Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2002, 3

«Мы старые поэты»*

(О Леониде Мартынове и Семене Кирсанове)

Сейчас уже трудно сказать точно, когда, где и при каких обстоятельствах произошло знакомство двух поэтов — омича Мартынова и одессита Кирсанова. Скорее всего они встретились в Москве в середине тридцатых годов. У Кирсанова к тому времени была московская прописка, несколько изданных книг, опыт творческого содружества с Маяковским. Мартынов, отбыв три года ссылки на русском Севере, вернулся в отчий дом. Его знала литературная Сибирь. Он довольно часто появлялся в столице, жил у друзей, изредка печатался в московских журналах. Их встреча, возможно, состоялась на какой-нибудь писательской конференции или в редакции одного из журналов-толстяков. Судьбы поэтов складывались по-разному: счастливо у Кирсанова и драматично у Мартынова. Еще в 1928 году Леонид Николаевич потерпел неудачу (по не зависящим от него причинам) с изданием поэтического сборника в Новосибирске. Чуть позже в московском издательстве “Молодая гвардия” затерялась рукопись рассказов, почти готовая к публикации. Единственная книга в столице — серия очерков “Грубый корм” (1930), рассказывающая о социалистическом строительстве в Западной Сибири. Не окажись Мартынов арестованным по делу “Сибирской бригады” в марте 1932 года, творческая биография могла сложиться иначе. Теперь же ему приходилось бывать в Москве на правах провинциального гостя, того самого “прохожего”, которого нигде не ждут, как “не слишком желанного” и ни на кого не похожего.

В юности Мартынов отдал дань революционной агитке, годной на потребу политической конъюнктуре. Но затем характер его творческих исканий меняется, поэт все больше тяготеет к лирико-философским обобщениям. Так, например, сюрреалистический пейзаж знаменитой “Реки Тишины” свидетельствует о крепнущем поэтическом мастерстве талантливого сибиряка. Уже тогда, на излете двадцатых, Мартынов заметно выделяется среди поэтов своего поколения. Литературный современник, ставший “писателем слов и сочинителем фраз”, вызывает горькое сожаление Мартынова.

Тридцатые годы — новая страница в жизни всей страны. Ему снова, как в ранней молодости, приходится писать “ясные прямые стихи... с заранее обдуманными намерениями”1. Это получалось слабовато, натужно, ибо он привык сочинять “как попало”, то есть по вдохновению, а не по расчету. Стиль эпохи определял не Пастернак и даже не Тихонов. Державное советское мироощущение идеально выражали песни В. Лебедева-Кумача, М. Исаковского, стихи Д. Алтаузена, А. Суркова, С. Михалкова. Несметное количество рифмованной продукции посвящалось романтической мифологизации гражданской войны, ее славным героям. В потоке “оборонных” стихов популярны здравицы в честь пограничников, “лихих моряков”, летчиков. Стиль эпохи — бодрость, патриотизм, счастье мирного созидательного труда.

Давайте споем на просторе,

Где ветер бушует вокруг,

Про счастье большое, как море,

Про наших любимых подруг.

                                 (Алтаузен)

Если ты песню о счастьи поешь,

Если по трудной дороге идешь, —

Знай, ты идешь не один, а вдвоем:

Имя заветное —

В сердце твоем!

                                 (Михалков)

Споем же, товарищи, песню

о самом родном человеке,

О солнце, о правде народов —

о Сталине песню споем.

                                 (Исаковский)

Ну как не запеть, если все впереди

И дорога пряма и светла,

Ну как не запеть, если ждут на пути

И любовь, и большие дела?

                                 (Лебедев-Кумач)

Не будем упрощать ситуацию: искренность в сочетании с заранее обдуманными намерениями гарантировала большой успех авторам духоподъемных здравиц. При всем желании Мартынов не умел петь так сладко. Казалось, спасительная возможность не выпадать из современности появилась у него в жанре поэмы: он печатает в начале тридцатых годов несколько вещей на актуальные темы — “Торгуй, Двина!”, “Патрик”. Опять неудача.

Ощущение вымученности не покидает и при чтении антифашистской поэмы “Зима”, написанной, вероятно, по возвращении из ссылки и оставшейся — за вычетом отдельных фрагментов — неопубликованной2. Основу сюжета составляет рассказ зимы-меховщицы о впечатлениях, которые она вынесла из посещения гитлеровской Германии. На карнавале нацистов гостью шокируют брутальные “рубаки-усачи”, требующие для себя “воинственных нарядов”3. В городском киоске зима видит, что кроме разных мелочей там продаются “железные для пыток башмачки, и свастики индийские значки, и вольнодумцев размягченный мозг”. Столкнувшись на карнавале с горбатым фашистским министром, зима слышит в свой адрес угрозу:

— Ты нос не смей в политику совать!

Не то прикажем стерилизовать.

Кульминация вакханалии — костер из книг.

И пепел книжный в горло мне проник,

Глаза слепил, жег губы и язык...

Он, этот пепел, был как кровь багров.

Вскричала я: — Вам не хватает дров?

Вы дров не заготовили на осень?

Но истопник мне отвечал, суров:

— Черт их возьми! Нам шелест книг несносен!

Мы и писак в костры однажды бросим,

Коль пишут так они, как мы не просим!

Творческая удача пришла к Мартынову, когда им овладело “чувство истории”. Серия сюжетных исторических поэм на темы прошлого Сибири обратила на себя внимание литературной общественности. Первая публикация — “Правдивая история об Увенькае” — состоялась в апрельском номере журнала “Сибирские огни” за 1937 год. И уже в следующем году Семен Кирсанов прочитал ее на декаднике поэтов в московском клубе писателей. Поэма, как отмечалось в прессе, была “горячо встречена присутствующими поэтами”4. Кирсанов, похоже, взял на себя благородную миссию покровителя литератора-омича. Он споспешествовал продвижению произведений Мартынова на страницы московских журналов. Из письма критика А. Тарасенкова исполняющему обязанности редактора “Знамени” Вс. Вишневскому от 14 декабря 1938 года: “Поэма Л. Мартынова “Искатель рая” передана мне С. Кирсановым с горячей рекомендацией. Вещь эта действительно незаурядная, и я всецело стою за то, чтобы ее напечатать в
№ 2. Автор несколько лет тому назад, по словам Кирсанова, был репрессирован, отбыл срок высылки, сейчас — полный советский гражданин. Живет в Омске. Печатается в “Сиб. огнях”, “Новом мире” и др. Думаю, что вещь надо взять”5.

Возникает вопрос: почему именно Кирсанов? Кроме взаимных личных симпатий поэтов скорее всего сближали родственные творческие установки. В литературной родословной Кирсанова и Мартынова при ближайшем рассмотрении очевиден один общий исток — футуристический. Футуризм был знаменем юноши Мартынова, у Кирсанова “будетлянство” выражалось в суперреволюционном лефовском обличьи. Маяковский не без основания видел в талантливом одессите своего ученика, называл его прекрасным поэтом. “Есть действительно один молодой человечек, которого Леф создал, этот молодой человечек — Кирсанов”6. О Мартынове можно сказать, что он тоже генетически близок Маяковскому, хотя и не так явно, как Кирсанов.

После гибели Маяковского Кирсанов принял поэтическую эстафету “агитатора, горлана, главаря”. На Первом съезде писателей он страстно защищал от Н. Бухарина социальную лирику и лирическую публицистику, нужную и девушкам, и делу социализма. Наша поэзия, говорил Кирсанов, “призвана раструбить октябрьский гул по всему миру и быть боевым барабанщиком, трубачом за дело Ленина и Сталина”7.

Сам Кирсанов довольно громко барабанил на разные темы, не чураясь рекламных текстов, агиток, “чекистских маршей” и проч. Он был стопроцентно советским по меркам своего времени и в точном смысле этого слова. Достаточно типичной для литературы середины тридцатых годов выглядит антифашистская поэма “Война — чуме!”, созданная Кирсановым в форме политической сказки с элементами лубка и агитплаката. Аллегорический сюжет поэмы — нашествие на советский дом зараженных чумным ядом нацистских крыс. По отбору жанрово-композиционных приемов сказка Кирсанова близка мартыновской “Зиме”: поэты мыслили однородными архетипическими категориями.

Начавшаяся вскоре война, не сказочно-условная, а вполне реальная, вновь подтвердила общность их творческих устремлений, о чем убедительно свидетельствуют лубочные поэмы “Заветное слово Фомы Смыслова, русского солдата” (Кирсанов) и “Сказ о Ферапонте Петровиче Головатом” (Мартынов). В эти годы укрепляются и личные дружеские связи поэтов. В письме Илье Сельвинскому от 29 апреля 1945 года Кирсанов писал: “Ко мне ходит Мартынов, он дико талантлив, умен и поэт. Судьба у него невеселая, плохо быть бездомным на 40-м году жизни. Я все делаю, чтоб добыть ему жилье, и это с трудом, но удается. А сейчас он ночует по знакомым”.

Сохранилось два мартыновских инскрипта на книгах, подаренных Кирсанову. На стихотворном сборнике “Лукоморье”:

“Семену Кирсанову в знак дружбы, от всей души. 1/V-45
М. Леонид Мартынов”.

На сборнике “Стихи”, изданном спустя много лет:

“Дорогому Семену Кирсанову от всей души и всего сердца. 21/II-56 М. Леонид Мартынов”.

В послевоенное десятилетие Кирсанов остается таким же плодовитым и благополучным, как прежде. Мартынова перестают печатать. Стихи с заранее обдуманными намерениями, которые так легко, изящно сочинял Кирсанов, практически исчезают из жанрово-тематического репертуара Леонида Николаевича. Являясь лирическим поэтом по преимуществу, он особенно остро чувствует свою полную несовместимость с агитпропом. В Кирсанове же ценит прежде всего неиссякаемую тягу к словотворчеству, к поэтической выдумке. Действительно, чувство формы было в высшей степени присуще последователю Маяковского. Стихотворная техника Кирсанова выгодно отличалась от гладкописной манеры многих пролетарских и комсомольских поэтов. Как писал критик И. Гринберг, “с виртуозным щегольством, с неистощимой изобретательностью он конструировал разнородные фонетические композиции”8.

Ты боярышня моярышня

мне щебечешь — я твоярышня.

ты щебечешь я тебечу

я земляк воробичу

птиц летящих нам навстречу

тебетанью научу.

                                 (“Тебетанье”)

Кирсанов мастерски владел всеми игровыми приемами, не избегал и “поэтического озорства”, по собственному определению. Ему удавалась детская наивная интонация, благодаря которой читатель мог поверить в существование забавных “никудариков” или черномазых “Телефон Телефоновичей”. Футуристический тезис о “самовитом” слове обретал в жизнерадостной лирике Кирсанова реальное художественное воплощение.

Серый жесткий дирижабль

ночь на туче пролежабль,

плыл корабль

среди капель

и на север курс держабль.

Он плывет в большом дыму

разных зарев перержавленных,

кричит Золушка ему:

— Диризяблик! Дирижаворонок!

Он, забравшись в небовысь,

дирижяблоком повис!

                                 (“Глядя в небо”)

Внимательное чтение способно выявить некоторые стилистические совпадения в творчестве наших известных поэтов. Оба, конечно же, осознавали степень взаимной близости, в то же время нисколько ее не гиперболизируя. Каждый из них был по-своему оригинален и неповторим в мире Слова.

18 сентября 1956 года в Центральном Доме литераторов состоялся вечер, посвященный 50-летию Кирсанова. В адрес юбиляра Мартынов отправил дружеское приветствие, отчетливо выразив мысль о новаторском характере поэзии Кирсанова, ее месте в современной литературе. Жанр подобных поздравлений имеет свои законы, и Леонид Николаевич им следовал. Однако послание Кирсанову имело не только юбилейную направленность. С необычайным достоинством Мартынов декларировал свое понимание роли поэта в сложнейшем социуме ХХ столетия.

“Дорогой Семен Исаакович,

сегодня, здесь, в Ваш адрес сказано немало прекрасных, добрых слов. И когда я слушал эти слова, я все время вспоминал Ваши слова. Слова о словах.

“Есть слова разящие и грозящие, обрывающие и убивающие, ждущие и жгущие, пирующие и целующие, губящие и любящие, слова, как лекарственная трава, слова, как еще не открытые острова...”

Слова, как еще не открытые острова, слова, как в пустыне приснившаяся листва, — это слова Вашего поэтического словаря. Он, этот словарь, нов, свеж и своеобразен, что и приводит в недоумение и ярость формалистов, то есть производителей и потребителей условно-литературных штампов. Такие штампы Вам органически чужды. Новизна и неповторимость — свойства Вашей поэзии. Вы самобытны и современны. И если некоторые наши критики, люди малоосведомленные, говорят о какой-то Вашей особой зависимости от Маяковского, то, насколько я понимаю, тут имеется в виду главным образом графический рисунок Ваших стихов, эта самая лесенка. Но уж если говорить об этой самой лесенке, то надо установить, куда она, собственно, ведет — вперед или назад. Подражателей она ведет назад, вниз; продолжателей — вперед, ввысь! Конечно, Вы, как всякий настоящий поэт нашего времени, являетесь в какой-то мере продолжателем Маяковского, но что значит быть продолжателем? Это, прежде всего, значит: быть старше. И тут дело, конечно, не в соотношении Вашего возраста с возрастом Маяковского и не в пятидесяти годах Ваших, которые мы сегодня здесь отмечаем. Дело тут в ином. Легче всего я могу сказать об этом стихами, которые однажды написал. Вот они:

О вы, которые уснули

Меж двадцатью и сорока

От зелья, от петли, от пули,

Елея или коньяка,

Но, Лермонтов, Есенин, Шелли

И Сирано де Бержерак,

Я спрашиваю: неужели

Я старше вас?

                                 Да, это так!

И каждый, кто своей рукою

Коснулся этого пера,

Чтоб больше не иметь покою,

Тот должен знать — она стара,

Та истина, что в самом деле,

Будь моложав ты или сед,

Ты старше Данта, старше Шелли

И Байрона, и Руставели...

Ты старше, если ты — поэт!

Старше. И не возраст, не чины и звания и не юбилейные даты, а само Время обязывает нас быть старше тех, кто были до нас. Время, оно всегда, конечно, было по-своему сложно и требовательно. Но нет сомнения, что оно становится все сложней, все требовательней, все [более] обязывающим. “Мир возмужал, он не ребенок ныне”. Слово за ним. И мастерам слова, художникам слова порой очень не легко и не просто находить и провозглашать это слово. Но порой и находим. И провозглашаем! И всецело разделяем Вашу надежду, Семен Кирсанов, дожить до превращенья слова “работать” в слово “дышать”, до исчезновения таких слов, как “ложь”, или “грязь”, или “дурак”, или “мразь”, и до появления таких слов, каких мы не можем еще угадать. Да! С прекрасной мечтой вступаете Вы во вторую половину своего первого и нашего общего ХХ-го века.

От всей души приветствую Вас и желаю Вам удачи, дорогой друг!

Леонид Мартынов”9.

Товарищеские отношения поэтов сохранялись и в последующие годы. Многое тогда уже изменилось и менялось на глазах. У нового поколения читателей появились свои кумиры, некоторые обладали истинным талантом. А что же “старики”? От имени лучших, оставшихся молодыми в душе, Мартынов провозгласил в начале шестидесятых задорную инвективу.

Мы

Старые поэты,

Нас по счету

Не меньше, чем поэтов молодых.

От нас никто не требует отчета —

Ни от морщинистых, ни от седых.

Мы

Старые слова

Перебираем,

Что повторяли много-много раз,

И иногда мы будто умираем,

И на мгновенье забывают нас.

Но

Между тем

Мы часто воскресаем

И старые основы потрясаем!

Сергей ПОВАРЦОВ

г. Омск

* За предоставленные материалы для этой статьи выражаю благодарность сыну поэта С. И. Кирсанова — Владимиру Семеновичу Кирсанову. — С. П.

1 Л. М а р т ы н о в, Стихи и проза. — «Сибирские огни», 1990, № 6, с. 172.

2 Машинописный экземпляр поэмы «Зима» хранится в РГАЛИ. Ф. 631, Оп. 9. Ед. хр. 1 (фонд ССП).

3 Разработку мотива милитаристских нарядов см. в стихотворении Мартынова «Нюренбергский портной» (1938).

4 С. М и х а й л о в, Поэты Сибири. — «Литературное обозрение», 1938, № 9, с. 14.

5 РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 2. Ед. хр. 1097. Л. 447. Несмотря на заверения А. Тарасенкова, что поэма «окончательно принята редакцией» и будет напечатана в пятом или шестом номере, этого не произошло. В сдвоенном номере журнала за май-июнь 1939 года была опубликована поэма К. Симонова «Суворов», а «Искатель рая» вошел в сборник Мартынова «Стихи и поэмы» (1939), изданный в Омске в начале лета.

6 Владимир М а я к о в с к и й, Полн. собр. соч. в 13-ти томах, т. 12, М., 1959, с. 337 (из выступления на диспуте «Леф или блеф?»).

7 «Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет», М., 1934, с. 525.

8 Семен К и р с а н о в, Собр. соч. в 4-х томах, М., 1974, с. 7.

9 Из личного архива В. С. Кирсанова.

Версия для печати