Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2002, 5

Приключения Винни-Пуха

(Из истории моих публикаций)

Эту статью Борис Владимирович Заходер (1918—2001) писал для готовившегося им к изданию собрания своих сочинений. К сожалению, статья осталась неоконченной. Для последней ее главы автором было уже придумано ироническое заглавие: “В стране зубастых голубей” (“творцом зубастых голубей”, как известно, А. С. Пушкин назвал графа Дмитрия Ивановича Хвостова). Но сама глава (не исключено, что по замыслу автора она была и не последней, может быть, им были замыслены еще и какие-то другие главы) даже вчерне написана не была: в компьютере сохранились лишь отдельные фразы, из которых можно заключить, что речь в ней должна была идти о приключениях Винни-Пуха в мультипликации. (Именно эту отрасль кинематографа Заходер и окрестил “страной зубастых голубей”.)

Жаль, конечно, что мы так и не узнаем о дальнейших приключениях (лучше сказать — злоключениях) заходеровского Винни-Пуха. Но хоть замысел автора был и не до конца им реализован, публикуемая статья — даже и в том виде, в каком она нам досталась, — представляет собой цельное и вполне законченное литературное сочинение.

* * *

Сорок лет тому назад — в 1958 году — произошло событие, само по себе незначительное, но для меня крайне важное, и не оставшееся без последствий, я надеюсь, для отечественной словесности, — мы встретились с Винни-Пухом.

История его второго рождения (английский Winni-the-Pooh родился в 1926 году) не лишена некоторого драматизма.

Наша встреча произошла в библиотеке, где я просматривал английскую детскую энциклопедию. Это была любовь с первого взгляда: я увидел изображение симпатичного медвежонка, прочитал несколько стихотворных цитат — и бросился искать книжку. Так наступил один из счастливейших моментов моей жизни: дни работы над “Пухом”.

А потом начались приключения.

Рукопись понес, естественно, в Детгиз. Там у меня уже выходили книжки, были симпатичные редакторы, и я начинал считать Детгиз вроде бы своим издателем. Так что у меня не было никаких сомнений, кому я должен предложить новорожденное творение.

Увы, в то время — как, впрочем, и сейчас — издательства возглавляли диковинные люди. В Детгизе, в частности, “хозяином” был К. Ф. Пискунов, выдвиженец, кажется, бывший курьер. Его все — во всяком случае, за глаза — звали “Федотычем”.

Не знаю, разочарование, гнев, обиду или просто удивление испытал я, когда огорченный редактор сообщил мне, что Федотыч — с истинно курьерской скоростью — решил, что “нам незачем издавать эту американскую книжку”.

По счастью, было и другое хорошо мне знакомое издательство — “Детский мир”. Оно только что стало так называть-
ся — до этого оно именовалось просто “Издательство местной промышленности” и директором там, соответственно, был бывший шорник Игорь Николаевич Боронецкий, светлая ему память.

Ему наша детская литература обязана многим — многими неплохими книгами и неоголодавшими писателями. В частности, в 50-е годы там печатали и меня: в основном на “картонках”. В те времена существовало негласное, а может, и гласное правило: одна (1) книга в год, не более. Оно, как мне сообщил кто-то из детгизовских редакторов, действовало во всех солидных издательствах. (Разумеется, оно не распространялось на “больших писателей” вроде Бубеннова, Алексеева, Грибачева и пр., — их можно было печатать одновременно во всех издательствах без всяких, в том числе и гонорарных, ограничений.)

Мелкая же сошка (а в особенности люди с “некруглыми фамилиями”, по незабываемому слову Твардовского) должна была как-то изворачиваться, чтобы заработать на хлеб. Тут выручали переводы, псевдонимы и ... “картонки”: они не подлежали столь строгому учету. Вот в этом издательстве, только что получившем статус государственного, и вышел в 1960 году “Винни-Пух” с милыми, наивными рисунками прекрасной художницы Алисы Порет. (Тогда книга называлась “Винни-Пух и все остальные”, а нынешнее название — “Винни-Пух и Все-Все-Все” — родилось потом.)

Надо отдать справедливость издательству: оно сразу отнеслось к моей работе как к авторской. Моя фамилия была указана на обложке книги. Соответствовал авторскому и гонорар. (Упоминаю об этом потому, что впоследствии мне пришлось отстаивать права на эту книгу.)

* * *

Не прошло пяти лет, как Детгиз появился сам — на этот раз с предложением издать “Винни-Пуха”. Не помню, прибрал ли Бог к тому времени Федотыча — или просто подействовала растущая популярность книги.

Я был очень рад. И все же не обошлось без ложки дегтя. Когда книга вышла, я с огорчением обнаружил, что в выходных данных появился некий “Артур Милн”. Я приписал эту заслугу заведующей иностранной редакцией, она же “титульный редактор” “Пуха”. Помнится, я даже упоминал об этом в печати. (Должен покаяться: недавно, просматривая первое издание, я увидел, что таинственный Артур уже был и там. Этот — памятный мне — вклад в публикацию произошел попечением первого редактора... Но я тогда был еще недостаточно опытным автором и не знал, что надо внимательно читать всю “верстку”, в том числе и выходные данные.)

Впрочем, это огорчение было пустяком по сравнению с теми, которые сулила мне борьба за свои права.

Издательство всеми силами стремилось превратить меня из “автора пересказа” в переводчика. “Пуха” пришлось отправить на “литературную экспертизу”.

Но и после того, как “экспертиза” признала “Пуха” самостоятельной авторской работой и на титуле книги появилось слово “пересказ”, — борьба далеко, далеко не закончилась.

Не один раз издатели, в том числе пираты, пытались — и не без успеха — умалить и ограничить мои авторские права.

Недавно, копаясь в своих старых бумагах (увы, на гордое название архива они претендовать не могут), я наткнулся на переписку с Лениздатом. Издательство это хотело издать “Винни-Пуха”, но категорически настаивало на том, чтобы моей фамилии на обложке книги не было. Пришлось расторгнуть уже подписанный договор. И произошло это в 1985 го-
ду — хотя, казалось бы, к этому времени могли бы ко мне и привыкнуть...

* * *

Порою я горько каялся в том, что не последовал распространенному совковому обычаю: не объявил себя автором...

Перед глазами у меня было два примера. Один — вопиющий: история с “Волшебником из страны Оз” Фрэнка Баума. Знаменитая сказочная повесть — одна из тринадцати, написанных американским автором,—появилась у нас в очень посредственном переводе на “русский канцелярский” язык, причем в качестве автора был назван... переводчик. Повесть (да и читатели), увы, немало потеряли, зато “новый автор”, естественно, что-то выиграл...

Я — к сожалению или к счастью — был органически не способен пойти по такому пути.

А вот другой пример был куда соблазнительнее. Я имею в виду “Золотой ключик, или Приключения Буратино” — блестящую работу А. Н. Толстого. Это действительно образец книги для детей. Великолепный рассказчик, Толстой здесь, кажется мне, превзошел сам себя. Не могу судить — не читал “Пиноккио” Коллоди в подлиннике, но, судя по опубликованному переводу, “Pinocchio, la storia di un burratino”, попав в руки к нашему писателю, многое приобрел. Замечательные находки. С безошибочным чутьем и слухом выбраны новые имена — и самого Буратино, и папы Карло. Кстати, так звали автора — Коллоди (Лоренцини). А главное: удивительно вкусный, органичный, музыкальный язык. Результат — настоящая классическая русская книга.

У меня есть только одна претензия. И, пожалуй, она не к писателю, а ко времени и месту... Объясняю.

В предисловии автор сообщает, что книгу эту он в детстве читал, да забыл, — давая понять читателю, что как бы восстанавливает ее по памяти. “Так как книжка потерялась, я рассказывал каждый раз по-разному, выдумывал такие похождения, каких в книге совсем и не было”. Все это прекрасно. Это удачный литературный прием, и святое право писателя им воспользоваться.

Жаль только, что автор действительно забыл кое-что. А именно — главную мысль книги. Ведь у Коллоди деревяшка, совершенно бесчувственная вначале, пройдя житейские испытания, страдания и разочарования, превращается в живое существо.

Мне кажется, нельзя отрицать, что благодаря этой мысли образ Пиноккио обретает развитие, сюжет — движение, а книга — смысл, глубину и достойный финал.

И жаль, что в русском варианте эта мысль отсутствует. Особенно это сказывается в финале. Книгу нечем закончить. И придуман механический конец: куклы просто переходят из плохого театра Карабаса-Барабаса в другой, якобы хороший. И все.

Особенно неприятное впечатление этот переход в “Страну Золотого Ключика” производил в мультфильме...

Несомненно, это было влияние времени и места, то есть “совка” — вездесущей советской идеологии.

Но я слишком отвлекся. Вернемся к Винни-Пуху.

Я не чувствовал и не чувствую себя вправе “забыть” о Милне. Как бы велик или мал ни был мой вклад в создание его русской книги.

Да, без всяких сомнений, это его русская книга. И вместе с тем — столь же несомненно — это книга моя.

Я считаю себя в данном случае равноправным соавтором.

На чем же основаны мои, так сказать, претензии на соавторство с великим писателем, да к тому же и не подозревавшим о моем существовании? (Милн умер в 1956 году — за два года до того, как мы с Винни-Пухом познакомились.)

В первой части “Истории моих публикаций” я изложил в чистом виде свои взгляды на “перевод непереводимого”. Приведу оттуда — для удобства — небольшую цитату:

“Да, существует только один способ перевода, позволяющий переводить непереводимое, — это писать заново. Писать так, как написал бы сам автор, если бы он писал на языке перевода, в данном случае — по-русски.

Таким образом, переводчик становится фактически соавтором. Это ничуть не умаляет ни прав, ни славы автора. Ведь соавтор его является таковым на “территории” своего языка. И на этой “территории” он имеет, на мой взгляд, даже право рассматриваться как автор. При трех непременных условиях.

1) Во-первых, если переводчик пользовался вышеуказанными “способами перевода”. (И имел на это право, добавим в скобках. Как и когда это выясняется? См. пункт 2.)

2) Во-вторых, если созданное на иноязычной основе сочинение становится в новой языковой стихии живым фактом живой литературы.

3) И в-третьих, если права “автора оригинала” не будут никак умалены”.

Так я работал и над стихами, и впоследствии над сказками (в том числе — Карела Чапека и Братьев Гримм). Так
же — и над “Мэри Поппинс” Памелы Трэверс, и над “Алисой” Льюиса Кэрролла, и над “Винни-Пухом”.

Думается, будет нелишним отдельно поговорить и о некоторых интересных подробностях приключений этих персонажей в России. Надеюсь, мы сделаем это позже. Сейчас же — в первую очередь — о “случае Винни-Пуха”.

* * *

Первое условие, как мне кажется, я выполнил. Я действительно писал “Винни-Пуха” по-русски. И стремился все написать так, как, по моим представлениям, написал бы автор, если бы русский язык был его родным языком.

Прежде всего я стремился воплотить очарование этой книги, ее атмосферу. Мне казалось — кажется и поныне, — что именно этой атмосферы мучительно не хватало (да и сейчас не хватает) детям нашей страны: атмосферы нормальной детской. Детской комнаты, где (я уже писал об этом) совсем немного игрушек и нет никаких предметов роскоши, но много солнца, покоя, любви — и огромный простор для детской фантазии.

В этой детской всего-то четыре стула, но в ее атмосфе-
ре они преображаются. Как гласит чудесное стихотворение Милна:

Пампасы и джунгли — первый стул,

Океанский фрегат — второй,

Третий — клетка с большущим львом,

А четвертый стул — мой.

Но разумеется (еще более “прежде всего”!), нужно было понять героев сказки. Кто такие эти игрушки и зверушки, где коренится их сказочное обаяние, почему они вызывают у людей — в частности, у меня — ту любовь с первого взгляда, о которой я упоминал выше?

И мне кажется, я кое-что понял.

Все они — необычайно глубокие и яркие образы, живые воплощения глубинных человеческих характеров, типов. Я бы сказал даже, архетипов...

И скептик и пессимист Иа-Иа, и не в меру деятельный интриган Кролик, и необычайно ученая дама — Сова, этот пернатый синий чулок, и “очень маленькое существо” — Пятачок, и поэт-философ Винни-Пух...

(Забегая вперед, скажу, что я нашел подтверждение своим мыслям о Пухе в замечательной книге Бенджамена Хоффа “Дао Пуха”. Изданная еще в 1982 году и с тех пор неоднократно переиздаваемая, она попала ко мне в руки лишь в 1988 году. В ней убедительно и остроумно — пусть и не всегда с научной строгостью — доказывается, что Пух является истинным философом-даосом — живым воплощением этой великой китайской философско-религиозной системы.)

Но и Пух, и Все-Все-Все, такие разные, имеют две общие черты.

Во-первых, они “живее всех живых”: да простится мне эта не слишком уместная, хотя и весьма подходящая здесь, цитата. Каждый из них — воплощение естественности, правды, природы. У англичан есть подходящее шутливое выражение: “As large as life and twice as natural”. В приблизительном переводе: “В натуральную величину, но вдвое натуральнее”.

Но помимо этой “натуральности”, есть у них и еще одна общая черта, делающая их, на мой взгляд, совершенно неотразимыми. Все они наивны.

Наивно интригует Кролик, наивно выражает свой пессимизм и скептицизм Иа-Иа. И конечно же, наивен великий мудрец, поэт-философ “с опилками в голове” — Винни-Пух.

В своей наивности он провозглашает великие истины — и они вызывают у слушателя не протест (увы, с великими истинами это порой случается), а радостное приятие.

Приведу лишь один пример. Ведь это именно Пух и Кристофер Робин провозгласили идею (возможно, не столь уж великую, но весьма модную ныне у иных политиков) — идею многополярного (или многополюсного) мира.

Замечу, что приоритет у них мог бы оспаривать автор “Географии всмятку”:

Компасы, бедные,

Бьются в истерике:

Северный полюс —

В Южной Америке!

Южный — распался,

Как менее прочный,

На два —

На Западный

И на Восточный!

(1959)

Не стоит недооценивать наивность. Наивность — огромная сила. Она вызывает у собеседника добрую улыбку. И
она — наряду с глупостью или безумием героя, безразлично, подлинными или мнимыми, — позволяет нам переварить и принять даже такие неприятные (во всяком случае, в литературном персонаже) вещи, как ум и мудрость.

Мне давно кажется, что не случайно из трех самых мудрых персонажей в истории литературы: один сделан авто-
ром — безумцем, другой симулирует безумие, а третий признан “официальным идиотом”. Я имею в виду Дон Кихота, Гамлета и — на мой взгляд, грубо недооцененного снобистской критикой — Бравого Солдата Швейка. А если вспомнить, что любимейший герой всех народных сказок называется Иванушкой-Дурачком, многое становится ясным...

Чтобы мы могли любить героя, он не должен быть умным. Или его хотя бы должны считать и величать дураком. По-видимому, тут кроется некий психологический закон.

Ну, как же не любить нам дурака?

Ведь на него мы смотрим свысока!..

Так просто объясняется порою

Любовь к литературному герою...

(не скроем: 1989)

А может быть, не “так просто”. Возможно, корни глубже. Может быть, сами того не сознавая, мы испытываем недоверие к разуму, к человеческой мудрости, к тем “многим помыслам”, о которых говорится в Книге Книг. “Только это я нашел, что Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы” (Экклезиаст).

Ведь исторические результаты этих “многих помыслов” таковы, что едва ли не подтверждают выводы одного наблюдателя. Именно того, кто нашел, что ко всей истории рода людского применима народная поговорка: “Умная у тебя голова, да дураку досталась!”

А если совсем всерьез: мне почему-то кажется, что именно эту детскую черту — наивность — имел в виду Спаситель, сказав: “...истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное” (Евангелие от Матфея).

* * *

Работая над книгой о Пухе, я не придумывал новых похождений — наоборот, в первых изданиях даже уменьшил число тех, которые в книжке были... (К счастью, впоследствии я от этого отказался и вернул все потери на место. Расскажу эту историю потом.)

Мой вклад в книгу был иного рода. Он был, так сказать, не на “макро”, а на “микроуровне”. Мне кажется, что, когда речь идет о подлинном искусстве, это самый подходящий уровень.

Вот один простой пример моего “вмешательства”: у Милна Пуховы песенки — все! — называются “Шум”. Но можно ли представить себе книгу о Пухе без Шумелок, Кричалок, Вопилок, Сопелок и даже Пыхтелок?

Думаю, не надо объяснять, что подобное вмешательство во всех случаях было вызвано стремлением максимально выявить авторский замысел, максимально используя возможности, которые предоставляет писателю русский язык.

А с давних пор известно, что в искусстве зачастую максимальный эффект дается именно минимальным.

В те далекие времена, когда еще существовали понятия “вкус” и “мастерство” (вместо “новаторства”, “самовыражения” и т. д. и т. п.), когда художники не забыли еще латинское изречение “cacatum nоn est pictum” (“нагажено не есть нарисовано”), существовал и такой анекдот. Мастер смотрит на работу ученика, качает головой и, взяв кисть, чуть-чуть прикасается к картине. И картина преображается.

— Да как же так, — изумляется ученик, — вы чуть-чуть тронули...

— А искусство и начинается там, где — “чуть-чуть”, — улыбается мастер.

* * *

Второе условие давно выполнил и перевыполнил... сам Винни-Пух.

Ведь он существовал в России уже без году — не неделю, к счастью, а сорок лет.

И все это время он ведет весьма активный образ жизни. Не говорю уже о книжных тиражах. Пух появляется и на экране, и на сценах театров — и кукольных, и драматических, и даже оперных. В Музыкальном театре для детей долгие годы шла (возможно, и сейчас идет) опера “Снова Винни-Пух”. Его словечки, его Шумелки и Вопилки используются и в живой речи, и в газетной полемике, и даже в рекламе. Не так давно мне попала в руки рекламка известного Релкома — интернетовского провайдера:

Куда идем мы с Пятачком —

Большой-большой секрет!

Мы с Пятачком идем в Релком

Включаться в Интернет!

А в свое время Пух даже “вёл” на радио для детей передачу — учил ребят правильно говорить по-русски. (Я рассказал об этом корреспонденту журнала “Америка”, он записал, но, видимо, не мог сам этому поверить — когда журнал вышел, в нем сообщалось, что Пух учил наших ребят английскому языку!)

Можно упомянуть и о многочисленных переводах “Винни-Пуха” на языки народов Советского Союза, сделанных с русского... О замечательных игрушках, появившихся несмотря на нашу пресловутую нерасторопность и неповоротливость в таких делах. О всевозможных медалях с его изображениями.

Кстати. Не всем известно, что Винни-Пух (и Все-Все-Все!) уже добрые 30 лет награждают Орденом Винни-Пуха (обычно Самой Первой Степени) выдающихся деятелей искусства и просто хороших людей. Был им награжден и покойный поэт Валя Берестов, и чудесная балерина Екатерина Максимова, и американский поэт Пол Энгл, основавший при Университете штата Айова международный писательский семинар, и мой сосед — великий математик XX века Андрей Николаевич Колмогоров...

У меня достало нахальства вручить академику орден с дипломом, где было написано, что награждается он за то, что у него НАСТОЯЩИЕ МОЗГИ (И ОН ТАКОЙ НЕОБЫКНОВЕННО ХОРОШИЙ), а у него достало юмора для того, чтобы не обидеться на слова Пуха, который считает, что с мозгами всегда есть проблемы... Во всяком случае, диплом этот А. Н. хранил и, по словам его ученика, моего нынешнего соседа, члена-корреспондента РАН Альберта Николаевича Ширяева, охотно демонстрировал гостям.

Не забудем и то, что Винни-Пух и Пятачок у нас — герои многочисленных анекдотов. Не знаю, удостоились ли они такой чести у себя на родине, в Англии...

Словом, как многократно отмечалось, Винни-Пух стал вполне российским медведем. Участником нашей жизни.

* * *

Критика не баловала нас с Пухом вниманием. Но все же выход в свет русского Пуха не остался незамеченным.

Читательские письма начали приходить сразу после появления “детскомировского издания”. Вскоре из редакции мне принесли несколько папок с откликами. Большое впечатление на меня произвело письмо откуда-то из глухой провинции.

Дорогие рабочие! — писали школьники. — Спасибо, что напечатали такую интересную книгу! Печатайте побольше таких хороших книжек!”

Тогда я посмеялся — и впоследствии не раз имел случай оценить это заявление.

А вслед за появлением книги в столь солидном издательстве, как Детгиз, письма стали приходить даже из-за рубежа.

Одна добрая девочка, Дженни из Новой Зеландии (дома ее звали Тигра — в честь вы понимаете кого?), нарисовала и прислала для Пуха и Всех-Всех-Всех (особенно для Тигры!) варежки и меховые шапки. “Потому что в России, говорят, очень холодно”, — объяснила она в письме.

Другая юная читательница, Джинетта Слайд из Оксфорда, девяти лет, прислала мне “Продолжение Винни-Пуха”.

“Интересно, — писала она, — знаете ли Вы другие истории про Пуха? Вот послушайте историю о нем:

“Пухов отпуск

Однажды Пух гулял по дорожке и услышал, как одна леди говорит:

— Я ухожу в отпуск.

— Ладно, — сказал Пух, — и я уйду в отпуск...

И он взял свой чемоданчик, ушел в садик и стал там играть в “ухожу в отпуск”...”

* * *

Не могу не упомянуть об особенно дорогом мне письме. Оно принесло мне весть от будущего друга. Пришло оно из Соединенных Штатов, из маленького, но очень известного университетского городка Амхерст, штат Массачусетс.

В этом городке родилась и прожила всю жизнь знаменитая затворница — великий поэт Америки Эмили Дикинсон. Меня поныне волнует и ее поэзия, и ее судьба. Приведу краткую выписку из энциклопедии:

“Дикинсон, Эмили, 1830—1886, один из величайших поэтов в американской литературе. Родилась в Амхерсте, Массачусетс. Там она и провела почти всю свою жизнь, постепенно устраняясь от всякой внешней деятельности, а последние годы — настоящей затворницей в отцовском доме. Она создала более тысячи уникальных стихотворений, посвященных вере, любви, природе, смерти и бессмертию. При жизни были опубликованы лишь семь из них. (По другим сведениям:
11. — Б. З.) Слава пришла к ней посмертно — с первыми публикациями стихов (1890—1891, то есть через четыре года после кончины! — Б. З.) и переписки (2 тома вышли в 1894 г.)”.

Признаюсь, мне было особенно приятно получить письмо из этого города. Впрочем, и само письмо было не совсем обыкновенное. Оно было написано превосходным русским языком (немалая редкость даже и среди неамериканских писем), от руки — и красивым почерком, а содержание его было еще неожиданнее: “Так уж сложилась моя жизнь, — писал мне профессор-славист Роберт Ротстин, — что вырос я без Винни-Пуха и не пришлось мне читать его в оригинале. А теперь, пожалуй, и не стану — боюсь разочароваться...”

Разумеется, я ответил — такие читатели на дороге не валяются! — и между нами завязалась переписка, а потом и дружба...

По своим научным делам (Роберт специализировался по славянскому фольклору) он несколько раз приезжал в Москву и всегда навещал меня (а то и гостил) — однажды даже со всем семейством: с женой Галей, родом из Оренбурга, и маленьким сынишкой, которого звали “Козлятичко”.

Свое замечательное имя он приобрел в Праге, где его папа был в очередной научной командировке. По-настоящему сына звали Дэвид, но мальчонка был настолько милый, что горничные в гостинице называли его не иначе как “Дэвидко-золотко”, по-чешски — “Дэвидко-златичко”. Четыре слога слились, и получилось новое имя. По-видимому, оно вполне устраивало обладателя: когда я, лет через двадцать, смог побывать у них в Амхерсте, он, будучи уже вполне взрослым, по-прежнему именовался “Козлятичком”...

Помню, как однажды Роберт устроил для нас вечер “уличного романса” (он читал и пел очень неплохо). Я услышал от него десятки выриантов “Кирпичиков”, о существовании которых и не подозревал...

Кстати, именно Роберт прислал мне “с читательским приветом” великолепное издание “The Annotated Alice”. Там под одной обложкой были обе книги об “Алисе” Кэрролла с введением и комментариями математика Мартина Гарднера. Я читал с увлечением; меня невольно захватил энтузиазм комментатора. Возможно, не попади мне в руки это издание, я бы так и не взялся за “Алису”. А комментарии, несомненно, помогли мне в работе над пересказом — пожалуй, в самой трудной работе в моей практике...

* * *

Весной 67-го года до меня дошел слух, что мой “Винни-Пух” напечатан в Америке. Грешным делом, я не поверил. Слух превратился в сообщение. Я сам услышал его — краем уха, опоздав к началу передачи по радио — кажется, по “Свободе”. Потом кто-то в Союзе писателей рассказал, что видел книгу и собирался купить. Я все еще сомневался. Сомнения отпали, когда ранней осенью не кто иной, как Сергей Михалков, привез книгу в Москву. И каким-то образом она попала ко мне.

Это была точная копия — фотопринт детгизовского издания, — выпущенная известным американским издательством “Даттон-Пресс”. Единственное авторизованное издание на русском языке. Мое предисловие было помещено в двух вариантах — в оригинале и в переводе на английский. На последней странице было добросовестно повторено (почему-то по-русски) мое обращение к читателю, которым я заменил наше стандартное: “Читатель! Сообщи свой отзыв об этой книге, указав свой возраст и свою профессию, и т. д.”:

“Вот ты познакомился с Винни-Пухом и всеми его друзьями.

Нам кажется, что тебе жалко с ними расставаться. Иначе ты бы не заглянул на эту страницу. Если это так и тебе захочется что-нибудь написать Винни-Пуху или о нем, — Все-Все-Все будут очень рады. Напиши по такому адресу...”

И следовал (разумеется, по-английски) адрес издательства “Даттон”.

А на “клапане” — отвороте суперобложки — располагалась, как водится ныне и у нас, реклама такого содержания:

““Winni-the-Pooh” стал русским медведем. Теперь у него новое имя — Винни-Пух — и он разговаривает по-русски, как будто провел всю жизнь на берегах Волги”.

Далее приводились параллельно английские и русские имена персонажей, чтобы читатель мог их узнать: не так-то легко угадать, что Пятачок — это Piglet (Поросенок), а Слонопотам — это Heffalump. А в заключение миллионам его почитателей предлагалось “радостно аплодировать этому ослепительному литературному ballet Russe”, то есть русскому балету...

* * *

“Балет” произвел на меня такое впечатление, что я решил пренебречь языковыми трудностями и написать (по-английски!) в дирекцию издательства... Далось мне это полушутливое письмо, честно признаюсь, с большим трудом.

Привожу письмо в собственном переводе с сохранившейся копии:

“Комаровка, 22 сентября 1967 г.

Джентльмены!

Когда мой американский друг сказал мне — помнится, это было весной, — что издательство “Даттон” перепечатало мой пересказ “Винни-Пуха”, я был весьма удивлен. Я решил, что это шутка — очень милая шутка, но не более того.

Я никак не мог себе представить, что мой скромный труд может найти читателей в США — в стране, где, по моим предположениям, имеется немало людей, владеющих английским, что — наряду с деятельностью Вашего издательства, конечно! — дает им неплохие шансы познакомиться с бессмертным медвежонком в оригинале.

И, между прочим, я не мог вообразить, чтобы издательство с таким реноме, как “Даттон”, перепечатало книгу, не уведомив писателя и даже не послав ему экземпляра — или доброго слова — или хоть улыбки...

Так что я продолжал думать, что надо мной подшутили.

Но вчера, когда я увидел эту книгу на полке у знакомого (кстати, он привез “Пуха” из Америки просто потому, что не мог найти наше издание — оно давно распродано), я понял, что шутки кончились. И хоть я хорошо знаю (об этом я даже писал в предисловии к своей книге), что английский язык очень-очень трудный, особенно для тех, кто его не знает, — я отважился взяться за перо.

Итак, я пишу вам, джентльмены, чтобы поздравить — и вас, и себя — с этим прекрасным изданием и задать вам несколько неизбежных вопросов.

Могу ли я надеяться, раз книга напечатана достаточным тиражом, чтобы и на мою долю достались несколько экземпляров? Был бы весьма признателен.

Были ли в прессе какие-нибудь отзывы на “русского Пуха”? Очень бы хотелось с ними ознакомиться.

Откликнулся ли хоть один читатель на мою просьбу, помещенную в конце книги? (Ведь вы присоединили к ней свой адрес.)

Я искренне надеюсь, что ваше издание будет иметь успех. В случае чего — шлите остаток тиража — до последнего экземпляра — к нам. Наш книжный рынок буквально жаждет.

Искренне ваш...”

* * *

И спустя без малого три месяца (в декабре) я получил от президента компании, мистера Эллиотта Б. Макрэя, ответ: письмо и тяжелую бандероль.

В бандероли были все книги Милна, имевшие отношение к Пуху и Кристоферу Робину, и две замечательные книги стихов (“WHERN WE WERE VERYYOUNG” и “NOW WE ARE SIX”), и множество изданий Пуха — и черно-белых, и цветных, и в одном томе, и в двух томах, и в кассетах — разумеется, на английском, — и был даже перевод “Пуха” на латынь — “WINNIE ILLE PU”, — где он был изображен в облачении римского легионера, с коротким мечом в левой лапке: все, что было издано “Даттон-Пресс”.

Лишь одно издание там, увы, отсутствовало... То, которое меня интересовало больше всего. Хотя я и ожидал, что издательство не захочет “дать мне в руки козырь”, я был несколько разочарован.

Зато там был — очень обрадовавший меня — проспект выставки, устроенной издательством.

Я впервые увидел “в натуре” героев книги, которая была мне так дорога...

В 1947 году мистер Макрэй побывал в Англии, познакомился с четой Милнов и пригласил все игрушки Кристофера Робина в гости, в Америку. Предполагалось, что они совершат турне по большим городам страны и встретятся там со своими многочисленными поклонниками.

Перед отъездом Милн снабдил их собственноручно написанным “Свидетельством о рождении”, чтобы ни у кого не было сомнений, что это именно те самые игрушки — обитатели Зачарованного Леса, друзья Кристофера Робина.

“СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ

Когда писались первые истории о Винни-Пухе, в Детской обитали только три зверушки — для гостей игрушечные, не более, но для ее хозяина — весьма и весьма живые. Это были Пух, Пятачок и Иа-Иа. Пух был подарком к первому Дню рождения, Иа-Иа рождественским подарком (несколько месяцев спустя), а Пятачок, чье прибытие не датировано, был даром незнакомца, который нередко обращал на улице внимание на маленького мальчика, гулявшего с няней, и иногда останавливался и вступал с ним в беседу.

С этими тремя героями (плюс воображаемые Сова и Кролик) повесть началась; вскоре последовали прибавления семейства — в лице Кенги (с Крошкой Ру в сумке) и Тигры. Надо признаться, что новоприбывшие были весьма тщательно выбраны — с мыслью не только доставить максимальное удовольствие читателю, но и подарить новое вдохновение летописцу их приключений.

Пятеро этих зверушек отправляются с визитом в Америку в надежде, что некоторые из тех, кто читал о них, будут рады с ними встретиться. И конечно, каждый участник встречи сразу их узнает — ведь на иллюстрациях к книгам о Пухе они были нарисованы с натуры. Шестой герой — Крошка Ру — находится, как полагают, где-то в Сассексе, более точный адрес неизвестен. Щенок, присоединившийся впоследствии к обществу, как-то взял его с собой на прогулку и оставил в дупле дерева, откуда бедняжку извлекли лишь год спустя. Но страсть к приключениям уже овладела им, и вскоре он опять исчез — при содействии вышеупомянутого песика или нет, — на этот раз неведомо. Щенок этот был из тех дружелюбных, но неуравновешенных созданий, которым необходима компания, и если по физиономии Пятачка сразу видно, что он знавал лучшие дни, то это были дни до того, как пес присоединился к обществу. Почему Пух и Иа-Иа выглядят усталыми от жизни — объяснять, думается, не надо. Время наложило на них свою руку еще в 1921 году. Это очень давно...

Подписано

(А. А. Милн)”.

Завершив свое турне — оно продолжалось добрый десяток лет! — они поселились в приемной издательства, на восьмом этаже дома №201 на Парк Авеню, в самом центре Нью-Йорка, в ярко освещенной витрине, вделанной в толстую стену. Там они принимали посетителей со всех концов Соединенных Штатов, да и из-за границы, явно наслаждаясь своим статусом литературных знаменитостей и уверенные, что этот новый дом они обрели навсегда.

(Когда мне удалось наконец поехать в Америку — на писательский семинар в Айове — в конце 1985 года, я очень рассчитывал их повидать. Увы, приехав в издательство, я уже никого из них не застал. Хотя после смерти Милна (в 1956 году) издательство “Даттон” приобрело игрушки и устроило их в своеобразном музее, им не суждено там было оставаться. У них, как и у издательства, появился новый хозяин, и о том, где они находятся, я узнал лишь много лет спустя.)

На память о визите в издательство у меня осталась лишь фотография, которую сделал старинный его сотрудник —
м-р Грэхем...

Было в этой бандероли еще множество вырезок из англоязычных газет — от Нью-Йорка до Гонконга! — опубликовавших интервью мистера Макрэя по случаю выхода русского Пуха.

В интервью говорилось (цитирую по “Нью-Йорк Таймс” от 23 августа 1967 года): “Наконец-то я возместил убытки, причиненные моими русскими друзьями”, — сказал вчера мистер Эллиот Бич Макрэй, президент компании “Даттон”, гордо поглаживая экземпляр русской книги.

“Долгие годы они перепечатывали наши книги, не обращая ни малейшего внимания на копирайт. Они не просили разрешения и на перевод “WINNE-POOH”. Но они сделали хорошую работу, и мы сфотографировали их издание и теперь наконец можем вернуть часть своих потерь”.

Далее сообщалось, что многоопытный м-р Макрэй (он одиннадцать лет имел дело с советскими издателями) подверг русское издание экспертизе, прежде чем принял решение опубликовать его.

“Я хотел быть абсолютно уверен, что в русском тексте нет скрытой коммунистической пропаганды”, — заявил он”.

Тогда я не дочитал заметку до конца и только теперь узнаю, что м-р Макрэй был американским издателем, посетившим Советский Союз после Второй мировой войны, чтобы приобрести права на публикацию романа Дудинцева “Не хлебом единым”, что он опубликовал солженицынский “Один день Ивана Денисовича” и т. д...

Я слишком спешил прочесть его письмо.

Письмо было большое, подробное, на двух страницах. Приводить его перевод не буду.

Не хочу повторений: вышеприведенная заметка “Нью-Йорк Тайс” и мой ответ, приводимый ниже, дают полное представление о его содержании. Хотя— если быть честным до конца — сейчас я бы написал кое-что по-другому...

“Комаровка, 18 декабря 1967.

Дорогой мистер Макрэй,

благодарю Вас за любезное письмо и за все присланное. Особенно приятно было познакомиться с “WINNIE ILLE PU” — античный наряд ему необыкновенно к лицу! — и узнать о судьбе подлинных игрушек Кристофера Робина, которую Вы так счастливо устроили. Это поистине очаровательная идея: она делает Вам честь и лишний раз подтверждает, что мне выпало нечастое удовольствие встретить не просто издателя-коммерсанта, но и друга литературы, человека, лично заинтересованного в ее судьбах, словом, литературного деятеля, к каковым я и себя смею причислять.

Именно эта уверенность мешает мне поставить здесь точку, присоединившись к старой, но превосходной мысли, высказываемой Вами, — мысли о том, что подлинное понимание не знает границ.

Скажу с откровенностью, вызванной уважением, которое внушают мне Ваша личность и деятельность: кое-что — в первую очередь отклики прессы на Ваше интервью — наводит скорее на грустные размышления о том, знает ли границы непонимание...

Но Бог с ней, с прессой, хотя я и узнаю из нее факты, о которых, пожалуй, предпочел бы остаться в неведении. Ведь и само Ваше письмо отвечает на вопросы, которых я не задавал, ставит проблемы, которых я не затрагивал, между тем как поставленные мною вопросы остаются без ответа, — и я невольно начинаю думать, что мой английский еще хуже, чем я опасался. Вот почему на этот раз я пишу к Вам по-русски.

Я — не чиновник, не официальное лицо и даже не издатель, а всего лишь писатель. Много это или мало — дело другое, но, думаю, Вы согласитесь со мной: претензии ко мне могут быть лишь чисто литературные.

К счастью, упреков такого рода я от Вас не слышу. Но не кажется ли Вам в таком случае, что основания для претензий могут быть скорее у меня?

Ведь и за то, что не были произведены расчеты с “Milne estate”, и за то, что, по словам одного из журналистов, “ВИННИ-ПУХ” стал “пешкой в международной литературной войне”, я столь же мало могу нести ответственность, как и сам Пух. Но если упоминание моего имени в связи с подобной газетной шумихой, хотя оно и неприятно мне, я могу не
принимать всерьез, то упрек из Ваших уст, из уст друга
А. А. Милна, опытного издателя, к тому же знающего положение дел у нас, больно задевает меня своей несправедливостью.

Между тем моя писательская совесть чиста. Я ни в чем не виноват ни перед наследниками А. А. Милна, ни перед его наследием. Более того. В глубине души я даже верю, что автор одобрил бы сделанное мною, если бы мне выпало счастье с ним встретиться, подобно тому как в свое время К. Грэхем одобрил работу самого Милна над его “Wind in the Willows”. Припомните милновское предисловие к книге Грэхема, этот маленький шедевр, — и Вы поймете, что я имею в виду1.

(Не могу не заметить в скобках, что меня чрезвычайно позабавило предположение (приписываемое прессой Вам) о возможности “красной пропаганды” в русском тексте “Винни-Пуха”, рад душевно, что ваши эксперты рассеяли все сомнения на этот счет.)

“Винни-Пух” не стал бы одной из любимых русских книг; имя его английского автора не стало бы широко популяр-
ным в России, если бы я в чем-то погрешил против духа
А. А. Милна. Как писатель, как переводчик я сделал все, что было в моих силах. И — каково бы ни было мое географическое, юридическое или всякое иное положение — я чувствую, что сделал не только, пользуясь Вашим выражением, “хорошую работу”, но и благое дело.

Мне кажется, у меня есть основания гордиться тем, что мой труд позволил миллионам новых читателей приобщиться к “Миру ПУХА” — к заслуживающей название великой книге, которую, право же, не следовало делать “пешкой в литературной войне”. <...>

И наконец. В своем письме в издательство — письме шутливом и вполне неофициальном — я, помнится, не касался никаких материальных проблем, вытекающих из факта перепечатки моей работы (если не считать таковой просьбу прислать экземпляр книги). Этим, я полагал и полагаю, я не дал Вам ни повода затрагивать наболевший вопрос о Конвен-
ции — вопрос, вовсе не входящий в мою компетенцию, — ни оснований сыпать мне соль на раны, подчеркивая и без того, увы, ясную! — мою правовую незащищенность в США. Тем не менее Вы это сделали. Зачем?

Могу объяснить это лишь одним: как мне кажется, Вы и сами почувствовали, что для своего “сведения счетов” Вы, как на грех, избрали — и в лице Винни, и в моем — самые неподходящие объекты и лишь инерция боевого задора, с которым Вы давали свое августовское интервью, помешала Вам увидеть факты в их подлинном свете.

Мое письмо, боюсь, сильно затянулось, но я предпочел показаться многословным, чем голословным. Позвольте мне в заключение еще раз поблагодарить Вас за присланные книги, в качестве скромного реванша посылаю несколько своих и шлю Вам самые теплые пожелания вместе с новогодними поздравлениями.

Искренне Ваш

Борис Заходер”.

На этом наша переписка и закончилась.

Когда об этой истории узнали в “Литгазете”, редакция, естественно, немедленно выступила в защиту интересов... Думаете, моих? Надеюсь, что вы не так наивны. Разумеется, интересов родного государства. “Литературка” выражала скорбь по поводу того, что вот иностранный издатель получает прибыль, которую могли получить “мы” (кто эти “мы”, надеюсь, читателю ясно), если бы наши издательства и “Международная книга” сообразили сами наладить торговлю “Винни-Пухом” за рубежом...

Повторяю: когда я в 1987 году побывал в издательстве, я не застал никого — ни м-ра Макрэя, ни игрушек: у издательства были уже другие хозяева, из стариков оставался один только мрачный м-р Грэхем (консультант по связям с публикой)... Он сфотографировал меня на фоне большого портрета Пуха — и это было все.

Лишь совсем недавно, обнаружив в Интернете страничку Винни-Пуха, я узнал о последующей судьбе игрушек. Они пребывали в помещениях издательства до 1969 года, когда совершили как Очень Важные Персоны (VIP) на самолете “Конкорд” перелет в Англию, где по случаю 90-летия художника Шепарда должны были украсить его выставку в Музее Виктории и Альберта. И наконец в 1987 году обрели постоянное — надо надеяться! — пристанище в Центральном детском зале Библиотечного центра Доннелла — филиала Публичной библиотеки города Нью-Йорка.

* * *

И вот наконец на Пуха обратили внимание наши мультипликаторы. Если сейчас уже почти поговоркой стало, в сущности, очень грустное наблюдение: “То, чего нет на телевидении, как бы и не существует”, — то в те времена, пожалуй, можно было сказать: “Сказка, которая не анимирована, как бы не существует вовсе”. Так что Винни-Пуху и Всем-Всем-Всем, казалось бы, предстояла блестящая карьера — ведь ими заинтересовался не кто-нибудь, а сам Хитрук. От сотрудничества с ним можно было ожидать многого. Это одаренный режиссер — я высоко ценю его “Каникулы Бонифация”, “Фильм, фильм, фильм”, “Необитаемый остров”, “Историю одного преступления”.

Как и полагается режиссеру, он первым делом стал соавтором сценария. Мы с Пухом взялись за работу с энтузиазмом. В частности, сочинили массу совершенно новых Шумелок, Кричалок и Вопилок... И надеялись, по правде говоря, что на экране появится вся книга. Ведь она прямо-таки создана для того, чтобы стать многосерийным мультфильмом. Казалось, это же сулила и выбранная режиссером форма — каждый фильм носил название книжной главы (“Глава такая-то, где происходит то-то”), как бы обещая верность книге — до конца...

Увы, мы, как говорится, считали без хозяина.

Едва работа началась, обнаружилась наша с режиссером, мягко выражаясь, “творческая несовместимость”. На первых поpax мне казалось: все дело в том, что режиссер, привыкший, естественно, к самодержавному правлению в “своих” фильмах, был недоволен, столкнувшись со сценаристом, который имел свои взгляды на будущий фильм и пытался их отстаивать.

Но вскоре выяснилось, что причины конфликта гораздо серьезнее.

Оказалось, режиссеру решительно не нравится то, что я делаю. К моему удивлению, даже Шумелки вызывали у него протест. Так как мы вскоре перешли на “соавторство по переписке”, у меня сохранились довольно любопытные доку-
менты.

В письме от 10 февраля 1969 года — шла работа над сценарием первого фильма — Хитрук пишет:

“Не могли бы Вы поправить первую песенку, поработать над ней? Особенно это касается 1-го куплета. Не обязательно напирать на то, что у Винни опилки в голове, что он — следовательно — ненастоящий, искусственный”.

Это, на мой взгляд, странное заявление меня несколько насторожило. Но за ним последовали еще более удивительные претензии. “Во втором куплете не совсем ясно, почему он боится толстеть (ведь история с кроликом будет только в следующем фильме, если вообще будет” (курсив мой. — Б. З.).

Похоже, что у Хитрука уже наклевывается решение — прекратить работу. Тем не менее режиссер продолжает давать мне ценные указания: “Одним словом, хотелось бы, чтобы первая песенка запомнилась так, как запоминается “Жил да был крокодил”. Ритм оставить прежний и прием прозаической вставки тоже оставить — это хорошо. Только одно сомнение(!): знают ли зрители, не читавшие книгу, что такое “сопелки и шумелки”?”

Не скрою — после этого письма у меня тоже возникли некоторые сомнения: не относится ли и режиссер к этой категории зрителей? Проще сказать — прочел ли он книгу?

Но это были еще цветочки.

Прошу у читателей прощения, но я не могу не привести несколько больших выдержек из письма Ф. С. Хитрука от 23  октября 1970 года, где он излагает свои взгляды на персонажей будущего фильма. Курсив всюду мой. Мне принадлежат комментарии, я же не удержался и от нескольких “!” и “?” в тексте письма.

“Хочу только предварительно договориться с Вами относительно характеров. Тут, я думаю, должно быть единство взглядов.

Пятачок ясен, как на ладони <...> Пух гораздо сложнее. Я понимаю его так: он постоянно наполнен какими-то грандиозными планами, слишком сложными и громоздкими для тех пустяковых дел, которые он собирается предпринимать, поэтому планы рушатся при соприкосновении с действительностью. Он постоянно попадает впросак, но не по глупости, а потому, что его мир не совпадает с реальностью. В этом я вижу комизм его характера и действия. Конечно, он любит пожрать, но не это главное...”

Такая характеристика Винни-Пуха меня, по правде сказать, ошарашила. Стало ясно, что хитруковский Пух, которого режиссер (несколькими строчками ниже) называет “маньяком” (!) и которого мы увидим на экране, сильно отличается от настоящего...

Но читаем письмо дальше:

“С Кроликом совсем сложно, особенно в этой главе. Его характер не задан, и ему, по существу, нечего делать. (?) В литературе свои законы, там можно не объяснять и не показывать действия. В фильме же это обязательно (!)”.

Совершив это удивительное открытие в теории литературы и заодно открыв, что если характер Пуха он и понял, то, мягко выражаясь, весьма своеобразно, а характера Кроли-
ка — вообще не заметил, режиссер бестрепетно продолжает:

“Чем занять Кролика?

Допустим, он нахватался разных сведений (начитанный очкарик и обожает сообщать их каждому встречному. Это — его страсть. Сведения могут быть самые нелепые и смешные, сколько ножек у сороконожки (36) или что-нибудь в этом роде.

Словом — маньяк, но не такой, как Пух (тот тоже не от мира сего), а совершенно иного рода (!).

О Сове нужно поговорить. По-моему, это не мудрая сова, она только считает себя мудрой (поскольку она сова) или притворяется мудрой. Иногда ей это удается, иногда нет. На самом же деле она феноменально глупа и самонадеянна. И очень обидчива. Может быть, из-за того, что недобра, а может быть, по старости”.

Выдав героям эти умопомрачительные характеристики (сказать по правде, они мне иногда казались его автохарактеристиками), режиссер оптимистически заключает:

“По-моему, может получиться неплохое трио”.

Единственным персонажем, который каким-то чудом, слава Богу, не сбил режиссера с толку, оказался ослик Иа-Иа (и все-таки, замечу в скобках, когда я смотрю фильм, меня слегка коробит каждый раз, когда “чтец от автора” произно-
сит “Bа-Bа” вместо нормального “Иб-Иá”. Мелочь, конечно, но, как говорили встарь, суггестивная. Кстати, и Ия Саввина, и Леонов соблюдают верное ударение. А где был режиссер?

* * *

Надеюсь, что после этого читателю (особенно тому, кто ознакомился с тем разделом настоящих заметок, где я говорю о своем понимании образов “Винни-Пуха”) станет ясно, что об “единстве взглядов”, о котором говорится в письме, не может быть и речи.

Я готов был с этим смириться. Смириться с тем, что по каким-то, одному Хитруку ведомым, причинам из фильмов исчез образ мальчика (хотя пошел я на это, скрепя сердце), смириться с попытками учить меня писать стихи (и самому предлагать образцы), наконец, смириться даже с тем, что режиссер всеми силами старался уйти “от действительности”, то есть от концепции книги.

Но за этой, так сказать, теоретической преамбулой шла практическая часть, которую никак нельзя было оставить без ответа.

“Теперь по очень важному и щепетильному вопросу. Хочу, чтобы и здесь у нас с Вами была ясность. Скажу откровенно, меня не удовлетворяет форма нашего сотрудничества. Не потому, что она ущемляет меня морально или материально (это вопрос не главный), а потому, что она не дает максимального результата. А результат может быть только один — хороший фильм или, по крайней мере, настолько хороший, чтобы сказать: “на лучшее я не способен”.

До сих пор у нас такого сотрудничества нет. И дело тут не только в территориальной разобщенности. Видимо, сказывается разность характеров, убеждений и вкусов. С этим уж ничего не поделаешь, каждый из нас останется при своем. Давайте хотя бы попробуем устранить некоторые предубеждения.

У меня (да и не только у меня одного) сложилось впечатление, что Вы считаете “Винни-Пух” своей книгой, причем настолько совершенной, что добавлять или изменять в ней уже ничего не нужно. Я придерживаюсь иного мнения. Во-первых, это книга не Ваша (я знаю английский и мог бы воспользоваться оригиналом), но, будь она даже Вашей, Вы должны понять, что перевод ее из литературного ряда в пластический требует серьезного переосмысления.

Как бы то ни было, нам следует трезво и по-деловому решить, как дальше работать. Я говорил так откровенно для того, чтобы избежать впредь каких-либо недомолвок и недоразумений. Нужно раз и навсегда определить обязанности и ответственность каждого из нас и выполнять эти обязанности с полной отдачей сил. Так будет лучше и для нас, и для Винни-Пуха.

С уважением

23.1.70

Ф. Хитрук.

Возможно, я в скором времени уеду месяца на два. Поэтому очень хотелось бы как можно скорее получить от Вас ответ”.

* * *

Я, как и просил Хитрук, безотлагательно ответил ему следующим письмом, где, оставив в стороне “теорию”, высказался начистоту о том, что, как мне показалось, действительно волнует моего корреспондента.

“Комаровка, 27.1.70

Уважаемый Федор Савельевич!

Получил Ваше письмо от 23-го. Должен признаться, что оно меня крайне огорчило и удивило. И не столько своим тоном и содержанием, сколько своей неясностью. Хотя Вы и призываете “внести ясность”.

Среди целого букета претензий, упреков и обид выделим главное: оказывается, Вы чувствуете себя “морально и материально ущемленным”. В чем, как, кем, чем — об этом Вы предоставляете мне догадываться.

Более того, Вы тут же оговариваетесь, что это, мол, “не главный вопрос”, а главное, дескать, в отсутствии контакта и невозможности добиться с таким соавтором “максимального творческого результата” и т.д. Но эти рассуждения, мне кажется, не вносят той ясности, к которой Вы призываете в своем письме.

Одно из двух:

Либо — как можно судить по некоторым намекам — Вас “ущемляет” самый факт соавторства со мной. Но тогда незачем нам вести переписку с обсуждением творческих вопросов. Либо — Вас (как и меня, замечу в скобках) действительно не устраивает форма нашего сотрудничества.

В таком случае следует искать приемлемую для обеих сторон форму сотрудничества, оставив в стороне неактуальную проблему об авторстве “Винни-Пуха” и Ваших познаниях в английском языке.

Мне кажется, главный источник всех накопившихся у нас недоразумений, обид и претензий — в том, что Вы для себя не решили этого, главного, вопроса.

Буду очень рад, если окажется, что я ошибаюсь. В этом случае вопрос о “форме сотрудничества” решить будет уже сравнительно легко. Требуется только добрая воля — с обеих сторон.

Можете ли Вы упрекнуть меня в отсутствии доброй воли? Думается, нет. Если припомните, распределение обязанностей при работе над первой частью было сделано по Вашей инициативе. Готовность, с которой я на это согласился, объясняется моим доверием к Вам как к художнику и пониманием Ваших прав как режиссера. С такой же готовностью, как Вы помните, я согласился и на обратный вариант, то есть чтобы сценарий 2-й части писал я. Хотя и не уверен, что таким образом мы добьемся “максимального творческого результата”. Практика показала, что максимальные результаты получаются не тогда, когда соавторы общаются лишь через секретарей и средства связи, а когда они садятся за стол и находят взаимоприемлемое решение. К этому способу работы я Вас и призывал, и призываю. Возможно, при этом выяснилось бы, что не так уж велики расхождения у нас с Вами “в характерах, вкусах и убеждениях (!)” и не столь уж “наивны” мои представления о мультипликации. А уж что дело от такой, нормальной “формы сотрудничества” сильно выиграет — в этом у меня нет ни малейшего сомнения.

Поэтому, уважаемый Федор Савельевич, давайте снимем бремя нашего творческого общения с хрупких плеч Раи Фречинской2 и с перегруженного работой Министерства связи и попробуем вернуться к испытанному старому средству — к личному контакту.

В интересах Винни-Пуха и всех-всех-всех!

Ваш (подпись)”.

Предоставляю читателю судить, есть ли в этом письме хоть какой-нибудь “casus belli”, хоть какой-нибудь повод для разрыва. Я, честно говоря, его не вижу. До сих пор.

Тем не менее вскоре наши отношения с “морально и материально ущемленным” Хитруком прекратились, о чем, как говорится, можно было только пожалеть.

Но о чем можно было пожалеть всерьез — это о том, что прекратилась и работа над фильмами о Пухе.

Конечно, для меня было ясно, что результат экранизации Пуха никак нельзя назвать стопроцентным. (Когда у меня спрашивают, как мне нравятся эти фильмы, я обычно отве-
чаю — процентов на 60—80.)

Вместе с тем не менее ясно мне, что это — все-таки — успех. Как бы ни велики были потери, понесенные книгой, эти фильмы все же сделали немало хорошего. А могли сделать еще гораздо, гораздо больше...

И поэтому жаль, очень жаль, что начатое дело не было доведено до конца. Еще печальнее, что одновременно — в силу авторитета данного режиссера и особенностей нашей страны — была отрезана возможность появления иных, более полных и, возможно, более полноценных экранизаций.

Это тем более обидно, потому что — свято место пусто не бывает — образовавшийся вакуум заполнили ужасающие изделия фирмы с торговой маркой “Дисней”. Наши с Хитруком фильмы, что бы о них ни думать, все же на порядок выше фильма Диснея: я имею в виду, конечно, первую диснеевскую ленту по “Винни-Пуху”. А перед тем, как толковать о продукции его наследников, сделаем небольшое — не очень лирическое — отступление.

* * *

ВРАГИ ВИННИ-ПУХА

“И устрица имеет врагов”, — возвестил миру наш великий учитель Козьма Петрович Прутков. Не обделила судьба и Винни-Пуха. И у него обнаружились враги.

Не сегодня сказано, что есть произведения искусства, которые судят нас, когда мы судим о них. “Винни-Пух” — одно из произведений, к которым это приложимо на все сто процентов: кто судит о нем (или его), того судит он.

Мне довелось прочесть — я даже сделал вырезку из “Нью-Йорк Таймс” (12.11.1979) — рассуждения Артура Шлезинджера-младшего, поразившие меня до глубины души. Автор дает советы по части детского чтения и с неподражаемой самоуверенностью пишет: “Я решительно вычеркиваю из списка Винни-Пуха, эту ужасающую причуду А. А. Милна, которого так полюбил мой сын, когда был маленьким, в результате подрывной деятельности няньки. Ныне я нашел книгу еще более невыносимо вычурной и снобистской, чем 20 лет назад, когда я пытался читать ее детям”.

Привожу точный перевод цитаты, дабы читатель не заподозрил, будто я сам придумал этот пример беспримерной тупости.

По своему невежеству я не знал, кто автор, и предположил только, что это рядовой самодовольный дурак. Оказалось, однако, что я ошибся, пожалуй, не меньше, чем сам рецензент: он оказался знаменитым историком, да вдобавок сыном знаменитого историка Артура Шлезинджера-старшего... Как пишет Курт Воннегут, когда героя его книги убивают (особенно жестоким и неприличным способом): “Такие дела!..”

* * *

К врагам Пуха нужно отнести и многочисленных пиратов. Особенно вредоносная разновидность их, появившаяся в 90-х годах, вынудила меня обратиться к читателям со следующим открытым письмом:

“ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПОДДЕЛОК!

К сожалению,

В силу целого ряда причин,

Несмотря на обилие строгих

И даже строжайших законов, —

В наше время немало подделок:

Фальшивой монеты,

Ложных идей,

Поддельных картин,

А особенно много — фальшивых драконов...

Это грустно отметил безвестный автор неизвестного стихотворения “О драконах”.

К сожалению, он прав. К еще большему сожалению, эта тенденция современности не пощадила ни Винни-Пуха (в высшей степени симпатичного медвежонка, ничуть не похожего на дракона), ни Всех-Всех-Всех его друзей, в том числе и меня.

Сначала — волна бесстыдного пиратства. Одно за другим по всему нашему бывшему государству, от Петербурга до Алма-Аты, от Харькова до Нукуса, стали появляться незаконные издания. Одно издательство (“Рали”) выпустило книгу не только без спросу, без договора со мной, но вообще не упомянуло моего имени... Хотя юридически (и фактически!) я являюсь автором “русского авторского варианта” книги о Пухе, чего никто и не пытался оспаривать.

Со всем этим безобразием можно было — хотя и с тру-
дом! — бороться, все это можно было — хотя и с трудом! — терпеть. Ведь, в конце концов, читатель получал подлинного русского Винни-Пуха — именно ту книгу, которая завоева-
ла симпатии миллионов и миллионов ребят. Страдал здесь один я.

К тридцатилетию Винни-Пуха (в 1990 году) я подготовил новое, полное издание книги — “Винни-Пух и многое другое”, включив туда еще два рассказа, а также все Шумелки, Ворчалки и Пыхтелки, которые Пух — то есть я — сочинил за годы жизни в России: для мультфильмов, пьес “живых” и кукольных и даже для музыкального спектакля по моей пьесе “Снова Винни-Пух” (добрые два десятка лет шел на сцене Государственного детского музыкального театра, — а может, и сейчас идет).

Обновленный Пух вышел двумя изданиями. Прошел еще год — и предприимчивые издатели (“Аста-Пресс Ltd.” при участии АОЗТ “ДИВ”) выпустили свой “первый полный перевод” (так написано в издательской аннотации). Переводчик поступил довольно просто: он заимствовал у меня все, что мог, равным образом (как смог) исказил стилистику книги и, ничтоже сумняшеся, включил в свой разухабистый текст (естественно, без разрешения) мои Шумелки, Пыхтелки и даже Сопелки под названием “переводов”. А ловкие издатели поставили знак копирайта 1991 годом, хотя книга была сдана в печать только в 1993-м.

Но это было еще что. Сейчас настал новый этап. Под маркой Винни-Пуха тискают сочинения, не имеющие с книгой ничего общего за исключением украденных у меня имен ге-
роев.

Объяснюсь. В английской книге, естественно, нет ни Пятачка, ни Тигры, ни Сашки-Букашки и, главное, нет Вин-
ни-Пуха. И звучание имени медвежонка — Уинни-тзе-Пу, и смысловое наполнение его совсем иное. Все эти имена придумал я.

Так вот, издательство “Кристина & Со”, пользуясь пробелами в нашем законодательстве, не постеснялось выпустить книжонку под названием “Винни-Пух. Веселые истории”. Оказывается, ее “придумал Сергей Иванов”. Судя по всему, действительно, придумал — настоящим Винни-Пухом это изделие и не пахнет. Только имена те же...

Свистнул их у меня Сергей Иванов.

Спросите — зачем было красть имена? Затем же, для чего на бутылки с разной отравой лепят этикетку марочного коньяка: чтобы сбыть свой гнилой товар. ВИННИ-ПУХ для этих деятелей — всего лишь торговая марка, обеспечивающая сбыт.

Ловкачи-издатели только начинают свою плодотворную деятельность. Поэтому читателям — всем, кто хочет познакомиться с подлинной книгой о Винни-Пухе, — я настоятельно советую держать ухо востро.

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПОДДЕЛОК!

Борис Заходер.

Апрель 1994”.

* * *

Нет нужды говорить, что письмо это так и не было опубликовано. Правда, совет мой, с одной стороны, запоздалый, с другой — стал тысячекратно актуальнее. Ведь тем временем нахлынула новая волна бесстыдных фальсификаций. И это была уже не просто волна, а целый потоп или нечто, на порядок (или несколько!) более вредоносное. На смену кустарным российским подделкам явились продукты мощной американской кинопромышленности, при услужливом содействии наших телекомпаний заполнившие все отечественные телеэкраны...

Публикация Г. Заходер.

Версия для печати