Борис Тамм высказал мысль, весьма небезынтересную с точки зрения обсуждаемой проблемы. Можно, писал он, экранизировать это крупнейшее произведение эстонского реализма XX века таким образом, что фильм будет интересен всему миру, а можно так, что смотреть его будет интересно лишь жителям хутора Варгамяэ. Совершенно очевидно, что речь идет о глубине и масштабности художественного познания и мастерстве интерпретации национальной жизни и истории. Думается, Яан Кросс (кстати, один из наиболее глубоких знатоков Таммсааре в Эстонии — см. его эссе “Таммсааре — вчера, сегодня, завтра”, 1977) именно потому и сумел стать наиболее выдающимся представителем исторического жанра в эстонской литературе, что, с одной стороны, описание (точнее — художественную реставрацию) жизни даже самых малоизвестных и позабытых деятелей национальной истории и культуры прошлого он умеет всегда “пронизать” некой общезначимой нравственно-философской проблемой, а с другой стороны, органически взаимоувязать национальное с более широким межнациональным фоном. Не случайно теперь говорят, что Кросс открывает эстонцам европейские корни их культуры, а Европе — открывает Эстонию как таковую. Если “Ледовая книга” Смуула оказалась очень “диалогичной” как в общении с широким кругом читателей, так и с тогдашней общесоюзной литературной критикой (находившей в этой книге типологические параллели с “лирической прозой” русских писателей О. Берггольц, В. Солоухина и др.), то историческая проза Кросса отличается очень широкой и разнообразной “поливалентностью” — литературной, культурно-исторической, этико-философской. И если, например, при обсуждении его исторических романов на Совете по эстонской литературе при Правлении СП СССР в Москве (1983) закономерно возникали типологические параллели с современным русским историческим романом (Ю. Давыдова, Б. Окуджавы, Ю. Трифонова и др.), то на симпозиуме в Локкуме (ФРГ, 1989), посвященном лишь одному, хоть и наиболее известному роману писателя — “Императорскому безумцу” (1978), параллели и пересечения “проводились” уже в общеевропейском масштабе². Надо ли говорить, что подобные примеры как нельзя лучше свидетельствуют в пользу той точки зрения, что именно философско-художественный уровень и “поливалентность” литературных произведений (не только внутри-, но и “внелитературная”) дают наибольшие основания для их причисления к “мировой литературе” (а применительно к нашему недавнему прошлому — к общесоюзному достоянию многонациональной советской литературы).

2

С распадом в 1991 году Советского Союза “разбежались” по “национальным квартирам” и все литературы бывших союзных республик. В Эстонии это привело к очередной (таких было уже несколько на протяжении ее истории) перемене национально-культурной ориентации — теперь она вновь обернулась “лицом на Запад”. По объяснимым причинам это повлекло за собой и “отталкивание” (не только в экономике, но и в культуре) от “влияний” “восточного соседа”, что сказалось незамедлительно на книгоиздательском рынке — очень резко упала “переводимость” и рецепция русской литературы, уступив первенство англоязычной литературе. Внутри самой республики эстонская и местная русская литература с тех пор ведут каждая сепаратное существование. Справедливости ради следует отметить, что и в России резко упал интерес к эстонской литературе. Если в 60—80-х годах эстонская литература (в первую очередь проза) переживала своеобразный бум в общесоюзном восприятии, ее переводы на русский язык выходили тиражами в десятки тысяч экземпляров, а статьи, рецензии и обзоры о ней писали многие известнейшие российские критики и литературоведы, используя материал эстон­ской литературы в общесоюзных литературных дискуссиях, многие из которых специально посвящались творчеству “прибалтов” (вспомним хотя бы обсуждения сборника “Эстонская молодая проза” (1978), творчества Я. Кросса, Э. Беэкман и других эстонских писателей), то теперь картина резко переменилась. И дело, думается, не только в политических причинах (хотя сбрасывать их со счетов, конечно, нельзя — влияет и “климат” наших межгосударственных отношений, и погранично-визовый режим, осложняющий книжный и информационный обмен между двумя странами, и многое другое). Нам представляется, что в условиях плюрализма и изобилия нынешнего российского книжного рынка интерес к переводу и изданию литератур бывших союзных республик стал просто “невыгоден” в коммерческом отношении. С другой же стороны, если в условиях советской системы (даже еще в 1980-х годах) “прибалтийский”, и особенно эстонский, литературный плюрализм и модернизм (та же “Эстонская молодая проза”, произведения Э. Ветемаа, М. Унта, А. Валтона и других) оказывался и для критиков, и для читателей интеллектуального склада своеобразной “отдушиной”, выходом из тесных рамок соцреализма, по-своему даже “посредником” новейших западных влияний, то в 1990-х годах из-за отмены идеологической цензуры и широкого проникновения в Россию всех богатств мирового книжного рынка нужда в таком “посреднике” просто отпала.

В Эстонии же, при резком отталкивании от всевозможных “русских влияний” (вспомним и об ограничениях сферы распространения русского языка, хотя на нем говорит примерно треть жителей ЭР), все более заметным стало тяготение к Западу — во всех сферах жизни, включая и культуру. Питер­ский литературовед, бывший таллиннец А. Ф. Белоусов, посетив наш город в 1996 году в связи с юбилейной конференцией, посвященной 175-летию со дня рождения Ф. М. Достоев­ского, в газетном интервью заметил: “Эстония, пожалуй, дальше всех других отъехала от нас на Запад”. Признаки этого наблюдаются во всем — и в изменившейся городской панораме Таллинна, и в “индустрии развлечений”, и в рекламе, и в предлагаемой читателям книжной продукции, и в репертуаре кинотеатров и т. п. Столь быстрая “вестернизация” Эстонии имеет и понятные причины: тут и влияние традиции (Эстония всегда была страной западноевропейского культурного типа, — не случайно, думается, посетивший ее еще в 1903 году
Д. Н. Мамин-Сибиряк озаглавил свои путевые заметки о ней “Русская заграница”), тут и реальные достижения нашей страны на пути рыночной экономики, в области финансовой и ряда других реформ заметно опередившей все другие бывшие советские республики, тут и стремление сделать нашу страну как можно более привлекательной для западных инвесторов и как можно быстрее присоединиться к ЕС и НАТО.

Однако отметим, что ускоренная “вестернизация” чревата опасностями и для самобытности самой эстонской национальной культуры. Хотя в республике делается немало для восстановления памятников старины, бережется и культивируется эстонское фольклорное наследие, нельзя пройти мимо того, что эстонское крестьянство — основной хранитель национальных нравственных ценностей — находится ныне в бедственных материальных условиях. Хотя статус эстонского языка охраняется множеством законодательных установлений, не только уличная реклама, но и язык подрастающего поколения активно засоряется американизированным и финнизированным сленгом. Движению наших “еврооптимистов” противостоит не намного им уступающее по численности движение “евроскептиков”, видящее во вхождении в Европейский Союз реальные опасности и для самого существования эстонской национальной культуры. Не разделяя их скептицизма в отношении необходимости этого вступления, мы в то же время признаем, что опасения такого рода применительно к культурной сфере отнюдь не беспочвенны, особенно в связи с инвазией вестернизированной масс-культуры.

В то же время, исходя из интересов прежде всего экономического развития Эстонии, в последнее время весьма актуализировался вопрос об имидже нашей страны, особенно ее столицы — Таллинна, дабы сделать ее как можно более “аттрактивной” для инвестиций иностранного капитала. В этой связи не последнюю роль призвана сыграть эстонская культура, которую еще в начале 1990-х годов международно известный дирижер Эри Клас назвал “единственным конвертируемым товаром” Эстонии. А значит, и эстонская литература, оставаясь, естественно, прежде всего выразителем национального самосознания, не может не быть заинтересованной в своем как можно более привлекательном международном имидже.

Достичь этого литературе малой по своим размерам страны, даже географическое местоположение которой затрудняются порою в зарубежных странах определить, а язык которой за ее пределами вообще очень малоизвестен, весьма и весьма нелегко. Ведь классики масштаба А. Х. Таммсааре или Я. Кросса рождаются хорошо если раз в столетие, а продуцированием отечественных аналогов шокирующих образцов западной масс-культуры (наподобие скандального порнобест­селлера Каура Кендера “Check-out”, 2001) этого вряд ли добьешься.

И если в 1960—1980-x годах международной известности тех или иных мастеров и произведений эстонской литературы нередко содействовал контекст многонациональной советской литературы, в котором первая воспринималась (притом не только в масштабах бывшего соцлагеря), то ныне этот контекст исчез. Литературы бывших союзных республик отпущены в “свободное плавание”. Оказаться конкурентоспособными в стихии современного международного книжного рынка весьма и весьма непросто, да и пробиться на этот рынок без качественных переводов на наиболее распространенные языки, в первую очередь — английский, попросту невозможно.

Думается, не только эстонская, но и многие другие литературы постсоциалистических стран оказались ныне в ситуации, определяемой такими антиномиями, как “национальная самобытность — глобальность”, “эстетическая ценность— рыночная конкуренция”. А это не может не влиять самым непосредственным образом и на складывающуюся картину их межнациональных литературных отношений.

3

Говоря о “наследстве, от которого мы не отказываемся”, В. Оскоцкий справедливо отмечает и такой важный фактор нашего былого литературного сотрудничества, как всесоюзная рецепция достижений национальных литератур. Хотя сегодня очевидными стали и издержки этого восприятия, например влияние на него директивных органов, определявших книгоиздательскую политику (отсюда — строгость идеологиче­ского отбора), равнение на всесоюзные эталоны соцреализма, исключение из сферы рассмотрения эмигрантской литературы и “неподходящей” для советского читателя части национального культурного наследия, тем не менее забывать и тем более игнорировать то положительное, что эта рецепция с собой приносила, было бы все же неразумно. Прежде всего это касается взаимной информированности о литературах друг друга, теперь же, с исчезновением общесоюзного контекста, мы очень слабо представляем себе, что происходит в литературах даже ближайших соседей — тех же латышей и литовцев.

Что же касается самой эстонской литературы, то можно без преувеличения утверждать: никогда ранее в столь широком масштабе она не выходила за рамки родного языка и не находила столь широкого, заинтересованного и квалифицированного отклика за его пределами, как на общесоюзной арене, особенно в 1960—1980-х годах. На русский и другие языки народов бывшего Советского Союза в послевоенные десятилетия и вплоть до 1991 года было переведено около тысячи книг эстонских писателей (из них на русский — более половины), общий тираж которых составлял свыше 30 миллионов экземпляров. Другой вопрос: а сколько же было реально вос­т­ребовано из этого множества читательской аудиторией? Ведь не секрет, что директивное планирование изданий переводов “братских” литератур нередко преследовало показушные цели. И тем не менее книги эстонских писателей, особенно
Ю. Смуула, Э. Ветемаа, Я. Кросса, Э. Беэкман и других, знали и читали далеко за пределами республики, в чем автору этих строк неоднократно доводилось убеждаться. Хотя в этом книжном море и отсутствовали литература эстонского зарубежья, сомнительные в идеологическом отношении авторы и произведения досоветского времени, да и в литературе советского периода были лакуны, не всегда, впрочем, идеологиче­ского свойства, а нередко связанные с трудностями перевода (особенно в части поэзии), все же масштабы представленности эстонской литературы всесоюзной читательской аудитории поистине поражают. Особенно при сопоставлении с межвоенным двадцатилетием, когда выход эстонской литературы за пределы родного языка был более чем скромным, ограничиваясь преимущественно странами региона Балтийского моря (плюс единичные переводы на языки стран Западной Европы и этнически родственной Венгрии).

Перевод на русский язык стал для многих произведений эстонской литературы каналом для более широкого международного распространения, особенно в странах бывшего соцлагеря, — ведь из-за сравнительно малой известности эстон­ского языка как передача информации об эстонской литературе, так и сами переводы ее произведений на другие языки нередко осуществлялись через посредство русского языка.

Существенным фактором, о котором и ныне не стоит забывать, стало рассмотрение эстонской литературы всесоюзным литературоведением и критикой. И если первые опыты в этом отношении грешили порою недостаточным знанием самой ее фактуры, что приводило к недостаточно обоснованным поспешным обобщениям и генерализациям (вспомним концепцию эстонского романа как преимущественно “деревенского” и описательно-эпического, сформулированную таким патриархом советского сравнительного литературоведения, как
К. Зелинский³), то с 1960-х годов положение изменилось — в сторону все более глубокого и компетентного суждения о свое­образии эстонской литературы. Из российских критиков и литературоведов, более других занимавшихся эстонской литературой в контексте всесоюзного литературного процесса, особенно достойны быть отмеченными несколько имен.
А. Бочаров, аналитичность которого отличалась строгой логичностью типологических сопоставлений, выводил эстонскую прозу на уровень ведущих тенденций общесоюзного литературного процесса⁴. Ю. Суровцев, внимательно следя за всем новым, что появлялось в эстонской литературе, активно включал ее в контекст расширения и обогащения возможностей соцреализма, в том числе и в международном масштабе⁵. 
В. Оскоцкий уделял особое внимание новаторским качествам эстонского, особенно исторического, романа в общесоюзном контексте⁶. А Л. Аннинский присущую ему парадоксальность логических построений умело использовал для введения примечательных явлений эстон­ской литературы (например, “маленьких романов” Э. Ветемаа и т. п.) в обобщенно-философ­ский контекст исканий современной литературы⁷; он же (едва ли не единственный из современных российских критиков) сохранил верность эстонской литературе и по сей день⁸. Хорошее представление о том, как эстонская литература отражалась в “зеркале” всесоюзного литературоведения и критики 1970-х годов, дает составленная Е. Скульской антология “Глазами друзей” (см. сн. 7).

И здесь мы переходим к вопросу, актуальность которого не только не “устарела”, но, думается, становится еще более насущной сегодня, когда интеграционно-глобализаторские тенденции усиливаются во всем мире, а именно: в каких координатах рассматривать эстонскую литературу? Можно ли ограничиваться только национальным литературно-критиче­ским контекстом (как это чаще всего и практикуется эстон­скими критиками)? Думается, опыт осмысления всесоюзной критикой и литературоведением эстонской литературы в связи с этим отнюдь не потерял своего значения.

4

Применительно к литературам “малых” народов чаще всего преобладают два разных подхода — либо с позиции самого данного народа и генезиса его национальной культуры, либо с точки зрения окружающих этот этнос “больших культурных народов”, исторически проникавших в регион его обитания, где сферы их культурных влияний перекрещивались.

Очевидно, что указанные точки зрения, каждая по-своему, содержат элемент национальной необъективности, в частности проявляющийся в преувеличении одного или другого фактора “пограничности” культур и игнорировании других. Сторонники первой позиции, из-за боязни ущемления своей национально-культурной идентичности и уникальности, склонны недооценивать более широкий межлитературный контекст, сторонникам же второй нередко трудно бывает преодолеть инерцию имперского подхода к “малым” народам, на тех или иных этапах истории входившим в сферу охвата своих более сильных и многочисленных соседей, а в их литературах они привыкли явно преувеличивать роль “влияний”, идущих от “больших культурных народов”.

Но возможен и третий подход — компаративистский, рассматривающий литературу данного этноса как национально-своеобразную, но в то же время составную часть региональных культурных (или межлитературных) общностей, в ее разнообразных контактных связях и типологических схождениях с литературами других народов. Думается, эта точка зрения, по сравнению с предыдущими, более объективна.

Не будет преувеличением сказать, что накопленный, особенно в 60—80-х годах, опыт рассмотрения эстонской литературы в контексте советской межлитературной общности, при всех изъянах, обусловленных сверхидеологизацией тогдашнего нашего литературоведения, все же содержит немало ценного (что, к сожалению, оказалось ныне утерянным). Хотя эстонская литература с восстановлением независимости ЭР избавилась от слишком “заботливой” опеки партийно-идеологического начальства (не только, заметим, союзного, но и местного, республиканского) и отправилась в “свободное плавание”, это отнюдь не означает, что она самоизолировалась (да подобное просто невозможно в условиях современного глобализирующегося мира). Более того, ныне, когда исчезли идеологические и цензурные ограничения, стало возможным даже более разностороннее, многоаспектное исследование как ее истории, так и современного развития. В орбиту ее рассмотрения, в том числе компаративистского, включается ныне и литература эстонского зарубежья. Прибалтийско-немецкая культура, в частности литература, как один из важнейших факторов формирования эстонской словесности и национальной литературы, начинает вновь занимать подобающее ей место в изучении истории эстонской культуры⁹. Благодаря стараниям С. Исакова и сплотившейся вокруг него группы исследователей возрождается из забвения русская культура Эстонии 1920—1930-х годов, полностью замалчивавшаяся в советское время (как и культура русского зарубежья вообще), без которой общая панорама культуры нашей республики в рассматриваемый период выглядела бы неполной¹⁰. Более глубокому осмыслению процессов развития современной мировой культуры, в том числе и эстонской, существенно способствуют выход в эстонском переводе ряда теоретических трудов
Ю. Лотмана¹¹, публикации в журнале “Akadeemia” и сборниках “Interlitteraria” переводов статей известных западных культурологов и литературоведов, равно как и издание на эстонском языке книг классиков мировой философской и эстетической мысли XX века.

И тем не менее компаративистский подход к современной эстонской литературе выражен пока еще весьма слабо (в то время как такого подхода отнюдь не опасались известные литературоведы из числа эстонских эмигрантов¹²). Размышляя о причинах этого явления, приходишь к мысли, что здесь сказывается очевидное влияние комплексов такого типа, как “мы со своей литературой уникальные, несопоставимые, несравнимые”, “любое сравнение — это ущемление нашей самобытности”, “даже типологические сопоставления ведут к признанию зависимости от более крупных литератур”, наконец, расхожее представление о том, будто компаративистика — это лишь некое второстепенное дополнение к истории национальной литературы, не более.

Даже в статье “Литературные связи”, содержащейся в
4-м томе “Эстонской энциклопедии”, типологическим отношениям литератур разных народов дано следующее, более чем скромное определение: “Кроме непосредственных, личных влияний (напр., влияние Э. Лейно на Г. Суйтса), в литературах обнаруживаются косвенные, типологические сходства, которые исходят из принципиально однородных проблем (напр., взаимоотношения человека и мира)”¹³. При таком суженном понимании межлитературной типологии, как говорится, далеко не уедешь.

Конечно, нельзя сбрасывать со счетов и такой момент, как влияние постсоветской “идиосинкразии”. Однако зададимся вопросом: так ли уж плохо было для эстонской литературы, что ее сравнивали с литературами других советских народов, выявляли содержащуюся в ней диалектику общего и особенного, универсального и национально-своеобразного? Тем более когда речь шла о сопоставлениях в прибалтийском, финно-угорском или восточноевропейском контекстах культурной и межлитературной общности?!¹⁴ Вспомним к слову, что и на Западе littйrature сотраrйе имеет давние и богатые традиции, в зарубежных университетах сплошь и рядом встречаются титулы типа “профессор английской (французской, русской, испанской и т. п.) и сравнительной литературы”.

И здесь нельзя не помянуть добрым словом выдающегося словацкого литературоведа Диониза Дюришина (1929—1998), “теория межлитературности” которого (именно так предлагают ее ныне называть словацкие литературоведы) изложена в целой серии его методологических трудов (в русском переводе — наиболее компактно в его книге “Теория сравнительного изучения литератур”,М., 1979). Занимаясь в начале 70-х годов поисками методологических путей для изучения межнациональных взаимосвязей эстонской литературы, автор этих строк с большим интересом и пользой для своей работы ознакомился с книгой Д. Дюришина “Problemy literarnej kompa­rativistiky” (Bratislava, 1967), а за этим последовало и личное знакомство с ее создателем, вылившееся в многолетнее плодотворное сотрудничество. Особенно привлекла наше внимание систематика межлитературных отношений, предлагаемая словацким ученым, опиравшимся на богатый опыт как западного, так и русского (А. Веселовский, В. Жирмунский
и др.) сравнительного литературоведения. Разработанные Д.  Дюришином концепция типологического сопоставления разнонациональных литератур, а затем и теория “особых межлитературных общностей” оказались весьма продуктивными для сравнительного изучения истории эстонской литературы и процессов ее современного развития. Войдя в международный коллектив возглавленной Д. Дюришином исследовательской группы, автор этих строк участвовал своими статьями о прибалтийской и финно-угорской общностях литератур и в серии выходивших в Братиславе сборников “Особые межлитературные общности”¹⁵.

Заметим при этом, что история становления и развития словесного искусства эстонского народа особенно богата опытом пребывания в составе различных — не только межлитературных, но и культурно-языковых — межнациональных общностей, что привело отнюдь не к нивелировке национального своеобразия эстонской литературы и растворению в культуре сопредельных этносов, а скорее, наоборот — к обогащению ее потенциала и расширению миропонимания. Как известно, по своему происхождению словесное искусство эстонского народа принадлежит к финно-угорской этнолингви­стической общности, что не только находит выражение в его фольклоре и древней мифологии, но и накладывает печать на многие явления его современной культуры (хоровую музыку В. Тормиса, живопись К. Пыллу, книги путешествий и этно­графические фильмы Л. Мери и т. п.). Принадлежность к международной “ганзейской” общности ХIV—ХVI веков оставила не стираемые временем следы в архитектуре эстонских городов, особенно Старого Таллинна, ставшие ныне неотъемлемой частью своеобразия эстонской культуры. Нахождение в течение длительного времени (в общей сложности с ХIII по XIX век) в сфере охвата немецкоязычной языково-культурной общности привело к тому, что само зарождение книгопечатания и развитие сначала духовной, а затем и светской литературы на эстонском языке неотрывно от немецких образцов, а появление оригинальной национальной литературы (начиная с Ф. Р. Фельмана и Ф. Р. Крейцвальда) состоялось во многом благодаря влияниям прибалтийско-немецких просветителей и германских романтиков, как результат диалектического взаимодействия учебы у них и выхода из-под давления многовекового “культурного пресса” немецких феодалов и церковников. Контекст начавшей формироваться с середины XIX века прибалтийской культурной общности сыграл немаловажную роль в становлении национального самосознания народов Балтии, особенно в периоды подъема их национального движения как в XIX, так и в XX столетии, обусловливая типологически сходные тенденции в новейшей истории развития их литератур. Пребывание в составе царской России не только принесло эстонцам горький опыт русификации, но и содействовало их приобщению к гуманистическим и эстетическим богатствам русской литературы, а включение их литературы в межлитературную общность советских народов (с 1940 по 1991 год) принесло не только сталинские репрессии, цензурные ограничения и диктат канонов соцреализма, но и (особенно с начала 1960-х годов) невиданный ранее выход эстонской литературы за пределы родного языка, расширение географии ее взаимодействий и спектра типологических параллелей, ценный опыт осмысления ее достижений в широком межнациональном контексте.

Своеобразие путей развития эстонской литературы обу­словливается и тем, что, находясь на пограничье культур Запада и Востока Европы, она нередко оказывалась на пересечении разнообразных влияний — как культурно-языковых и религиозных, так и собственно литературно-эстетических. И если сегодня все большую популярность завоевывает идея о посреднической роли Эстонии в экономических отношениях между Западом и Востоком нашего континента, то, на наш взгляд, представляется уместным ставить вопрос и о ее культурном посредничестве, в частности и через каналы художественной литературы и межлитературных взаимодействий¹⁶.

В преддверии вступления Эстонии в Европейский Союз все более актуальным становится и вопрос о конкурентоспособности ее культуры, в частности литературы, в контексте объ­единенной Европы. На наш взгляд, для этого она должна обладать по крайней мере четырьмя качествами: ярко выраженным национальным своеобразием (дабы не утерять “лица необщее выраженье” в стандартизирующемся мире масс-культуры), соответствием современному европейскому эстетиче­скому уровню, наличием в ней произведений общечеловече­ского философского звучания (как, например, историческая проза Я. Кросса) и, наконец, хорошими переводами на наиболее распространенные европейские языки (в том числе и на русский). И для того чтобы ее знали, читали, переводили, понимали и исследовали (не только на родине, но и за ее пределами), отнюдь не лишним представляется нам учет того положительного опыта, что был накоплен ею в контексте бывшей общесоюзной межлитературной общности — особенно в деле перевода, популяризации, распространения и международного осмысления эстонской литературы. Хочется при этом надеяться, что связи эстонской литературы, активизирующиеся в последнее время в “западном направлении”, вновь обретут и “восточное измерение”, для чего требуется взаимная заинтересованность в их развитии как в Эстонии, так и в России и других постсоветских государствах.

г. Таллинн

 

¹ Д. Д ю р и ш и н  и коллектив, Систематика межлитературного процесса, Братислава, 1988, с. 30—31.

² См.: “Der Verrückte des Zaren: Jaan Kross in Loccum”. Herausgeber O. Schwencke. — “Loccumer Protokolle 58/89”, Loccum, 1990.

³ См.: К. З е л и н с к и й, Тема современности и проблемы литературной эстетики. — “Вопросы литературы”, 1959, № 4.

⁴ См.: А. Б о ч а р о в,  Обретения и потери. Проза Прибалтики и всесоюзный литературный процесс. — “Таллин”, 1983, № 5.

⁵ См.: Ю. С у р о в ц е в,  Необходимость диалектики (К методологии изучения интернационального единства советской литературы), М., 1982.

⁶ См.: В. О с к о ц к и й, Роман и история. Традиции и новаторство советского исторического романа, М., 1980, и др.

⁷ См.: Л. А н н и н с к и й, Фауст в маске Мефистофеля. — В кн.: “Глазами друзей. Современная эстонская литература в свете общесоюзной критики”, Таллин, 1981.

⁸ См.: Л. А н н и н с к и й, У себя в зеркале. — “Таллинн”, 2000, № 16 (Рецензия на кн.: “Новая эстонская новелла: 1990-е годы”. Сост. П. Вийрес, Таллинн, 1999).

⁹См.: J. U n d u s k,  Saksa-eesti kirjandussuhete tьpoloogia. — “Keel ja Kirjandus”, 1992, nr. 10, 11, 12.

¹⁰ См.: С. Г. И с а к о в, Русские в Эстонии, 1918—1940. Историко-культурные очерки, Тарту, 1996; “Русское национальное меньшинствов Эстонской Республике (1918—1940)”. Под ред. проф. С. Г. Исакова, Тарту—Санкт-Петербург, 2001; “Русские в Эстонии на пороге XXI века: прошлое, настоящее, будущее”. Сб. статей. Сост. В. Бойков,
Н. Бассель, Таллинн, 2000; “Труды Русского исследовательского центра в Эстонии”, вып. 1. Сост. В. Бойков, Таллинн, 2001.

¹¹См., напр.: J. L o t m a n, Semiosfддrist, Tallinn, 1999.

¹²См., напр.: A. M д g i,  Dostojevski, Thomas, Tammsaare. — “Sхna” (Stockholm), 1949, nr. 6; F. O i n a s,  Tuglase “Feliх Ormusson”
ja Turgenevi “Isad ja lapsed”, Tulimuld (Lund), 1958;  H. S a l u, 
A. H. Tam­msaare, Oskar Wilde ja Eino Leino. — H. S a l u,  Tuul ьle mere ja muid lьhiuurimusi eesti kirjandusest, Stockholm, 1965; G. K u r m a n, Literatures in Contact: Finland and Estonia, New York, 1972.

¹³ “Kirjandussuhted”. — “Eesti Nхukogude Entsьklopeedia”, kd. 4, Tallinn, 1989, lk. 548.

¹⁴ См., напр.: Н. Б а с с е л ь, Типологические связи эстонской советской литературы: Художественная проза, Таллин, 1980; Н. Б а с- с е л ь, Проблемы межнациональной общности эстонской литературы, Таллин, 1985.

¹⁵ D. D u r i sа i n  a  kolektнv, Osobitnй medziliterбrne spolocаеnstvб, t. 1, Bratislava, 1987; t. 2, 1991.

¹⁶ См. об этом подробнее: Н. Б а с с е л ь,  Художественные новации современной прозы Эстонии в контексте русско-европейского межлитературного диалога конца XX века. — “Literatura rosyjska XX wieku. Nowe czasy. Nowe problemу”. Seria “Literatura na pograniczach”, nr. 1, Warszawa, 1992.